Возьми меня домой

— Чимин~а, — капризно зовет Юнги, забавно свешиваясь головой вниз с дивана и удерживая книгу над грудью на вытянутых руках, — Хе-о-н! — Ну что? Что такое? — ворчливо отзывается тот из кухни, в которой расположился с ноутбуком за столом и где теперь вот уже полчаса пытается расписать предстоящие расходы, убедиться в том, что денег на все хватает. Цифры путаются, складываются вместо того, чтобы вычитаться. И хочется позорно заскулить, закрыв лицо и голову руками. — Поставь чайник, пожалуйста. Чимин молча выполняет просьбу и садится обратно за ноутбук, вновь принимаясь составлять счета. Он погружается в это и даже не замечает тихих шагов, лишь вздрагивает от прикосновений. Юнги мягко гладит его по плечам, щекочет кожу шеи, ведет руками вниз к груди, прижимает спину к своей груди. Ничего не говорит, но в его молчании все равно чувствуется много вопросов. — Пытаюсь понять хватит ли мне денег на все. Когда работал, откладывал с зарплат и авансов на этот период беспомощности да перечисления бывшего сюда же перекидывал, но он перестал скидывать деньги, так что придется в чем-то себя ограничить. А ведь совсем недавно пытался меня вернуть… на ребенка ему плевать как было, так и есть. Мне Минджун не нужен, — Чимин молчит пару секунд, нервно улыбается, — деньги его не помешали бы, но… не знаю. Боже, что я несу, — он стонет сдавленно, закрывает лицо ладонями, обрывая бормотание. Юнги все так же молчит, но теперь утыкается в макушку губами, вздыхает едва слышно и поворачивает к себе лицом, безмолвно становится на колени, чтобы Чимину не нужно было задирать голову, накрывает пальцы своими ладонями, удерживает зрительный контакт с глазами, на которые набежали слезы, и мягко гладит по румяной щеке подушечками пальцев. — Все будет хорошо, хен, я обещаю. Чимину бы поспорить, ведь такое обещать нельзя, Юнги просто не в силах знать, что впереди, но в груди разливается тепло от уверенного взгляда, призывающего верить. — Давай лучше выпьем чая, м? А то я свихнусь с этими кислотами, а ты со своими денежными подсчетами. — Давай. Юнги оставляет быстрый поцелуй на губах и отходит заварить клубничный чай, с которым теперь идет твердая ассоциация именно с ним, едва слышно мурлыкая себе под нос какую-то мелодию. Чимин лишь наблюдает за его чуть ссутуленной фигурой, вслушивается в пение, и наконец-то расслабляется, неуверенно прислушивается к мягкой надежде. *** День начинается, откровенно говоря, паршиво. Чимин просыпается от того, что ему ужасно жарко и пока открывает окно, ударяется локтем о детскую кроватку, сдавленно шипит от несильной, но неприятной боли. Яичницу он умудряется пересолить да так, что есть ее становится просто невозможно, а готовить завтрак заново у него не остается времени: ему нужно через час быть в больнице, чтобы пройти обследование и узнать дату, в которую его положат на сохранение. Все-таки уже седьмой месяц идет, нужно быть максимально осторожным. Уезжать даже на время из дома в холодную палату не хочется, но Чимин настраивает себя на то, что это необходимо. Его передергивает при мысли о рождении ребенка без врачей. Организм, конечно, знает, что делать нужно, и вообще раньше же справлялись как-то (или как там аргументируют адекватность таких родов?), но все же это слишком опасно и для него и для ребенка. А им обоим нужно оставаться живыми и здоровыми. Чимин вдыхает полную грудь воздуха и тут же давит желание поморщиться от того, как ткань неприятно трет чувствительные соски. Молозиво должно совсем скоро пойти, грудь набухает и чуть побаливает. Не обращать внимания на это не получается дискомфорт постоянно присутствует фоном. Это утомляет, но деться некуда, остается лишь терпеть. В конце концов, оно должно было раньше появиться, но из-за стресса был риск вообще потерять молоко, так что таким неприятным ощущениям нужно только радоваться (хотя и не хочется). Тянет к Юнги, вдохнуть его запах, пожаловаться на жизнь и просто обнять, неловко прижавшись большим животом. Просто спрятаться в руках. Ему страшно. Роды приближаются неумолимо, и предстоящая боль пугает. В голове мечутся мысли, начинающиеся с «а что если» и заканчивающиеся чем-то далеко не радужным. В целом, будущее выглядит пугающе. Уверенность в том, что Юнги останется рядом, стремительно тает. Мысли об этом отвлекают весь путь до больницы. В себя Чимин приходит только, когда останавливается у двери кабинета врача. Он пару раз вдыхает и выдыхает перед тем, как войти внутрь. Сердце в груди бьется мелко-мелко. Но оно тут же успокаивается стоит оказаться в знакомой обстановке. — Здравствуйте. — Здравствуйте, Чимин-щи, проходите. А дальше все по знакомой схеме. Он ложится, чтобы дать доктору сделать УЗИ, и замирает, рассматривая ребенка на экране. Ему совершенно непонятно, какие проблемы можно обнаружить и как, но глядеть на малыша и представлять его в своих руках доставляет удовольствие. — Ну что ж, проблем я не вижу, мальчик здоров, все хорошо… Можете одеваться. Чимин с трудом садится, поправляет одежду. Ждет, когда врач закончит с заполнением бумаг. — Жалобы есть? — бормочет, не отвлекаясь от документов. — Разве что грудь побаливает, — отвечает Чимин, почесывая кончик носа. — А, это… это нормально. Можете попросить вашего альфу сделать вам массаж, должно помочь, — наконец доктор заканчивает что-то писать, поднимает взгляд. — Вас положут на сохранение через четыре недели, список того, что нужно взять я вам написал. Всего доброго. Чимин принимает листок в руки, но пробегается по написанному уже в коридоре и чувствует резкую потребность оказаться рядом с Юнги, но ничего другого кроме как пойти к нему в школу ему в голову не приходит. Уроки заканчиваются через три часа, а значит есть время на дорогу. Он даже не станет домой заезжать, сразу поедет к школе, только скоротает часик в парке неподалеку и потом отправится за дозой солнечного света. Спасется от тоски и тревоги. *** Картина, которую видит Чимин, делает день еще хуже, чем он был. Юнги смеется задорно в кругу знакомых, а потом в один миг оказывается на руках одного из высоких парней, его кружат, а он лишь задорно смеется да кричит притворно недовольно: — Хен! В груди просыпается что-то тревожное, царапающее сердце. Ему просто хотелось увидеть того, кто делает дни лучше, успокоиться, но в итоге он лишь почувствовал себя ненужным. И все мысли, что грызли его последние недели, накатывая, словно цунами, обрушиваются на него. Чимин пытается незаметно уйти и привести себя в порядок, выдрать сомнения и страхи из сердца, чтобы не мешать Юнги веселиться с друзьями, но тот его замечает, машет рукой, ярко улыбаясь, от чего в груди, противореча неясной горечи, сладко щемит, и подходит к нему. — Привет — здоровается, сияя теплым ласковым взглядом, от которого Чимину становится не по себе. Его теперь раздражает ласка и нежность в любимых глазах, он ей не может поверить. — Ты за мной? — За тобой, — выходит как-то холодно, но он растягивает губы в улыбке, чтобы сохранить иллюзию покоя. Юнги внимательно смотрит на него пару секунд, потом машет рукой на прощание кругу каких-то парней, среди которых Чимин узнает Сокджина, пристально следящего за ними. Он слушает веселый щебет про хвалу учителей и даже оттаивает, наполняясь гордостью за свое солнце, но его слова об этом не успевают слететь с языка, они перебиваются довольным: — Сокджин-хен сказал, что я его маленькая гордость. — Что ж ты действительно, молодец, — слабо улыбается Чимин и мысленно проклинает все и вся, ему почти удалось взять себя в руки, а Юнги вновь вернул его в состояние раздражения и тревоги. И теперь опять внимательно смотрит на него, но ничего не говорит, лишь поглаживает большой палец своим. От его касаний кружится голова, и запах пленительный оседает горечью на языке. Чимин внезапно задумывается: вдруг он лишь навязал себя? Воспользовался беспомощностью и напуганностью ребенка, которого пугал отчим и которому разбили сердце. В конце концов, большинство инициатив исходило со стороны самого Чимина. Юнги лишь поддавался на ласку и позволял быть рядом, но сам никогда не говорил о чувствах. Может ему просто жаль одинокого и беременного омегу? Сама мысль об этом противна. И верить в нее нет никакого желания. Не мог же он влюбиться вот так глупо и остаться с разбитым сердцем снова? Юнги поступит, уедет, у него будет своя жизнь, полная ярких красок. Чимин помнит себя в этом возрасте. Постоянные гулянки, пьянки, клубы, спонтанные решения. Был даже случай, когда он с друзьями уехал в другой город на день, просто заметив мимо проезжающий автобус. В те дни семья вызывала лишь насмешливое фырканье, хотелось просто веселиться. Так почему он решил, что Юнги решит с ним остаться рядом? Что он может дать? Пребывая в тревожных мыслях, Чимин не замечает, как они доходят до дома. Он благодарно улыбается в ответ на заботливо открытую для него дверь, ведущую в подъезд, и немного дергается от легкого прикосновения к спине. И, когда тонкие пальцы перестают его касаться, внутри смешивается облегчение и разочарование. Тишина давит, и дышать становится тяжелее. Чимин неосознанно вслушивается в дыхание Юнги, пока они едут в лифте, не отрывает взгляд от своих ног, от вида которых губы невольно поджимаются. Все-таки опухли они очень сильно и от стройных лодыжек остались лишь воспоминания. На лестничной площадке они застывают. Каждый у своей двери. — Все в порядке? — спрашивает Юнги, пытливо заглядывая в глаза. — Конечно. Тот качает едва заметно головой из стороны в сторону, вздыхает. — Ладно, пусть так. Я вечером, после репетитора, зайду ненадолго. — Хорошо. Юнги мнется пару мгновений, оглядывается, чтобы убедиться в том, что за ними не наблюдают, и неуверенно касается поцелуем щеки. — Отдохни, пожалуйста, — шепчет и трется носом о скулу пару секунд. Чимин отвечает кивком, сжимает мимолетно пальцы, уходит к себе в квартиру. В прихожей он застывает, вслушивается в тишину, стараясь уловить уход Юнги. Он мог пригласить его к себе на обед, чтобы побыть вдвоем подольше, накормить ребенка перед тем, как отпустить дальше на занятия, но решил побыть один. Ему бы выдернуть, как сорняки, из души все переживания и сомнения, но почему-то не выходит, вспоминаются слова Кихена о том, что Юнги не может быть парой для него. Слишком уж молод. И так больно становится от осознания правоты его слов, что слезы едва не срываются с ресниц. Чимин сдерживает их, чтобы не потревожить ребенка, хотя тот и так пинается, беспокойно крутится — делает все, чтобы показать и свою тревогу тоже. Чимин кутается в плед, делает себе чай и отвлекается на сбор вещей из списка. *** Юнги приходит поздно вечером уставшим и разбитым. Он потирает красные глаза пальцами и часто замирает, глядя в одну точку. Чимин отпаивает его горячим чаем и откармливает теплым ужином, обеспокоенно смотрит на него, забыв о терпких переживаниях. Все, что его волнует сейчас — это отдых Юнги, загнавшего себя в угол подготовкой настолько, что теперь едва не засыпает сидя. — Хен, — тихо зовет он, ковыряясь палочками в еде, — что случилось днем? Ты странный какой-то. Тот в ответ лишь нервно улыбается, невольно закрывая живот руками. — Ты опять пошел в больницу, а мне не сказал? В ответ лишь кивок. Чимину бы сбежать куда-нибудь от пытливых глаз, но он не может. Некуда. Его бросает в пот, а ноги застывают в каком-то перенапряжении, от которого он мелко дрожит. — Все хорошо? — Да, на сохранение положат через четыре недели. — Тогда что не так? — Все так. Юнги вздыхает. — Ты врешь мне, хен, и я не знаю, зачем. Он горько усмехается, отодвигает от себя тарелку, к чаю не прикасается. Смотрит внимательно и грустно, от его взгляда Чимин сжимается, на язык так и просится жалкое «прости». Ему впервые холодно рядом с Юнги, тот кажется таким далеким. У него усталость в глазах застряла глубоко-глубоко, губы расслабленны, лишь их уголок опускается в непонятной грусти. Чимина тянет согреть его, отдать свои силы. Пусть рядом с ним лишь из жалости, сейчас почему-то кажется, что нужно забыть о себе и просто поддержать. И как же жаль, что Юнги так не думает. — Не игнорируй меня, — просит внезапно сломлено, склоняется над столом, чтобы в глаза заглянуть и увидеть в них знакомую нежность. — Я что-то не так сделал? Это все из-за Намджун-хена? Он всего лишь помог мне с химией, правда, ничего такого. Сокджин-хен его попросил. Мы всего раз позанимались вместе, но ему так важен был мой результат, его так обрадовал мой балл, поэтому он взял меня на руки. Ему вообще Сокджин-хен нравится! Ты приревновал меня, да? Чимин опускает голову еще ниже, чтобы скрыть влажный блеск глаз. Он ведь даже не знал, что у Юнги есть какие-то проблемы с химией. Зато Сокджин знал. Знал и помог. Снова оказался ближе всех. Снова Чимин где-то там, за стенкой. — Поговори со мной, — шепчет Юнги хрипло. Чимин робко поднимает взгляд и не выдерживает вида чужих слез. Он подрывается с места, глупо прикрываясь тем, что хочет убрать со стола, кусает губы, сдерживая всхлипы. — Х-хен… — Все в порядке, — обрывает нервно и даже разворачивается лицом к нему, чтобы одарить натянутой улыбкой. И это становится ошибкой. Юнги дергается, словно от удара, резко стирает влагу со щек. — Как скажешь, — говорит сухо и поднимается с места. Чимин бросается следом, перекрывает проход и обнимает, мешая уйти. — Не уходи, — шепчет, — не уходи, пожалуйста, не уходи, не уходи, — ускоряясь, повторяет, — прошу, не уходи, пожалуйста, не уходи, не уходи. Юнги немного заторможенно обнимает его. Он прячет лицо в плече, и от его слез на нем образуется мокрое пятно. Тихие всхлипы разгоняют до этого нависающую тучей тишину. И понять, кому они принадлежат, не получится. Чимин прижимает его к себе отчаянно, продолжает умолять об одном и том же. У него сердце бьется настолько быстро, что ему дышать тяжело. Руки наливаются непонятной слабостью, немеют, хотя отпустить хрупкое тело из своих объятий тяжелее, чем держать в напряжении плечи. — Останься хотя бы из жалости, — просит, судорожно всхлипывая. — Не уходи. Юнги отходит к стулу, поворачивает его одной ногой к себе сиденьем и садится, умещая Чимина на бедрах боком, укрывает его руками, прижимая к груди, и тот прячет лицо под подбородком. Он все еще мелко дрожит, отчаянно вцепляется в пальцами в талию, сидит, неудобно согнувшись, но не обращает на этого никакого внимания. Для него главное — чувствовать тепло. — Что такое, хен? — раздается мягкий шепот над ухом. — Ты не любишь меня, да? Я заставил тебя быть со мной? Я знаю, Сокджин красивый и... и всегда рядом. Он на одной с тобой волне, и-и вы… Зачем тебе лишать себя молодости? Я гребаный эгоист, все думал, что могу быть кому-то нужным. Юнги вздрагивает от еще одного всхлипа, прижимает к себе ближе. — Но я люблю тебя, — говорит уверенно. Чимин срывается со всхлипов на плачь. Он сжимает в руках футболку, комкает ее, зарывается лицом в грудь. — Это жалость, ты не говорил мне ничего никогда и не «заявлял права» на нас, — отрицает упрямо. — Не жалей меня, не хочу так. Юнги заламывает брови в сожалении. — Я тебя люблю, — повторяет еще раз. — Прости, что не говорил никогда, но я правда очень сильно люблю тебя. Не плачь, пожалуйста, я повторю миллионы раз, что люблю тебя. Люблю вас, только не плачь. Чимин вслушивается в любимый голос и все думает: а возможно ли это в самом деле? Любить его — возможно? Родители не нашли для него теплых чувств; бывший разлюбил, стоило быту съесть краски. Юнги теплый, спокойный, с ним так хорошо. Без него совершенно все не так. Страшно потерять его свет, но и греться им Чимин не может, не верит ему. Но спохватился поздно, уже позволил привязать и отдать себя. — Мой милый, мой нежный, любимый, чуткий, самый хрупкий хен. Как я могу жалеть тебя, если тобой всегда лишь восхищаюсь? С первой встречи. Ты помнишь? Ты тогда только-только въехал, не просил помощи ни у кого, сам затаскивал сумки. Чонмин-хен тогда говорил, что ты из этих… тех, что помощь отвергают. Но папа заставил его хотя бы предложить помощь, и ты так ярко улыбнулся, а потом ужин для нас устроил. Рассказывал о том, что остался один еще беременный спокойно, совершенно не стыдился этого. А я тогда глаз с тебя не сводил, думал: «Как можно быть таким сильным»? А потом та встреча в кофейне… Мне безумно хотелось согреть тебя, я даже про чай соврал, свой заварил. Ты так мило смущался. И мне так хорошо с тобой, что страшно становилось первое время. Я даже курить перестал… Все боялся противным тебе показаться, потерять тебя, поэтому редко что-то делал сам, думал, а вдруг тебе не понравится? Вдруг мои чувства будут давить? Мой милый хен, мой сладкий, нежный хен, прости меня, не стоило мне судить по одному неудачному признанию все. Я идиот, прости, я люблю вас больше всего на свете. Чимин тихо всхлипывает, поднимает голову, заглядывает в глаза. — Но у тебя вся жизнь впереди. Зачем тебе менять молодость на нас? — Молодость дана, чтобы найти дом, хен~ни, а я свой уже нашел. — Правда? — спрашивает тот так по-детски наивно, что Юнги не в силах сдержать умильную улыбку. — Правда, котенок, — говорит ласково и трется носом о нос нежно-нежно. Чимин краснеет, прячет лицо в шее, сопит едва слышно, прикрывая глаза, вдыхает сладкий запах апельсинов. — Тебе не тяжело? — спрашивает шепотом. — Нет, мне нравится держать тебя в руках. Всю жизнь бы так просидел с тобой. Чимин целует в губы нежно, охватывает ладонями лицо, урчит тихо, вызывая улыбку. Ему снова тепло, только на фоне маячит мысль о том, что Юнги сегодня выглядит по особенному уставшим. Он даже сейчас едва держит глаза открытым, ластится, опускает голову на плечо, неудобно изогнув шею. Чимин целует его в лоб. — Пойдем спать? Ты устал. — Нужно еще одну тему повторить по биологии и несколько задач по химии решить. Там чуть-чуть осталось, еще пара часиков и все, — бормочет. — Раз чуть-чуть, значит завтра сделаешь, не упрямься. Юнги сопротивляется соблазну, но его организм уже давно все решил за него, поэтому стоит ему просто прилечь на кровать, пока Чимин возится в душе, как сон тут же сражает его наповал. Он просыпается лишь от того, что рядом матрас кровати прогинается, и лениво приоткрывает веки, льнет к груди и засыпает, оказавшись плотно прижатым.