Возьми меня домой

— Детство было трудным, — начинает тихо Кихен, — родители были и из разных классов, поэтому и взгляды на жизнь у них были абсолютно разные. Дедушки обиделись на папу, не приняли его выбор, а потом, когда отец ушел из семьи к любовнику, выматерили в ответ на просьбу о помощи… я до сих пор помню их крики. Помню, как папа взял меня за руку, чтобы увести, да так стиснул ее, что у меня потом болели пальцы. Он работал на нескольких работах, пытался обеспечить нам достойную жизнь. На меня времени не хватало, поэтому я рос беспризорником, гулял, пил. Опомнился лишь тогда, когда папе поставили диагноз: рак. Потребовалось дорогое лечение. Я забросил школу, устроился на работу, чтобы ему помогать. Но денег едва-едва хватало. Мы начали ссориться, папа уже смирился и просил меня подумать о моем будущем, но я не готов был спокойно смотреть, как он умирает, поэтому работал еще усерднее. К тому же вскоре только я мог работать. Папу уволили, чтобы он не сидел на вечном больничном, а устроиться в другое место у него не получалось. Здоровье не позволяло. От усталости у меня часто случались истерики, но я их скрывал, сбегал из дома. И вот во время одного такого побега, меня в слезах возле кабака встретил красивый омега. Высокий, стройный, с ярким красным волосом. Он предложил мне… предложил продавать, то есть не продавать, а работать в проституции. Я был в отчаянии, а слова о том, что это хороший и безопасный заработок меня обнадежили. Минги обещал, что будет защищать меня от извращенцев, давать легкие заказы. Я поверил, да и думал тогда лишь о том, где найти деньги, а не о чести, достоинстве и безопасности… Но это не помогло, я не успел. Папа умер, и едва я отошел от потери, как тут же узнал, что беремен. Это было тяжело. Все проходило через панические атаки, апатию и истерики. Конечно же, у меня случился выкидыш на нервной почве. Я едва смог взять себя в руки и заставить делать хоть что-то. Мне не хотелось жить, я не понимал, зачем существую. Без семьи, друзей, образования — никому не нужный омега, которому едва-едва исполнилось 20. Я не мог покончить с собой, мне было страшно, поэтому я жаждал, чтобы меня кто-то убил или очень жестоко избил. Вернулся в проституцию, когда более-менее восстановился, и стал намеренно провоцировать альф на секс пожестче. Но в один вечер клиент отказался от грубого секса, и. и я разрыдался, когда он ушел. Тогда понял, что никогда не знал и, скорее всего, уже не узнаю ласку. Меня, как бездомную собчонку, приручили тем, что погладили по голове, — криво усмехается Кихен. И это единственная эмоция, которая проскальзывает у него на отрешенном лице за все время его рассказа. — Я тогда так возненавидел себя… Мне казались отвратительными мимолетное тепло и наслаждение. Тот клиент потом стал постоянно меня «покупать». А потом предложил «сахарные» отношения. Мне было только в радость, хотя и я понимал, что поступаю ужасно. Он влюбился, а я лишь видел в нем кошелек. Хотя мне тогда не было стыдно. Я не знал его, поэтому влюбиться точно не мог, а стыдиться того, что меня покупает один человек — глупо, когда тебя на день покупает с десяток. Из проституции я ушел, жил в его доме, следил в нем за порядком и за своей внешностью, чтобы оставаться красивой куклой. Пытался его соблазнять, но он осаживал меня из раза в раз. Я до сих пор помню его фразу: «Я знаю твое тело, а теперь хочу узнать твою душу»… Он не был красивым. Чуть ниже меня, с ассиметричными губами, родинкой под левым глазом и шрамами на щеках и носу, оставшимися от нападения собаки в его детстве. Чем дольше мы с ним общались, тем больше красоты я в нем видел, влюблялся. Он помог мне получить образование и найти работу, хотя убеждал меня в бесполезности и того и другого, а я просто хотел построить жизнь такую, какую хотел бы для меня папа… постепенно наши отношения перешли из сахарных в обычные. Его амбиции заряжали меня энергией и верой в будущее. Он всегда все планировал, и я благодаря этому был уверен в завтрашнем дне. Но все рухнуло, когда я забеременел. Он сказал делать аборт, потому что для ребенка еще рано. Я послал его, и мы разошлись. Но я так надеялся, что он вернется ко мне… Только вот годы шли, а я больше его никогда не видел. Он купил мне квартиру, выслал документы и исчез. Юнги рос почти, как я, хотя мне удавалось выкроить для него часик-два в день и несколько выходных. Знаешь, по сути, он может смело сказать, что вырастил себя сам. Я мало дал ему заботы в детстве… Я не смел приводить ухажеров, не смотрел на альф, думал только о нем, потому что хотел для него лучшей жизни… А потом появился Чонмин. Мне снесло голову от внимания и ласки. Он казался принцем из сказки, пока не признался, что был одним из моих первых клиентов, тогда я впервые пожалел, что не уехал из города, подальше от противного прошлого. Чонмин сказал, что ему плевать на то, кем я был раньше, что он хочет быть со мной несмотря ни на что. А сейчас шантажирует меня моим прошлым, угрожает тем, что расскажет все Юнги, а он не должен знать, Чимин. Я не хочу, чтобы он знал, что его папа — шлюха. Тебе, наверное, противно теперь находиться рядом со мной, но, прошу, не рассказывай ничего Юнги. И про то, что Чонмин опять приходил — тоже. Юнги — все, что у меня есть, я не могу его потерять. Пусть он лучше обижается на меня, чем будет чувствовать отвращение ко мне. Чимин пораженно смотрит на Кихена и не может найти в себе сил на пару слов. В голове белый шум, и он не понимает, что и как говорить. — А... а чего хочет Чонмин? — Встречу с Юнги, один на один. Но я не позволю ему провести хотя бы час с ним наедине. — Может лучше все-таки рассказать Юнги? — Нет. Сам я ни за что не расскажу. Нет-нет, если есть возможность не говорить, я ей воспользуюсь. Чимин вздыхает, отводит взгляд в сторону, устремляя его в пол. Он пытается найти выход из ситуации, и видит только один путь. — За шантаж можно посадить, я могу помочь с этим. — Тогда придется все рассказать, а мне этого очень не хочется. — Мы можем скомпрометировать Чонмина, чтобы у нас было, чем его шантажировать, — говорит Чимин тихо, но твердо, вновь устремляя взгляд в глаза Кихена. — Как? У него репутация безупречна, а единственное слабое место — Юнги. Его мы точно трогать не должны. — Мы что-нибудь придумаем, обещаю, хен. Повисает тишина. Чимин искоса поглядывает на профиль Кихена. Непривычно видеть его таким уставшим и серьезным. Настолько привычна постоянная улыбка, суета и бесконечные рассказы обо всем на свете, что сейчас сложно отделаться от липкой тоски. Он спокоен и можно было бы даже сказать, умиротворен, но верить каменному выражению лица после таких откровений — сложно. Чимин робко берет его за руку, переплетает пальцы, приподнимает уголки губ в ответ на недоумение. И вновь ловит себя на мыслях о том, что ему спокойно и комфортно. Тепло так, как не было ни с кем. — О, а вы чего тут? — удивленно спрашивает Юнги, появляясь будто из ниоткуда. Кихен отстраняется от Чимина, улыбается ярко. — Привет, милый, как учеба? Голодный? — закидывает вопросами. — Все, как всегда. Да, сейчас переоденусь и выйду, — спокойно отвечает тот и обводит внимательным взглядом почему-то смущенного Чимина, а потом и Кихена, уже поспешившего на кухню, скрывая влажный взгляд. — А что случ… — Чимин~а, поужинаешь с нами? — зовет из кухни Кихен, перебивая шепот Юнги. — С удовольствием, хен. Чимин подходит к Юнги с улыбкой нежной и ласковой, от чего тот покрывается едва заметным румянцем, глядя завороженно. — Привет, — здоровается тихо. — Привет. Чимин мягко его целует в губы, поглаживает лицо ладонями и довольно рокочет, когда Юнги располагает руки ему на животе. — Устал? — Немного, — тихо говорит тот, прикрывая веки на пару секунд. Чимин легко щелкает его по носу, чем вызывает забавное фырканье. — Иди, переодевайся, мы подождем тебя. Чимин уже отворачивается, чтобы уйти в кухню к Кихену, да поскорее, когда Юнги перехватывает его ладонь. — Хен, — зовет тихо, от чего вздох едва не вырывается из груди. — Да, солнышко? — все-таки отвечает и оборачивается с улыбкой. — Что случилось? — Все хорошо, иди скорее переодеваться, уже давно пора ужинать. Юнги послушно бредет к себе в комнату, и Чимин все-таки вздыхает. Тяжело скрывать очевидную опасность. В груди поселяется вина. Невыносимо тянет в объятья снова, чтобы в них наполниться привычным и сладким умиротворением. Убедиться в том, что молчание не приведет к чему-то ужасному. *** Разговор с Кихеном тревожит несколько дней. Чимин пытается отвлечься на что-то постороннее, перестать накручивать себя, но получается, откровенно говоря, плохо. Потребность защитить, спрятать обоих Минов где-то далеко рвет душу на куски. Чимин не может оставить Кихена одного разбираться с Чонмином, но и помочь чем не знает, поэтому каждую ночь, прокусывая губы, думает о том, как можно выкрутиться. Вот и сейчас, пока Юнги спит рядом, уткнувшись носом в сложенные под головой ладони, он лишь вслушивается в сопение, периодически поправляет ему волосы, открывая лицо, думает, что можно сделать. И выход внезапно находится. В плане много недостатков и вероятность сделать все только хуже велика, но другой идеи все равно нет, поэтому утром он рассказывает полушепотом его Кихену. — Поверить не могу, ты используешь мои же откровения против меня, — неверующе качает головой тот. — Ну, иногда бывает и такое. Работа адвокатом дает о себе знать, — хмыкает Чимин. — Юнги собирается на днях к Сокджину с ночевкой, тогда и провернем все. *** Кихен покусывает подкрашенные тинтом губы, дрожащими пальцами открывает дверь, впуская Чонмина внутрь квартиры, тот торопится, сначала даже не смотрит на Кихена, что-то быстро набирая на телефоне, но, когда поднимает взгляд, нервно сглатывает, роняет его на пол, медленно осматривает тонкие ноги, обтянутые черными джинсами, тонкую талию, перетянутую корсетом, хрупкие плечи, скрытые пиджаком, и острые ключицы. Он жадно втягивает яркий запах и ненамеренно делает шаг вперед, но тут же замирает на месте. — Ты долго, — говорит двусмысленно Кихен и покусывает губу, шустро зализывая небольшую ранку язычком, — я уже собирался уходить. — К-куда? — хрипло выговаривает Чонмин, жадно всматриваясь в открытую шею. — На свидание. Густой альфий феромон усиливается, и Кихен неосознанно задерживает дыхание. Он медленно подходит к Чонмину, мимолетно прижимается к его груди, пока забирает пальто, висящее за его спиной. И тот неосознанно подается следом, ведомый сладким запахом. — Выходи, по дороге уже обсудим все, раз ты опоздал, — с пренебрежением произносит Кихен, — а то я не успею на встречу. И вообще отойди от меня, не хочу провоняться тобой. Он отталкивает в сторону быстрым касанием к груди, проходит к обувной полке, наклоняется к ней за ботинками, не сгибая колен. — Наконец-то в моей жизни появится нормальный альфа, а то один слабохарактерный, другой пристающий к сыну, — говорит будничным тоном, обуваясь и игнорируя злобный рык рядом. Он становится на одно колено, пока завязывает шнурки, и оказывается напротив ног Чонмина. — Ах да, на счет Юнги… Я все ему рассказал сам, и знаешь… Он сказал, что я мог бы выбрать из своих клиентов вариант получше, — выпрямляется и проходит к двери, ближе, оказываясь всего в пару сантиметров от Чонмина, становится к ней спиной, умещая дрожащие пальцы на ручке, незаметно нажимает на нее, открывая себе выход из тесного пространства, — и, знаешь, я с ним полностью согласен. Последние слова звучат шепотом едва ли не в губы, после чего следует вызывающая усмешка. И Чонмин срывается. Он откидывает Кихена дальше от двери, прижимает его к стене, грубо впивается в губы, сдирает рубашку до корсета, тот пытается оттолкнуть, пнуть ногой в пах, но в итоге получает лишь пощечину, от которой у него темнеет в глазах. Стук от падения пуговиц, грудной рык, треск ткани, — все смешивается в единый ком. — Шлюха, — выплевывает Чонмин, вгрызаясь в шею. Он сжимает запястья до синяков, придавливает всем телом к стене. Кихен сдерживает всхлипы, зажмуривается до пятен перед глазами, с силой закусывает губу. Попытки вырываться из хватки ни к чему не приводят, силы слишком неравны, на него лишь рычат громче и кусают плечо до крови. Рубашка разорвана. Она свисает на локтях вместе с пиджаком. Чонмин старается вырвать шнуры из корсета, но только туже затягивает, лишая Кихена кислорода, которого и так от паники слишком мало, от чего у него в глазах темнеет, а ноги становятся ватными. — Чонмин! Тот рычит на раздражающий голос, доносящийся от двери, однако же замирает, оглушенный сладким цветочным феромоном. — Мой тебе совет: не хочешь сесть за изнасилование — отойди от него. Сейчас же. Кихен опускается из-за дрожащих ног в полуобморочном состоянии на пол. Чонмин с силой отталкивает от стены, усмехается криво. — Опять ты, — сквозь зубы цедит, — пошел ты на хрен. — Фото и видео происходящего у меня есть, Чонмин. Не остановишься, попадешь за решетку. Увижу тебя рядом с Юнги или Кихеном, попадешь за решетку, — Чимин смело подходит к нему, закрывает собой Кихена, — убирайся, пока у тебя есть шанс остаться на свободе. — Сука, — ухмыляется, — какая же ты сука, Пак Чимин, не зря от тебя альфа ушел. — Он-то ушел, а вот ты можешь не успеть. Чонмин замахивается на него, но, не заметив реакции, лишь в стену ударяет. Он сжимает зубы с силой, вена на его лбу набухает и пульсирует от ярости. Чимин смело глядит в суженные глаза с расширенными зрачками, и даже не дергается, когда его хватают за руку, в которою вложен телефон, лишь криво усмехается. — Снимки и запись уже в интернете, но пока доступ к ним есть только у меня и у одного моего знакомого адвоката. Чонмин дышит загнанно, раздувая ноздри, с ненавистью рассматривает обоих омег, и наконец уходит, круто развернувшись на каблуках. Даже про телефон на полу забывает, едва не убегает из квартиры, хлопнув дверью. Чимин тут же спешит закрыться и выдыхает рвано, когда наконец понимает, что все осталось позади. Он падает на колени перед Кихеном, поднимает его. — Хен, — зовет, обхватывая лицо ладонями, — Хен, хен, я здесь, все хорошо, ты молодец, хен. Тот начинает рыдать. Беззвучно. Задерживая дыхание и закусывая губы. Он трясется, как в лихорадке, и Чимин пытается прижать его к себе. — Тише, хен, тише, все закончилось. Ты очень сильный, хен. Но Кихен лишь плачет, ничего не отвечая. Он не прижимается ближе, не прячется в объятьях, сжимается в комок, в котором сам себя утешает, прижимая руки к груди. Чимин чувствует себя беспомощным и слабым, но все равно пытается хоть как-то поддержать: несмело прижимает его голову к себе, гладит по волосам, но в какой-то момент отчаяние ломает его, и он прижимается к Кихену сам, тычется носом в шею. — Прости меня, хен. — Все хорошо, ты все правильно сделал. Все ради Юнги, — шепчет, всхлипывая, тот и обнимает, обвивая спину руками. — И тебя, хен, — вставляет уверенно, — ты не заслуживаешь такого обращения. — Я всего лишь шлюха. — Нет, — тянет Чимин, — нет-нет-нет, хен. Ты самый сильный и удивительный человек в моей жизни. Мне так безумно повезло познакомиться с тобой. Я горжусь тем, что мой парень воспитан таким омегой. — Спасибо, Чимин~а. Чимин прикрывает глаза, глубоко вдыхает сладкий запах молока и наконец, успокаивается, ощутив себя под защитой в объятьях. Он испугался, когда услышал рык, а хлопок двери — нет. Столько всего могло пойти не так. Ему до сих пор страшно от мыслей, о том что Чонмин вернется, вновь разрушит их маленький уютный мирок.