Тот самый школьный чат))

      Было холодно. Мрачно шелестели деревья под дождем. Сгущались сумерки. Тучи горели изнутри кровавым светом уходящего солнца. Капли дождя, ледяные, разрезали кучи бархатных облаков и падали, падали вниз, выстукивая жестокую небесную мелодию на листьях. Лес дрожал под натиском дождя. Устрашающе метались, плясали бешеный танец тени под его сводами.       Асфальтированная дорога вымокла чуть ли не насквозь, разливались на ней мутные лужи. Таяла грязь на обочине, утекала в траву, за границу леса. Окружающий мир тек, как свежий акварельный рисунок, на который вылили стакан воды.       Люмин смотрела в глубь леса, кусая губы. Во рту стоял соленый, металлический привкус, а по лицу текли капли дождя. Тревога охватывала разум. Уже вторые сутки она не давала ни спать, ни есть, не давала жить. Волнение иглами было вколото под кожу. Хотелось расчесать в кровь запястья, искусать губы, пласт за пластом срывать слои тканей с тела, лишь бы только найти источник беспокойства и вырвать его с корнем. А в какие то моменты мир начинал плыть. Ощущение навязчивой боли на разодранных запястьях, прокусанной губе уходит куда то вдаль, на подкорку сознания, его накрывают большим пуховым одеялом, и больше его как будто и нет. И все плывет перед глазами. И виной тому далеко не слезы, нет. Сложно сказать конкретно, почему это происходит — просто летящие с неба капли смешиваются в единое мутное пятно перед глазами, физические ощущения перестают существовать. Кажется, что девушка стала призраком, не материальным, а более высшим созданием, и душа ее летит и летит наверх, или, может застревает, теряется где то в параллельном мире. Неважно. Все проблемы кажутся такими мелкими и неважными, люди вокруг становятся блеклыми, лишенными хоть какого-то подобия цвета пятнами, такими несоизмеримо маленькими на фоне вселенной. Такими неважными.       Дождь отбивает похоронный марш. От тоски хочется поднять задрать голову к небу и выть, долго и громко, пока кто нибудь наверху не услышит. Мокрые пряди волос облепляют лицо. Мерзко. Мерзко и тоскливо сидеть здесь, у самой кромки леса, и ничего не делать, понимая, что, возможно, где-то там, в чаще, звери доедают ее брата. И вот ведущим чувством снова становится тревога, уже другая. Она не дает стимула к действию — наоборот, она липкая и теплая, приклеивает к месту и не дает что-либо сделать. Сковывает шелковыми лентами.       По рукам, подбородку, течет вода, перемешанная с кровью. Хочется встать и уйти наконец тоже в лес с гордо поднятой головой. Лишь бы укрыться от этого отвратительного дождя и чувства собственной беспомощности.       Странную дождевую мелодию вдруг разрывают шаги. Перед глазами одно пятно отделяется ото всех, приближается, становится вдруг таким четким и ярким, что взгляд режет. Оно смотрит в глаза, берет Люмин за руку, улыбается едва держащейся улыбкой, и, кажется, на выдохе тихо-тихо произносит «Все будет хорошо», свободной рукой откидывает со лба прилипшую рыжую прядь волос. Девушка тихо смеется. Кажется, ей даже верится, что все будет хорошо. Или, по крайней мере, получше, чем сейчас.       Тарталья присаживается рядом с ней на капот полицейской машины, и смотрит в чащу леса, большим пальцем поглаживая ладонь девушки в успокаивающем жесте. Взгляд у него… странный. Вроде в голубых глазах сверкают искры, но сами глаза пропитаны глубокой тоской.       «Странно это всё» — думает Люмин. Не так она представляла первое личное знакомство с новыми одноклассниками. «Странно, странно, странно всё» — вторит ее мыслям дождь. Кажется, он заканчивается. — Солнце скоро сядет. — говорит как-то отстраненно Тарталья, бросив взгляд в небо.       И правда, темнеет. Небо ярко-ярко бордовое, а на земле повсюду появляются глубокие тени. Солнце сверкает в глаза прощальным рыже-золотым лучом и закатывается наконец за горизонт. Темнеет. Люмин достает из кармана забытый телефон. Время — двадцать минут восьмого.       Молчание затягивается. Все вокруг: лес, небо, дорога, люди — багровеет, приобретает кроваво-красный оттенок.       — Мы сидим тут уже два часа. — говорит девушка куда-то в никуда.       И правда — прошло уже два с лишнем часа с того момента, как началась операция по поиску пропавших. Участок леса, в котором те, предположительно, и заблудились, обыскивали полицейские и небольшая группа волонтеров. Друзей-родственников потерявшихся к поискам не допустили, ссылаясь на расшатанные нервы и в целом близкое к истерике состояние тех. Так что теперь Люмин, Тарталья, Джинн и Чжун Ли — так, кажется, звали опекуна Сяо — ждали новостей о ходе поисков у кромки леса, рядом с пустыми машинами полиции. Еще с ними остался один из полицейских. Сейчас он разговаривал с Джинн и, кажется пытался ее успокоить. Стоило отметить, что та не выглядела очень взволнованной, скорее серьезной и собранной, хоть ее тревогу и выдавало то, как нервно она ходила взад-вперед по дороге.       Люмин протерла мокрые от дождя и слез глаза рукавом ветровки. Лениво, еле шевелясь, вылезла где то в подсознании мысль, что, если Итэра так и не найдут, придется рассказать о случившемся родителям. Они будут ужасно волноваться. Тоскливо. Что-то зудит и ноет под ребрами, так мерзко и отвратительно. Мокрая одежда липнет к коже. Холодно, отвратительно холодно. Хочется уже просто умереть, лишь бы обрести хоть какой-то покой.       Люмин трясет головой и поплотнее кутается в куртку. Нет-нет-нет, нельзя, ни в коем случае ей нельзя умирать, нельзя терять надежду! Она не имеет права умереть, бросить вот так родителей, брата, который, быть может, жив, нельзя-нельзя-нельзя! Спасительной мантрой в голове крутится одно-единственное «нельзя». Надо прогнать все эти дурацкие мысли, верно сидеть и ждать, когда кто-нибудь выведет Итэра и остальных из леса, надо не опускать руки! Иначе получается, что девушка не верит не то что не в себя, но и в брата, и в людей, которые его ищут. А надо верить. Как за спасительную соломинку, Люмин цепляется, сжимая, за руку Тартальи, который держит ее ладонь в своей, поглаживая большим пальцем в предположительно успокаивающем жесте. Всё это время он сидит молча и неподвижно, гипнотизируя взглядом чащу. Рыжие пряди волос намокли и облепили голову, одежда тоже промокла до нитки, сам парень сидит, немного ссутулившись. Выглядит одновременно жалко и вызывающе восхищение. Проходит секунда, и вдруг Тарталья замирает, вытягивается, напрягается весь, как струна. Он сжимает до боли руку Люмин, и та оборачивается к лесу вслед за ним. Они оба разом будто перестают дышать. Следующие секунды тают в тумане и бьющем в глаза свете.       Время замирает. Где-то вдали хрустят под множеством шагов ветки деревьев. Мокрая дорога, освещаемая до этого только фарами полицейской машины, вдруг блестит и искрится под сначала робким, едва живым белым лучиком света фонарика, вырывающимся из жуткой лесной чащи. Она поглощает все светлое и живое, и молодую человеческую душонку съест и не подавится, еще маловато ей будет. Но вот — луч света, олицетворяющий медленно умирающую в сердцах надежду, вырывается на волю, освещает глянцевую после дождя дорогу уже во всю силу. И вслед за ним от темноты леса отделяются уже шесть человеческих силуэтов.       Люмин не чувствует своего тела. Она не видит перед собой ничего, кроме выплывающего из тьмы чащи бледного пятная, но, собрав оставшиеся силы, вскакивает и бросается, словно окрыленная, с объятиями на брата. Нашелся. Наконец-то.

***

            Итэр еле-еле осознает происходящее. Может, виной тому усталость, или стресс, или голод — неважно. Он почти не понимает, что разрезающий пелену дождя и бьющий резко в лицо свет — это луч полицейского фонарика. Какой-то человек, светящий фонарем в глаза, что-то говорит, из его речи парень разбирает только «идите за мной». Тело само собой поднимается, подхватывает под руку кажется заснувшего Сяо, и идет-идет-идет, не понимая даже, куда. Может быть, это ловушка, а человек с фонариком — маньяк. Все равно. Очень хочется спать.       Свет становится ярким. Резким. Слишком. Его слишком много. Слышатся чьи-то вскрики и всхлипы невдалеке. Кто-то мягко забирает висящего тряпичной куклой Сяо. Итэр распахивает глаза и тут же щурится. Он будто вынырнул из-под воды. Холодный ветер, в лесу такого не было, скользит по мокрой коже. Способность трезво мыслить понемногу возвращается. Блондин осматривается вокруг. Вдруг он вздрагивает. От множества расплывающийся в ярком свете силуэтов отрывается один и бросается ему на шею. Итэр ощущает крепко вцепившиеся в плечи тонкие руки, слышит явно долго сдерживаемые рыдания. Люмин цепляется за него так, будто стоит отпустить — и он снова растворится в лесных тенях, на этот раз навсегда. Она плачет навзрыд, неясно, от счастья или от страха. Итэр честно не знает, как реагировать, он осторожно, словно сестра — фарфоровая кукла, обнимает девушку и вдыхает родной запах ее мокрых волос. Чувствует наконец спокойствие. Все закончилось.