Обними меня!

Глядя на Тома, замершего напротив меня в пароксизме душевной муки, я понял, что мы проходим через катарсис. Мы оба больны: Том одержим мной, я – травмирован прошлым. И лишь через обострение и слом, а именно – глубокое, сильное чувство на грани – возможно выздоровление. Том должен осознать и признать моё право на то, что у меня была жизнь вне его внимания, контроля, влияния. Я – принять себя. Таким, какой есть. Без завышенных требований, нереалистичных ожиданий и осуждения за ошибки и промахи. А ещё в этот момент морального слома я принял решение говорить Тому всю правду. Не юлить, не вводить в заблуждение, не переубеждать, если он догадается, кто есть Волдеморт. Потому что Мраксу тоже надо принять себя. Даже если он потенциальный Тёмный Лорд. Уверен, он справится со своей тёмной стороной. После осознания и принятых решений, я понял, как надо действовать. Это не новый приём, я уже прибегал к подобному. Всё же Том ещё совсем юный. И каким бы умным он ни был, но он мужчина в стадии формирования, с бурным гормональным фоном и живыми яркими эмоциями. И источником этих эмоций являюсь я. Поэтому я, пробормотав: – Смотри на меня, Том. Видишь – я твой, для тебя. Что бы ни произошло. Начал снимать с себя одежду. Этот простенький бытовой акт мгновенно выщелкнул Тома из магического шторма, которым он бушевал, избывая эмоции. Мракс пошатнулся, теряя пугающую статичность, глаза его широко раскрылись, он сглотнул сухим горлом. Вихрь, потерявший поддержку питавшего его мага, замедлился, остановился, замер, чтоб через миг со странно-пугающим стоном рухнуть, обдав нас облаком пыли. Я закрыл глаза. И отпустил ситуацию. Я сделал всё, что мог. Всё. Всё… Распахнув глаза, я понял, что пыль осела и я могу оценить ущерб. Огляделся: всё пошло прахом, ничего не осталось, кроме стен, пола и каменной печки, да и с той сорвало чугунную дверцу топки, духовки и конфорки… Весёлые жёлтые занавески, сшитые мной собственноручно, было особенно жаль. Том стоял у обломков стола, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Огромный зрачок почти сожрал радужку, сдвинув её к краю райка, изменив в цвет горького шоколада. Изящно вырезанные ноздри прямого носа раздувались, губы приоткрылись, грудную клетку поднимало в бурном дыхании. – Томми… – я сделал шаг навстречу мужу, и он, поняв, что я не против, схватил меня в охапку, прижимая к себе до хруста. Мой домашний тиран всё же оказался не готов к правде. Что, с одной стороны, льстило мне: значит, я довольно успешно и долго берёг его от жестокой реальности. С другой стороны, незнание того, как беспощадна бывает жизнь, делало его очень эмоциональным и трепетным. Я таким уже не был, несмотря на всю свою неуверенность в себе. Меня можно назвать сейчас не Мальчиком-который-выжил, а Мужчиной-который-пожил. Том некоторое время покачивал меня, как нечто хрупкое и ценное, жадно вдыхая мой запах, а потом начал покрывать моё лицо поцелуями, загораясь, воспламеняясь, так быстро, как делал это Фоукс, когда понимал, что время перерождения пришло. Тому никогда не надо было настраиваться на секс, он был всегда на взводе. Я принял его внутренне, и тело подстроилось, открываясь возлюбленному без долгих прелюдий. И, как показала практика, пламенная страсть меня возбуждала похлеще нежных поцелуев. К тому же сейчас я вполне осознанно сам спровоцировал вожделение в муже, переключая его с невыносимых для психики переживаний на то, что неизменно помогало стравить эмоции. И был готов, насколько это возможно. Моя внутренняя решимость непонятным образом передалась Тому. Подсечка, раздвинутые грубо коленом ноги, заклинания, облегчающие проникновение, всхлип и… пауза. Том смог остановиться, несмотря на весь эмоциональный раздрай, замерев надо мной, как валун, застывший в высшей точке перед тем, как сорваться вниз. Я испытал чувство всепоглощающего восхищения. Так умел себя держать в руках только один человек на моей памяти – Северус Снейп. Но зельевару было не семнадцать, а тридцать восемь, и он был битый жизнью мужик, а не юноша. Том кусал губы, шаря по моему лицу голодным взглядом. Упёршиеся возле моей головы в пол руки чуть подрагивали.  Я же, ожидающий определённого порядка действий, не только проникся уважением, но и расслабился. Сжав ходящие ходуном бока коленями, я хрипло сказал: – Я принимаю тебя, Том. Давай! И на меня пал шторм. Теперь уже не магический, а самый настоящий, имя которому было Том Марволо Мракс. Муж толкался в меня бешено, напористо, так, словно это наш последний раз. Никто из нас не сдерживался, никто не стремился продлить удовольствие или растянуть его. Мы просто горели друг в друге. Я, как всегда, сдался первым. В прошлой жизни я ни разу не уступил Волдеморту, сейчас я регулярно уступал Тому, находя в этом особое, тщательно скрываемое удовольствие. Кончив со всхлипом через несколько мгновений после, Мракс рухнул на меня, придавив обмякшим тяжёлым телом, вжимая лицо в шею и тяжело дыша. Я поднял руку, слабую после оргазма, и погладил его по взмокшим волосам. – Мой! – страстно выдохнул Том, выплывший из забытья маленькой смерти. – Твой, – признал очевидное я. – Я весь твой. – Я хочу втереть тебя под кожу, вынюхать, как кокаин, выпить, сделать частью себя, – простонал Том, поёрзав на мне, будто действительно хотел втереть в себя. Моё семя между нашими животами делало эти движения скользкими. Мракс уже признавался мне в этом желании в порыве чувств. И в такие моменты мне всегда вспоминался ободранный окровавленный младенец на моих руках – кусочек души Волдеморта, что был выношен и выращен мной и очень долго являлся частью меня самого. Когда я шагнул навстречу Судьбе, он пропал из моих рук. Не удивлюсь, что этот многострадальный осколок притянуло к новорожденному Тому и сейчас его чуть больше, чем сто процентов. И именно наличие крошечного крестража делает Тома таким чувствительным. Но даже если это и не так, то невозможно отрицать факт: и в той жизни, и в этой мы с Томом настолько тесно связаны, что даже такой недалёкий человек, как я, это понимал. Некоторое время мы провели в таком положении – соединённые не только ментально, но и физически. Я бы и не возражал, мне нравилось ощущать на себе тяжесть сильного, горячего тела Тома, как резюме нашего союза. Но мне давила в бок сидушка от стула, а локоть упирался во что-то твёрдое и острое, поэтому я заёрзал, и член Тома выскользнул из меня с хлюпом. – Тебе неудобно? – сообразил Мракс, слегка потерявшийся в эмоциональном шторме. – Да. И надо всё поправить, пока время не прошло необратимо. Продукты, конечно, не вернуть, но хотя бы мебель и утварь! Я удивительно привязался к нашим потрёпанным вещам. – Это потому, что многое сделано своими руками… – виновато протянул Том. – Прости. Я тоже их люблю. И за Империо прости, я был неправ. Магический выброс был спровоцирован осознанием Тома, что он применил ко мне насилие. Но он не осознавал до конца, насколько болезненно я воспринимаю его... Я постараюсь в процессе изложения своей жизненной истории донести до него это. – Сейчас мы не будем говорить про Непростительные. Если ты после моего рассказа сам не осознаешь, что совершил, – я уточню. Мракс побледнел от тона сказанного и впился в меня взглядом. – И это ничего не меняет между нами, – напомнил я. – Но устойчивость моих чувств к тебе не стоит так часто проверять на прочность. – Прости, я запаниковал. Я… – потерялся в словах Мракс. Взгляд Тома поймал мой, и я увидел в его сжавшихся в булавочную головку зрачках неискоренимый, глубинный страх, для которого не могут существовать никакие аргументы, потому что этот страх живёт вне осознанности. До него пока невозможно достучаться словами. – Я словно оказался в одном из своих снов, где ты бесконечно ускользаешь от меня, а я – пытаюсь тебя догнать. Мне показалось, что ты уходишь не из кухни, а из моей жизни. Увы, сны Тома подтверждали мою теорию о том, что осколок души, вынесенный мной из-за грани, стал частью его личности. И был памятью крестража, который вечно прятался от Волдеморта, спасая меня. В таком случае страх Тома имел право на существование. Но я не мог сказать Тому об этом сейчас. Только в случае, если он сам догадается. Я не желал быть его палачом. Да и выдержит ли наш дом момент осознания? Мысль аппарировать в пещеру в Солтберри казалась сейчас как нельзя здравой. Тем более северное побережье зимой безлюдно. – Разница между человеком и животным лишь в одном – человек может контролировать себя. Не позволяй себе расчеловечиваться, Том! Иначе однажды в желании присвоить меня ты кинешь в меня Аваду! Ведь убийство – это высшая форма власти одного человека над другим! Том сморгнул, закусил губу и отвёл взгляд. От него удушливой волной изливалось чувство вины. Я погладил его по пояснице. – А теперь давай исправим то, что можно. Приняв мой жест, тон и слова за прощение, Том мгновенно активизировался. Вскочил, приводя меня и себя в порядок, а потом начал творить с сумасшедшей скоростью Репаро, синхронно дирижируя кистями рук, заставляя замереть меня от восторга. Дамблдор бы плакал от зависти, знай он такого Мракса. А Грин бы прокусил свой ядовитый язык, самоотравившись. Хорошо, что моему личному проклятию хватало ума не демонстрировать своей истинной силы никому, кроме меня. Наблюдая за волшебством беспалочковой магии, я отметил, что печальные обстоятельства появления меня в этом мире имели неочевидный плюс: отсутствие артефакта заставило меня начать осваивать беспалочковые чары. Нахождение среди магглов – использовать заклинания невербально. И учить этому Тома. Палочка не совсем костыль. Да, её использование расхолаживает мага, но позволяет наиболее эффективно использовать собственный резерв, так как фокусирует энергию. При колдовстве без артефакта много магии уходит "в молоко". С другой стороны, это может спасти в критической ситуации и раскачивает резерв волшебника до допустимого максимума. Отбитая ручка от чашки с клацаньем встала на место, завершая картину. Наша кухня вновь стала уютной, хоть и немного загромождённой. Даже жёлтые занавески Том восстановил, они сейчас слегка покачивались, скрывая за собой провал окна. – Я давно подумываю отдать тебе свою палочку и купить себе новую, – сказал я, когда Том остановился, оглядываясь в ожидании одобрения. – Хотя твоя невербальная беспалочковая магия невероятно впечатляет. Мракс, услышав похвалу, просиял. – Не стоит! Том развернулся ко мне, шагнул ближе, чтобы втянуть в объятия и уткнуть лицо в волосы. Сказал глухо: – Мне приятно пользоваться именно твоей. Мне нравится её покорность. Когда она станет только моей – ощущения будут не те. Покорность. Принадлежность. Умение отдаваться. Вот то, что сводило Тома с ума в его вечной погоне за мной. И пусть она была порождена памятью кусочка его души, он хотел этого от меня. Я был не против, так как это не противоречило моим желаниям. Том был тем человеком, которому я готов был отдаться без остатка. Но и лишать мага, одинаково успешно творящего волшбу двумя руками парных палочек – глупо, потрафляя играм разума. – Они парные и подходят как раз для амбидекстра, которым являешься ты. Том задумался. Кивнул. – Принимаю этот аргумент. Мне приятно знать, что наши палочки так же совпадают, как и мы с тобой. – Если бы ты вдруг решил приобрести две, они бы обе выбрали тебя, Томми. Так что новую палочку я всё же куплю себе. К тому же у меня есть та, незарегистрированная. – Боюсь, если ты воспользуешься ей, то лишь раз, – заметил Мракс. – Почему? – удивился я. – Она слабая, – пожал плечами Том так, словно ему приходится втолковывать что-то крайне очевидное. – И попросту не выдержит напора твоей магии. Ты разве не чувствуешь, что мы стали сильнее? Я не ощущал, честно говоря. Магия была для меня чем-то привычным, как долго носимая вещь. Нет, скорее как часть тела. Как нос, который глаза видят, но мозг игнорирует этот факт. Вот когда её было мало – я чувствовал это по полной: мёрз, испытывал дискомфорт и страдал от ощущения неполноценности, но когда резерв вырос – я воспринял это как возврат к норме. Ведь в прошлом я обладал примерно таким же потенциалом, как тот, что мы с Томом разделили после заключения брака. Хотя… Если наша сила росла после ритуала, то действительно мог не ощущать этого. Ведь это происходило не взрывообразно, а постепенно. Впрочем, сейчас не до этого. Надо завершить постылый рассказ о моём прошлом, не нарвавшись в процессе на третье Непростительное и не утратив дома в очередном магическом выбросе. Я даже до поступления на первый курс не дошёл, а Том оказался шокирован, проникся сочувствием, поистерил, отсосал мне, прогневался, заимперил меня, разнёс кухню и трахнул. Может, мне вообще стоило написать ему письмо и запереть с ним в пещере в Солтберри, чтобы тот, читая его, крушил безразличный к любым эмоциями гранит? Или разлить важные воспоминания по флаконам, одолжить у лорда Малфоя Омут Памяти и окунуть Тома в виртуальный мир прошлого? Да, определённо хороший вариант... Ведь истерика была бы одна, хоть и мощная. Испытываемые наблюдателем в воспоминаниях эмоции не несут в себе разрушительной силы. Или сковать Инкарцеро, заткнуть рот скатанным в ком носком и двинуть мощный монолог в стиле Артура "Овода" Бертона, которым сын морально уничтожил собственного отца? Нет… Не подходит под наш случай. Том ни секунды не колеблясь выберет меня, даже если я ему предложу выбор "Я или Магия". Потому что магия, это не просто сила в нас. Наши чувства, мысли, цели, мотивы, решения делают нас волшебниками даже без магического ядра внутри. Любовь, доверие, потребность друг в друге делают нас теми, кто творит, а не разрушает. И этот энергетический процесс выше всякой волшбы и мощнее любого ритуала. Любовь Тома давала мне многое, но она же и требовала. Груз ответственности, возложенной на меня, пугал. С другой стороны, в прошлом на мои слабые детские плечи грузили целый мир, а за неширокой спиной прятались взрослые, вместо того, чтобы встать в полный рост, защищая. Неужели я, прошедший через тяготы чужих ожиданий и нежелательной ответственности, не смогу сделать счастливым одного единственного человека? Любимого человека. Мир вдруг показался мне простым и понятным. А любые препятствия – несущественными. Ведь всё страшное со мной уже однажды случилось. Возможно в этот самый момент я достиг той точки моральной усталости, смирения и принятия, что для сомнений и страха не осталось места. За восстановленным после выброса окном нехотя разгорался рассвет нового, 1944 года. Я смотрел наружу сквозь успевшее заиндеветь стекло: видимый из нашего окна Лютный был непривычно пустынен. Так бывает только в ночь после Рождества и первого января. Тихо падал снег, умиротворяя утро, делая его ленивым и сонным. Почему-то именно в этот момент я осознал, что война, что в моём прошлом всё ещё шла, в этом – закончена. И мир, неожиданно избавившийся от войны и осознавший это окончательно, был особенно тих. Как замираем мы, пережив страшное событие, в котором нам удалось выжить, когда отгорела вспышка дикой необузданной радости. Да, некоторые дома не отстроить, да, некоторых людей не вернуть, но надежда на стабильное будущее, на возможность спокойно работать, растить детей, восстанавливать жильё, бизнес, страну – питала наши сердца. Я не был исключением. – Кофе? – вырвал меня из поразительного открытия муж. – Так он же пропал... – растерянно напомнил я. – В подвале есть пара фунтов под Стазисом. Там же сахар, сухое молоко и галеты. – Да, давай. Может, завтрак? Из подвальных запасов. Могу сварить овсянку! А за яйцами и свежим молоком пошлём Дорри часа через три, должны начать открываться первые лавки. – Я пока не смогу есть, – признался Том. – Кофе будет достаточно. И не тревожь эльфа, он, наверное, испуган и заслуживает пару часов тишины. – Думаешь, его твоя истерика оставила равнодушным? Он же домовик, Том, сердце этого дома, существо, остро реагирующее на наш эмоциональный фон. – И секс? – нахмурился озадаченно Том. Я хмыкнул. Секс как раз то, что домовикам нравится. И не в пошлом смысле. А с точки зрения насыщения пространства энергией, силой, магией. Когда Том рассказал мне принцип сосуществования домовиков и магов, я прочёл немало литературы на данную темы, осознав попутно, что Добби никак не мог быть нормальным. Увы. Его отчаянно храброе сердечко чем-то поразил вкус именно моей магии, навсегда привязывая ко мне. Это его и сгубило. Ведь служил он другому роду. Интересно, а Добби уже родился? Эльфы ведь живут долго. Надо будет узнать у лорда Малфоя. – Секс, как и любовь, это тоже энергия! Пусть и не магическая, но мы тоже питаем ей наш дом. Этого как раз наш домовик не боится. – У меня прямо от сердца отлегло, – пошутил Том, рывком прижимая меня к себе. Господи, он шутит! Кажется, эмоциональная карусель, на которой мы сегодня вдоволь накатались, вскружила Тому голову. – Дорри! Кофе! – так безапеляционно-властно в пустоту приказал Мракс, что у меня невольно поджались яички и пальцы на ногах. Кажется личный Тёмный Лорд, пусть это и его адекватная версия, меня здорово заводит. Древние, какой ужас! Я вздохнул прерывисто и вжал горящее лицо в грудь мужа. Понимаю чистокровок, что шли за Реддлом как крысы за Гамельнским крысоловом – энергетика, талант, харизма – бешеные! И не могут оставить равнодушными. Так же, как и не смог удержаться от сильных чувств Дамблдор, трансформировав влечение в отвращение. Он единственный уже ЗНАЛ какими бывают последствия увлечения Лордами Магии, приверженных Тьме. И неустанно формировал во мне в юности отторжение к Волдеморту. Впрочем, Тёмный Лорд сам внёс немалую лепту, сделав меня сиротой и преследуя везде, даже во снах... Из размышлений меня выдернул деликатный хлопок появившегося на кухне эльфа. У Дорри, что принёс продукты из подвала, было странное выражение на мордочке: испуганно-удовлетворённое. Том редко настолько неистово выходил из себя, и вспышка незамутнённого гнева испугала эльфа. Но последующее ему явно понравилось. Скорее всего поэтому он выставил на стол гору разной расконсервированной еды, предполагая, что так активно делящиеся магией хозяева захотят есть. Я и хотел, в отличие от Мракса – совы по биологическим часам. Том утром всегда был сонным, капризным, даже противным, и без аппетита. Я же, жаворонок, фонтанировал энергией и не отказался бы от сытного английского завтрака, вроде яичницы с беконом и грибами. Но достались мне галеты, консервированная фасоль и ветчина из банки. Впрочем, даже такая еда была роскошью, довольно было вспомнить рацион приюта или же голодные дни наказаний у Дурслей. – Я хочу, чтобы ты продолжил, – неожиданно сказал Том, и я отложил надкусанную галету. Я посмотрел на него, пытаясь понять, стоит ли это делать. Том выглядел спокойным и сосредоточенным. И мысль наложить на него Силенцио и Инкарцеро отпала сама собой. – Я не буду просить тебя не перебивать меня. Ты не меньше меня заинтересован узнать всё как можно быстрее и покончить с этим. Том согласно кивнул, сосредоточенно глядя на парующую чашку. – Были и хорошие моменты в моём прошлом. – Удивительно, – сыронизировал Том. – Неужели магглы довели тебя и ты проклял их вечным поносом? Я фыркнул в чашку, из которой в этот момент отпивал. Драка дяди Вернона и Дадли за уборную в моём воображении выглядела эпично. – Нет, Том. Я не любил их только потому, что меня не любили. Но сейчас, пройдя через опыт опекунства, я в некоторых моментах понимаю и дядю, и тётю. А кузен просто копировал их поведение бездумно, как делают это маленькие дети. – Не припомню, чтобы ты запирал меня в чулане. – Под пониманием я подразумеваю страх отца за жену и сына, которые беззащитны перед магическими выбросами племянника. Страх магглы, живущей в социуме, где всем до всех есть дело и странности её опекаемого. – Я сейчас расплачусь и усыновлю парочку магглов самого маггловского вида! – притворно всхлипнул Том и смахнул с сухой щеки выдуманную слезу. – Они ведь такие прелестные создания! – Том! Магглы в первую очередь – люди! И все они – разные! Да, дядя не любил меня, потому что боялся. Но при этом он пытался защитить меня от выглядящего устрашающе Хагрида, когда тот пришёл за мной. И предупреждал об опасностях магического мира. В своей манере, но по итогу он оказался прав. Если бы я не ринулся, привлечённый блеском и славой, в этот манящий, сулящий признание и любовь, мир, сломя голову, то возможно ты бы сейчас видел перед собой менее травмированного, менее сломленного человека. Мракс закусил губу, задумавшись. – Я бы тогда тебя вообще не увидел. И, скорее всего, просто замёрз в подворотне. Или страдал бы в приюте от безразличия и неприятия, постепенно превращаясь в монстра, – сухо отрезал Том. – Давай не будем теоретизировать, мне это неприятно. И вообще любой сценарий, где ты не оказываешься рядом со мной в момент моего рождения – мне омерзителен! Мне нечего было сказать, потому что Том был прав. – Я оказался богат. Все те годы лишений, попрёков, что я дармоед, оказывается у меня были деньги. И это оказалось неожиданно обидным. Мракс глянул на меня с пониманием и сочувствием. – О... Что ж, мне тоже было обидно, что мой папаша – такой козёл. Но приятно, что он козёл богатый. Так что я понимаю эти твои чувства. – Естественно, магический мир ошеломил меня и потряс. – Не могу тебе сказать того же. – О, нет, не картинкой, Томми. Я неожиданно перестал быть никем. Я, оказывается, был Мальчиком-который-выжил. Знаменитостью! Избранным! И это обрушилось на меня так полно и так неожиданно, что я был потрясён до основ. – Контраст был просчитан Дамблдором довольно филигранно, – задумчиво заметил Том. – Метод кнута и пряника. – Возможно, – пожал я плечами. Эмоции по этому поводу приелись, потеряли яркость и значение, – мир Магии стал для меня чем-то вроде затянувшегося Сочельника, где радостно и оглушающе красочно. Где все улыбаются при виде тебя, а не кривят в отвращении губы. – И ты был готов на всё, чтобы заслужить его, да, Гарри? Даже пойти на убой? – Да… – выдавил я из себя. Том вздохнул. – Я, сам того не зная, попал в больное место. Мне жаль. Прости... Это тоже уже отболело. Моя жертвенность была итогом систематичного нарушения личных границ. Осознание этого факта сделали его незначительным. – Ты не виноват в моём прошлом, Том, – напомнил я. – А вот то, что я тащу его на себе в настоящее – как раз проблема. Моя проблема. – Кто мы без прошлого? Пустые оболочки. Помнишь, что делают дементоры с магами? Лишают их воспоминаний, а значит, и личности. Важно помнить, анализировать, делать выводы, но без тотального погружения, потому что можно утонуть. Впрочем, мы отвлеклись. Выходит, ты оказался популярным? – О, да! – невесело усмехнулся я. Люди, стремящиеся к популярности, просто не осознают, что это за кошмар! – Но тебя ведь никто не видел в течение десяти лет! – резонно заметил Том. – Как люди понимали, что ты тот самый Гарри, если не видели прежде? А действительно, как? Ну, допустим, про меня писали, победитель Того-кого-нельзя-называть и бла-бла-бла, но откуда маги знали, как я выгляжу при этом?! Я ведь не всем представлялся! Драко при первом знакомстве не понял, кто я. Хагрид всем, кого видел, представлял меня. Но Рон узнал меня в поезде, когда я откинул чёлку. Шрам! – По шраму. По очкам... Такое впечатление, что мой образ встрёпанного мальчишки в круглых очках и со шрамом был вбит в подкорку. – Понятно... Тебя сделали символом… А были те, кто не понял, что ты знаменитый мальчик-что-выжил, но всё равно проявил к тебе интерес? – Ты не поверишь, но первым, с кем я познакомился из сверстников – стал Малфой. И я заинтересовал его сам по себе! А вторым Уизли. Тут мы с тобой оказались удивительно похожи. – Я понял, что когда ты лорд, староста и лучший ученик, приятелей у тебя всегда будет полно. Но друзьями становятся те, кому ты был интересен без титулов, денег и магических талантов. Сам по себе. Как я, пришедший в школу ноунеймом, с неизвестным пока потенциалом, и на условиях финансового обеспечения совета попечителей. Надеюсь, твои друзья остались с тобой до самого конца? Я отвёл взгляд. Пара бесхитростных замечаний Хагрида, пара уничижительных фраз от Рона, надменность самого Драко, вызванная, скорее всего, крайней степенью смущения, лишили меня той самой уникальной дружбы, лишённой изначальной выгоды. – С Уизли я подружился, а вот с Малфоем не сложилось, о чём я впоследствии жалел. Не могу тебе сказать, что обошлось без пропаганды. Я же был ребёнком, и потрясший меня Дамблдор довольно чётко делил мир на чёрное и белое. Да и Хагрид всё твердил мне, что директор – великий человек. – Я так и не понял, зачем за тобой прислали лесника! Неужели не было ни одного свободного профессора? Или сам бы директор явился, во всём блеске своей личности. – Чем тебе так не угодил Рубеус?! – вспылил я. Глаза Тома смешно округлились, когда до него дошло. – Чёрт... Я не подумал. Первым мне на ум пришёл его отец – Верус. А почему вдруг Рубеус стал лесником? Он же неплохо учится? Внутренний голос вкрадчиво спросил бархатистым голосом Северуса: " – Да, Поттер, почему Рубеус стал лесником? Да потому что некто по имени Том Реддл подставил его!" Только как я, блядь, это обосную?! Впрочем… были и другие причины для того, чтобы Рубеус забросил учёбу. – Его отец Верус умер осенью 1943 года. – Прости?! – ошарашенно уточнил Том. – Но я видел его на Рождество, он устанавливал ёлки в Большом зале! – В этой реальности я его спас. – Ты мне не говорил! – выпучил на меня глаза Мракс. Я пожал плечами. – Да, как-то к слову не пришлось... Он прямо при мне банально подавился кексом, и я применил к нему приём Геймлиха. – Охренеть! – Том ударил раскрытой плашмя ладонью по столу так сильно, что столешница загудела. – И раз он до сих пор жив, значит, ты действительно стал той развилкой, что образовала новую ветку реальности! Иначе Верус бы всё равно умер в ближайшее к той смерти время, просто от другой причины. – Выходит так. Рубеус в моём прошлом, оставшись сиротой и без поддержки, оказался изгоем на факультете, – собравшись с мыслями сказал я. – И провалил экзамены. Дамблдор оставил его при школе на должности отца. – Понятно... Тогда неудивительно, что он так славил своего добродетеля. Рубеус хороший парень, но впечатлительный и наивный. Но меня больше интересует личность того Дамблдора. Он стал фанатиком Света? Знаешь, что самые истовые верующие получаются  из бывших убийц? Я всерьёз задумался. Был ли Альбус фанатиком? Я вспомнил сталь в его взгляде, когда с него слетала маска добродушного деда. Лукавство было лишь маской, наиболее привлекательной для мальчика сироты и отличной для прочих, кто воспринимал Дамблдора слегка сошедшим с ума от возраста магом. Он не был хорошим. Скорее Дамблдор был крайне мотивирован исправить свои ошибки. Любой ценой. Что делало его скорее макиавеллистом, нежели фанатиком. – Нет, не стал, – отрицательно качнул я головой. – Но образ, который он поддерживал, казался именно таким – Пресветлый Альбус, сияющий и непогрешимый. И я данный образ в силу своей впечатлительности принял за аксиому. – Дай угадаю, на какой ты поступил факультет. Гриффиндор? – Естественно! – усмехнулся я. Том раздул ноздри, как собирающийся плюнуть пламенем дракон. – Не смей себя корить или осуждать! Тебе было одиннадцать! И за твоей спиной не стоял мудрый и любящий тебя человек. Я сглотнул. Интересно, а если бы взрослый Том нашёл меня и забрал у Дурслей, как бы сложилась моя жизнь? Уверен, намного лучше. Когда тебя любят – тебе ничто не страшно! Впрочем, если бы нашёл Волдеморт, это тоже было бы неплохим исходом. Зелёная вспышка и серебристый туман, в котором тебя ждёт кто-то близкий. – Я не корю себя за то, что оказался на Гриффиндоре – я нашёл там друзей, да и вообще мне близок дух этого факультета. Но вот за опороченную доверчивость... Впрочем, не буду с тобой спорить. Сейчас, оглядываясь назад, я действительно вижу продуманную интригу для того, чтобы обаять и привязать меня. Мне не давали времени на осознание – события шли такой плотной чередой, что я совершенно не задумывался, почему происходит именно так, а не иначе. Да и в свои одиннадцать не могу тебе сказать, что был осознанным мальчиком. Взлохматив волосы, я посмотрел на Тома и признался. – Да что там скрывать, я был долбоёбом! Восторженным, доверчивым, наивным, с душой нараспашку. Ведь мне так хотелось внимания, признания, любви! В меня вкладывали то, что хотели, в меня плевали, мной пользовались и вертели, не давая остановиться и подумать. – Тебя приручали, Гарри. Как попытка залезть в мои мысли, поданная под видом причинения добра. И это омерзительно. – Не зря меня так возмутило поведение Дамблдора в отношении тебя! – Только мне ты втолковал недопустимость таких действий со стороны взрослого, а тебе никто этого не объяснил. И это вдвойне мерзко. Том передёрнул плечами в отвращающем жесте. – Увы, мои опекуны в принципе не одобряли моей рассудочной деятельности и не любили, если я "простаивал". Я привык, что за меня решают, что мной руководят. Мой день был расписан, мою любознательность пресекали, я не овладел культурой самообучения. Не поверишь, но пристрастился к чтению я лишь в семнадцать, да и то, под гнётом обстоятельств. Это оказалось единственно доступным мне не отвратительным досугом. Муж накрыл мой сжатый кулак рукой, чуть поглаживая. – Сейчас я понимаю, что попал в этот мир совершенно неприспособленным. Я был идеальным солдатом, но совершенно беспомощным взрослым. Да и то, в моём случае возраст был лишь числом, но не нёс в себе понятия осознанности: я не умел обращаться с деньгами, я не умел их зарабатывать, не умел тратить. И я зол на себя за это, потому что моя несостоятельность дала о себе знать. Мы столько лет прозябали именно из-за моей глупости и неопытности. Да, я понимаю, что ты маленький был у меня на руках, но я же маг, а не маггл с палочкой. – Напомню, что у тебя не было палочки, – Том заглянул мне в глаза. Его взгляд светился восхищением, и мне стало неловко. Вроде как я прибедняюсь и нарываюсь на жалость. – Гарри, как ты можешь так говорить о себе, если мы живы, здоровы, сыты, одеты, находимся в собственном доме, у нас есть деньги на счету, у тебя работа, а у меня – охренительные перспективы?! Не гневи Судьбу! На груди на миг резко нагрелся картуш, обжигая. Я накрыл его свободной рукой. – Всё, всё, больше не смею себя винить. Я не прав! Я говорил это не столько Тому, сколько своей покровительнице, кем бы она ни была. Картуш остыл, принимая моё покаяние. – Первый курс был полон впечатлений, приключений и геройств. Это сейчас я понимаю, что меня натаскивали на убийство, как притравливают гончих на лису. Том дёрнул щекой, и я, развернув руку, разжал пальцы и переплёл их с пальцами мужа. – Я столкнулся с цербером, горным троллем, новорожденным драконом, прошёл полосу препятствий, встретился с одержимым духом и выжил во всех случаях, хотя шансы были невелики. В одиннадцать я впервые осознанно убил... – отняв руку у Тома, я посмотрел на свои раскрытые ладони. Сейчас они были больше, чем в юности, но всё так же оставались руками убийцы… – осознание того, что я совершил убийство, пришло намного-намного позже. – Древние... – только и выдохнул Том. – Кто покушался на тебя? – Мой вечный преследователь – Волдеморт. Его дух захватил тело профессора ЗОТИ и проник в школу. – Так, подожди! Дамблдор чувствителен к Тёмной магии и не мог не ощутить, что с одним из его преподавателей что-то не так... Значит, он знал и осознанно допустил его наличие на территории школы! Чёртов игрок! Я мельком отметил, что после магического выброса Том намного спокойнее и рассудительнее воспринимает выдаваемую мной информацию. И порадовался магическому выбросу, забравшему яркость у эмоций, хоть это и стоило мне принуждения. – Ты прав. Я и сам осознал это недавно. – Ты в своём праве потребовать сатисфакции у рыжебородого козла! – ударил Том кулаком по столу – Том, тот Дамблдор и этот – разные люди! – напомнил я. – Но... – РАЗНЫЕ ЛЮДИ! – надавил тоном я. – Разные. Похожие, как бывают похожи братья, но не несущие ответственности за деяния друг друга при этом! – Хорошо, я понял, – с усилием над собой принял мою позицию Том. – Расскажи подробнее про одержимого профессора. Перед внутренним взором встала дёрганная фигура Квиринуса Квиррелла. Я вначале презирал его, насмехался, а после испытывал гадливое отвращение, вызванное глубоко похороненным страхом и чувством вины. А ведь Квиррелл был такой же жертвой, как я или Северус Снейп. Просто путь его был совершенно негероическим. Но это не значит, что он не страдал. И не заслужил сострадания. – Тело профессора разрушалось от паразита, поэтому пыталось выжить, поддерживая существование кровью убитых единорогов. Том сморщился в отвращении. – Волдеморту было плевать на свой аватар, Том. А проклятия он не боялся. И так уже вымазался. – Согласен. После создания такого количества крестражей и попытки убийства ребёнка его сама Магия должна была проклясть, и убийство единорога уже ничего не усугубляет... Полоса препятствий. Это ведь задумка Дамблдора, что-то вроде тренировки для тебя? Я задумался, желая дать максимально объективный ответ. – Официально полоса препятствий должна была уберечь от жаждущего обрести более приемлемую форму существования Волдеморта Философский камень. – О… – поражённо выдохнул Том. – Но сейчас я понимаю, что все ловушки были рассчитаны на группу первокурсников, какими был я со своими друзьями, – признал очевидное я. – Один Уизли, а второй? – сощурился Мракс. – Вторая, – поправил я. – Магглорожденная девочка, отвергаемая на факультете в силу довольно резкого, неуживчивого, принципиального характера. Но очень упорная в достижении целей, умная и начитанная. Мы подружились с ней после случая с троллем. – "Случай с троллем" – звучит довольно угрожающе, хоть ты и говоришь об этом, как о чём-то банальном, – заметил Том. – Слабоумие и отвага в моём лице создали трагический союз, – фыркнул я. – Учитель ЗОТИ, желая отвлечь внимание профессоров от охраны Философского камня, заманил в подземелья горного тролля. Том смотрел на меня, не моргая. – А мы с Роном вспомнили, что там, в заброшенном туалете для девочек, плачет Гермиона, которую Рон оскорбил перед ужином. Том продолжал прожигать меня взглядом. – Мы пошли её предупредить... – промямлил я, чувствуя себя полнейшим идиотом. – И случайно заперли её в туалете с троллем. Том напоминал статую божества, символизирующую немой укор. – Она закричала, тролль взбесился, начал всё крушить дубинкой, – несло меня дальше. – Я прыгнул на тролля сзади и воткнул ему в нос свою палочку. И когда тот заметался, Рон подвесил его дубинку Левиосой, а потом уронил ему на голову. Тролля контузило, мы – выжили. Том медленно поднял ладонь и закрыл ей лицо. Пальцы его подрагивали. – Древние, какой же я идиот! – с чувством выдохнул я, глядя на события с точки зрения взрослого человека. Том отнял руку и остро посмотрел на меня. – Не удивлюсь, что Дамблдор похвалил тебя за это безумство. – Да, – не мог не признаться я. – Так и было... – Хоть кто-то из профессоров, кто признал ваши действия неадекватными? – сощурил Мракс глаза. – Профессор зелий и наш декан – Минерва МакГонагалл. – Удивительно, что среди... Погоди! Так ты уже сталкивался с мисс МакГонагалл? – Конечно! В детстве. И ты зря меня ревновал к ней. Как и к Дамблдору, впрочем. Я помню обоих уже очень немолодыми. Невозможно увлечься тем, кого ты знал убелённым сединами и покрытым морщинами... Ну да, Волдеморт – прямо пример отсутствия седины и морщин! У него даже носа не было! Но это меня не остановило... Чёрт. Иногда двойные стандарты такие двойные... – Я только сейчас понял, что ты и в прошлом знал профессоров, только с другой стороны, не в качестве коллег, но и как учащийся. Кого? – Флитвик, Слагхорн, скоро появится новый герболог – Помона Спраут. Остальные сменились... – Понятно. Знаешь, когда я слушал о твоём "приключении", я даже подумать не мог, что ты был таким... отчаянным. Ты, человек оберегающий меня от всего и вся! Рассказанное тобой звучит самоубийственно! – Оно и было самоубийственно. Но тогда мне казалось, что всё нормально... – Не отрицаю варианта применения к тебе зелий, влияющих на рассудок. Приказать эльфу подливать их в напитки в Большом зале ничего не стоит. Из вас лепили боевую группу уже в одиннадцать. Дай я подумаю, с какой целью… Том опустил взгляд на сцепленные руки – пальцы побелели от того, как сильно он их сжимал. Вскинув на меня горящий взгляд, он процедил: – Поиск и уничтожение крестражей, а после – убийство Волдеморта путём твоего самопожертвования? – Да… – выдохнул я, уничтоженный убийственной логикой Тома. Кажется, раскрытие личности Волдеморта неизбежно… Том закрыл глаза и некоторое время молчал. И я на миг подумал, что истерика – не самая плохая реакция. Такое вот молчание пугало меня больше. – Как ты убил профессора? – деловито поинтересовался он, отмерев. Я всмотрелся в безмятежные черты. Проговорил медленно: – Меня... меня спасла кровная защита матери, о наличии которой я тогда не знал. Мои прикосновения превратили аватар Тёмного Лорда в прах. Буквально. От касаний плоть рассыпалась. – Не вижу причины тебе винить себя, – заметил Том. – Во-первых, ты защищался. Во-вторых, не знал, что можешь убить. В юриспруденции такое трактуют как убийство по неосторожности, а учитывая твой возраст и обстоятельства, тебе бы просто прописали курс Умиротворяющего бальзама под наблюдением колдомедика. И знаете, мне вдруг стало легче. Будто с души сняли камень. Не всю гору, что лежала там, но камень. Я дёрнул плечом, настолько осязаемым было это ощущение. – Ты не проклял после своего "геройства" директора? – поинтересовался Том. – Что ты! – усмехнулся я. – Наоборот, я был горд, счастлив, рад! Ведь я, как хороший пёсик, доказал свою полезность! Я спас камень! Его правда после уничтожили... Я замер с открытым ртом. Том хмыкнул. – Это было бы смешно, если не было так грустно. Я не буду спрашивать, почему камень, существование которого вызвало такой переполох, не уничтожили сразу. Меня больше интересует твоё тогдашнее восприятие ситуации. – Николас Фламель готовил из него эликсир долго... Блядь... Прости. – Не сдерживайся. Мои мысли созвучны, – серьёзно кивнул Том. – Дамблдор, который всё твердил, что Тёмный Лорд вернётся – оказался прав. Что сделало его образ ещё более мудрым, мистически-возвышенным в моих глазах! Я рад был служить ему! О, Древние! – застонал я, теряя свою невозмутимость. Вкус горечи на губах я ощутил совершенно отчётливо. Облизал пересохшие губы. – Небось выдал тебе орден при всём честном народе? – хмыкнул Том, очищая чашку чарами, наполняя её водой и подталкивая мне. Я жадно осушил воду, вытер рот рукой и приложил к горящему лбу прохладную поверхность сосуда. – Не орден, а баллы для факультета. Мы в тот год стали лучшими! Я радовался так, словно выиграл миллион. Придурок! – Господи, даже на орден поскупился… – выдохнул Том, прикрывая лицо руками и негромко смеясь. Меня всё больше радовала его реакция. – Помнишь мой короткий период увлечения коммунизмом? – О, да! – Там тоже предпочитали не тратиться, награждая своих рабочих пчёлок грамотами и публичным одобрением. Идеально для тех, кто хочет воспитать мотивированное стадо… И сэкономить. Мне стало ужасно неловко, что я был таким идиотом. Пусть даже я только-только вступил на путь подростковой жизни. – Парадокс, но самым ужасным из всего вышеперечисленного для меня стало не убийство, – признался я. – А возвращение в дом родственников. От приключений, восторженного обожания, любви, восхищения, друзей, признания, магии, меня закинуло в пресный выхолощенный мир магглов, которые к тому же ненавидели меня и отвергали всё магическое. Так что два с половиной месяца я ощущал себя инвалидом, неожиданно лишённым важной части тела. Представь себе, все мои книги, палочку, всю мою новую яркую жизнь заперли на замок. К концу лета мне стало казаться, что я просто всё себе придумал, устав от отверженности и ненависти окружающих меня людей. Знаешь, такой эскапизм – побег от реальности в мир фантазий и грёз. Том покивал сам себе, размышляя вслух: – Упомянутый мной ранее метод кнута и пряника. Эмоциональные качели, которые привязали тебя крепче самого мощного Инкарцеро... Я был с ним абсолютно согласен. И эта созвучность, эта возможность без купюр, совершенно открыто обсудить, окрылила меня. Оказывается, мне очень важно было с кем-то проанализировать прошлое! – Лето я не запомнил, оно было пронизано ощущением мучительного отбывания. Я будто сидел на вокзале в ожидании поезда. А ведь мне было всего двенадцать. Я должен был радоваться теплу, солнцу, простым вещам вроде свежего хлеба и молока, в которых мне не отказывали. Но нет, я ждал. Как брошенный пёс, заранее простивший пренебрегающих им людей… Я был на всё, что угодно, готов. Любой каприз, любой цирковой номер в моём исполнении, лишь бы не возвращаться в дом опекунов. И вот снова этот восторг, эти эмоции, это волшебство, мир, разрисованный яркими красками! Сказка. Пусть, местами недобрая, но сказка. Понимаешь? Некоторое время я молча сидел, вспоминая, какой волшебной показалась мне "Нора". И даже сейчас она кажется мне такой, несмотря на тогдашнее философское подростковое отношение к бардаку и игнорирование того факта, что не должен дом, где ты живёшь, держаться на соплях. Впрочем, будь у меня не один опекаемый, а семеро, может, я бы тоже бегал по дому в засаленном переднике, забыв почистить зубы и охаживая всех, кто шалит, полотенцем… Жизнь отучила меня осуждать всех, кроме себя. С возрастом я в некоторых моментах понял и дядю Вернона, и тётю Петунию, и Северуса. Что уж говорить о прочих, не принёсших мне зла? – Понимаю, Гарри... – Том накрыл мою ладонь, даря поддержку и тепло. – Только это ощущение праздника для меня всегда было связано не с миром магии, а с тобой. Я определённо нахожу тебя волшебным. Я с изумлением посмотрел на мужа, и он рассмеялся негромко, рассыпчато. – Ты всегда так искренне удивляешься моим чувствам, что это даже обидно. – Меня никто никогда так не любил! – повинился и оправдался я, использовав при этом обвинительный тон. – Я давно тебе говорил, что мир полон идиотов! – рассмеялся Том. – Но это не значит, что мы должны быть как все, правда? – Правда, – завороженно кивнул я, и Том, довольный моей реакцией, самодовольно улыбнулся. И у меня впервые не появилось желания погасить это самодовольство пинком по упругой светлокожей мраксовской заднице. Отмахнувшись от крамольных мыслей о соблазнительных половинках, я, вздохнув, продолжил: – Второй курс был... насыщенным. – Да неужели?! – гротескно удивился Том. Я нахмурился, и Том перестал ломать комедию, схватил меня за руку и, притянув, поцеловал. – Сестре моего друга – маленькой девочке, восторженной, наивной, влюблённой в мальчика-героя с детства – один из последователей Волдеморта подкинул тёмный артефакт. Рука Тома, лежащая поверх моей, сжалась, причиняя боль. – Слишком много вокруг тебя влюблённых девочек! – рыкнул Том. – Ты только это услышал?! В наличии артефакта тебя ничто не смутило?! – возмутился я. – Почему меня должна волновать судьба несуществующей девочки?! – возопил Том, потрясая моей захваченной в плен ладонью. Я отнял у него конечность, складывая руки на груди в защитном жесте. – Вот именно! Несуществующей! Поэтому умерь пыл, будь добр! Возвращаясь к истории: она принесла артефакт с собой в школу. – Ты заметил, что от твоих поклонников одни проблемы?! – скривился Том. – Не ревнуй, Томми. Если любили меня, не значит, что любил я, хотя был момент, когда меня увлекли чужие чувства, – в шоколадных глазах напротив промелькнул багровый сполох. – Но потом я понял, что любили не меня, а мой образ, который с падения Волдеморта описывали, как описывают героев эпоса: красивый, добрый, честный и справедливый. – И в чём же тут неправда? – ухмыльнулся Том. – И не надо смеяться, я вовсе не такой! – запротестовал я. – Нет, Гарри, ты именно такой. Сказочный герой! – Скорее сказочный дурак, – буркнул я. – Мистер Мракс, вы опять гневите Судьбу! – пропел Том, склоняясь через стол и хватая меня за запястье, чтобы вновь пленить мою руку. – Ну, хорошо, я не такой для всех. Для тебя – пожалуйста. Можешь возносить меня на пьедестал, только люби. – Так, Лили – имя твоей матери. Это Луна?! Только ревнивый параноик Мракс мог помнить мою фразу о том, что я хотел бы назвать свою дочь Лили Луна. Древние, зачем использовать такой ум для такой чуши?! – Нет! И нет, я не любил эту девочку! – раздражённо уточнил я, не желая отвлекаться на надоевшую до зубовного скрежета ревность. – Она была рыжей? – ничто не могло сбить с пути идущего по следу Мракса. – Да, она была рыжей! – рыкнул я. – О, Мерлин! Моя мама тоже была рыжей, ясно?! И лучший друг. И у подруги были каштановые в рыжину волосы. Вокруг меня было море рыжеволосых людей, Том! Кажется, я поторопился радоваться спокойствию Тома и сглазил сам себя. – Так ты, значит, предпочитаешь рыжеволосых?! – выдал поразительный результат муж. Я закатил глаза. Учитывая, что мы буквально недавно потрахались и внутри я был полон его спермы, я явно предпочитаю рыжих! – Где твоя знаменитая логика, Мракс?! – попытался я воззвать к разуму мужа. – Мне нравятся твои тёмные волосы! Вернее, мне нравишься ты, если ты вдруг не заметил. Или ты думаешь, что все мои восторги от секса с тобой – это фальсификация, чтобы польстить твоему хрупкому, но огромному эго? Уверяю тебя, мужской оргазм невозможно имитировать! Том фыркнул и расслабился, наконец вняв моим аргументам! Я вырвал свою многострадальную руку и начал растирать покрасневшее запястье. – Минутка люти, ревности и ненависти окончена? Я могу продолжить? Том, поджав губы, кивнул. – Спасибо! – раздражённо выпалил я, вновь возвращаясь к мыслям об использовании Силенцио и Инкарцеро – они меня утешали. И если Том вновь будет скатываться в истерику – я ими воспользуюсь! – Этот артефакт был крестражем. Причём, крестраж был заключён в дневник, являющийся не только хранилищем для осколка души Волдеморта, но содержащий ментальный слепок с его личности. И являлся энергетическим паразитом. – Хитро! – не сдержал восхищения Том, и я не мог с ним не согласиться. И у Мракса и у Реддла невозможно было отнять ни таланта, ни воображения, ни упорства в достижении цели. – Как это работало? – Дневник выглядел пустым, но стоило магу начать там писать, как артефакт активизировался, используя чернила для общения. Артефакт вовлекал волшебника в общение и незаметно питался его магией, особо чувствительных мог даже брать под контроль. – Идеальная ловушка для дурачка. – Ты прав. Да и много ли надо для того, чтобы очаровать маленькую девочку? Стать поверенным её тайн, которые не поведаешь ни родителям, ни сокурсницам, ни братьям. Так как крестраж вкупе с ментальным слепком был по сути готовой личностью, не имеющей тела, он через очарованного им человека мог осознавать мир, выпытывать тайны, манипулировать и действовать. Жить, если можно назвать жизнью подобное существование. – Дневник заставил ученицу возродить себя? – сразу выделил суть Том. – Слишком мало магии было в девочке для проведения ритуала возрождения и слишком мало знаний. Волдеморт выбрал путь проще: он решил выпить её магию до дна и попытаться материализоваться без ритуала. Он бы, конечно, не возродился во всей своей силе, но это лучше, чем пылиться в виде дневника в тёмном хранилище. – Как всё раскрылось? – Том не спускал с меня сосредоточенного взгляда. – По идее девочка должна была пропасть и всё. – Кто-то открыл Тайную Комнату, окаменил кошку – Миссис Норрисс, и красной краской написал на стене: "Тайная комната снова открыта. Враги наследника, трепещите" – изменив голос на трагический, имитируя манерный говор Драко Малфоя, протянул я. – ЧЕГО?! – закашлялся Том. – Но… это же бред! Почему он просто не выпил девочку, не спрятал её тело, и не сбежал из школы, смешавшись с толпой уходящих в Хогсмид учеников? А потом собрал бы своих вассалов и просто продолжил террор. Или затаился, копя силы и знания о новом мире, в котором оказался? Я сморгнул, застыв, осознавая выдвинутое Томом предположение. А правда? Нахрена весь этот пафос с запугиванием и привлечением к себе внимания? Реддл из дневника тоже утратил связь с реальностью? Впрочем, легко это было сделать за пятьдесят-то лет… Хотя манипулировал он мной и Джинни с удивительным мастерством, я не заподозрил в нём душевной скорбности… – Я не знаю, – растерянно пробормотал я. – Как-то не задумывался… – Слишком отдаёт театральщиной, напомнив глупую суету, разведённую вокруг Философского камня. А ты не думаешь, что на дневник повлиял некий человек, владеющий ментальной магией на высоком уровне? Например, Дамблдор?! – Возможно… – если это так, то мне пора окончательно распрощаться с мыслью, что в директоре Альбусе Дамблдоре к 1992 году осталось хоть что-то человеческое… – Погоди! – вдруг вскричал Том. – Тайная комната ведь открывается только наследнику Слизерина! И тот либо должен владеть ментальной магией, либо парселтангом! – Волдеморт нёс в себе кровь Слизерина и владел парселтангом, – заметил я. – И раз создал ментальный слепок, поместив его в дневник, то и менталистом он был отменным. – Значит, Волдеморт был учеником Хогвартса? А когда он учился в школе? – поинтересовался Том. – Да, он учился в Хогвартсе... – это была зыбкая тема. Очень зыбкая. Чтобы не дать её развить, я продолжил: – Как я уже говорил, артефакт взял Джинни Уизли под контроль и заставил её открыть Тайную комнату, разбудив василиска и выпустив древнюю рептилию в школу, полную учеников, на охоту. – Шеасса?! – Да, его. – Бедолага... И всё же я не понимаю, зачем Волдеморт это делал… – вздохнул Мракс. – Талантливый человек не может быть глупым! – Но может быть безумным, Том! – напомнил я, сам погрузившись в размышления. Действительно, зачем крестраж запугивал учеников, так явно обозначая своё существование? Ведь смысл существования крестража в том, чтобы удерживать дух от ухода за грань, скрытно дожидаясь момента, когда возникнет необходимость возрождения.  Этот вопрос поднимает и второй: почему Волдеморт подчёркнуто небрежно относился к своим крестражам? Если дневник и чашу он ещё как-то пристроил, передав в руки последователям, а медальон спрятал в пещере, то с остальными поступил как с мусором. То же кольцо валялось в разрушенной хижине, а тиара – среди хлама в Выручай-комнате. Странно… Впрочем, последние крестражи были созданы тогда, когда разум Волдеморта был уже повреждён тёмными ритуалами, и видимо этим и оправдывается такая небрежность в выборе места хранения. Насчёт эпического выступления в школе: если это не последствия работы Дамблдора с дневником, то, скорее всего, совокупность оторванности от реальности и раздутого эго. Наверное, безродному Реддлу на факультете чистокровок хотелось доказать сверстникам, что он тоже чего-то стоит. А может, просто альтер-эго жаждало крови и действий, беспощадных, жестоких и оттого непродуманных. Не знаю. Это психически здорового человека легко проанализировать, а больного – невозможно, так как его реакции, мотивы и цели совершенно не поддаются логике. – Сложно сказать, Томми. Возможно небольшого резерва первокурсницы было просто мало для материализации. И осознав, в чьи руки он попал, крестраж просто пошёл в разнос, злясь. Думаю, он упивался властью, крохами жизни, что тянул из девочки, тем страхом, в котором держал школу и возможностью управлять древней рептилией, даже если свёл фамильяра с ума. – Он мог путём приказа или манипуляций заставить девочку подкинуть себя более сильному магу, – заметил Том. Его структурированный, логический мозг отказывался принимать услышанное за правду. – Но более сильный маг, скорее всего, просто почувствовал бы паразитическую природу артефакта, – заметил я, осознавая, как мне повезло тогда. Не укради у меня попавшая в зависимость от крестража Джинни дневник, я бы стал отличным субстратом для возрождения Тома Реддла. Тупой, но сильный. Ещё и с крестражем внутри – если не источник, то и для аватара бы сгодился. От осознания этого факта меня всего окатило ледяной волной, и я зябко поёжился. – Ты замёрз? – обеспокоенно спросил Том, отметив мою реакцию. – Мне дурно от воспоминаний, – признался я. – От осознания, как я был глуп. – Никто не идеален в двенадцать! – сразу начал горячо защищать меня муж от самого себя. – Но я был ещё и деятелен, что в совокупности составляет собой взрывоопасную смесь, – с усмешкой заметил я. – Как же мне повезло с тобой, Томми! Ты всегда был очень разумным и осторожным. – Я просто был любимым, и мне не надо было никому ничего доказывать, – заметил Том. – Кстати, ты ведь владел парселтангом, почему ты не перехватил управление василиском? И раз ты сам был крестражем Волдеморта, то тоже мог претендовать на наследство Слизерина. – Я тогда не знал ни про крестраж, ни про свою связь с Волдемортом, – уточнил я. – Диалог с Шеассом у меня вряд ли бы вышел, потому что тот просто сразу напал на меня, управляемый безумной тенью наследника. Видимо безумие оказалось заразно... Шеассс был одержим жаждой крови. Он чудом никого не убил, но нанёс вред некоторым ученикам, в том числе и моей подруге. – Подруге?! Ты был в неё влюблён? О, Древние… – Нет, я не был в неё влюблён, – терпеливо пояснил я. – Гермиона была моим другом, не больше. Она потом стала девушкой Рона Уизли. – Не удивлюсь, если она тоже рыжеволосая! – буркнул Том и насупился. Древние, дайте мне сил! – У Гермионы волосы каштановые в рыжину, – автоматически исправил я. – И я уже упоминал её, не прикидывайся, что не помнишь этого. Том поднял бровь, требуя уточнений. С его-то внимательностью к деталям и памятью на всякие мелочи. Да-да. Но тем не менее я повторил уже сказанное: – Эта та магглорожденная гриффиндорка, что не нашла общий язык ни с кем на факультете. – Которую вы так эпично "спасали" от тролля? – Да. – Ладно… Что сделали с василиском? Почему он навредил нескольким детям? Напал на группу? Его обезвредили магозоологи? Я снова завис. Голосом Тома сейчас звучал здравый смысл. Почему, блядь, в школу, где окаменело несколько живых и не живых существ, не пригласили специалистов, когда, проанализировав ситуацию, стало понятно, что это последствия столкновения с животным?! Тот же Ньют Скамандер вычислил бы по цепочке событий василиска со стопроцентной точностью! Почему мы, тупые второкурсники, догадались, кто это существо, а взрослые маги, среди которых был преподаватель ЗОТИ, изучающий в том числе и тёмных тварей, профессор УЗМС и Дамблдор – нет?! Да даже пауки знали, что в школе промышляет василиск! И, кажется, Хагрид... Он перед заключением в Азкабан нам намекнул. Значит, и с Альбусом поделился своими подозрениями. Почему мандрагору растили, а не купили? И почему именно в тот год её посадили в теплицах, хотя данное опасное растение вообще не принято содержать в местах скопления детей?! Почему не привлекли к происшествиям попечительский совет, аврорат, отдел Тайн или Министерство? Если бы в приюте Вула массово начали болеть ученики, то миссис Коул никогда бы не стала решать это своими силами или полагаться на воспитанников, а обратилась бы в вышестоящие инстанции. Это ведь дети! Пусть и сироты. Я прикрыл глаза, не в силах выдержать лавины недоговорок, странностей, несостыковок и лжи, что рушилась на меня, стоило тронуть за один кирпичик. – Нет, Том, ничего этого не было… – не смог я скрыть горечи в словах. – Мы сами догадались, где Тайная комната и кто же в ней живёт. – Ты ведь знал, как открывать её, потому что уже был там?! – осенило Мракса. – Да, – согласился я. Врать не было смысла. – И ты связался с деканом, а тот уже вызвал специалистов? – с надеждой в голосе спросил Том, подозревающий, что подобный нормальный исход маловероятен. Можно было бы оправдать нашу с Роном тупость отсутствием Гермионы. Но, боюсь, это – самообман. Единственное, что меня оправдывало – это знание, что все свои проблемы я должен решать сам, потому что до меня никому нет дела. А Рон... Рон просто следовал за мной, уверенный, что уж Гарри Поттер – победитель Тёмных Лордов – не пропадёт. – Артефакт натешился и сообщил, что похитил Джинни и что "её скелет останется в Тайной комнате навечно". Мы с Роном пошли спасать его сестру, – расписался я окончательно в своём героизме, который сейчас считал наивностью и глупостью. – Вас взяли под Империо? Заставили шантажом? – уточнил Том. Я отрицательно мотнул головой. Том вздохнул печально, пробормотав: – Всё хуже, чем я думал... Вы – просто дебилы! – Да, мы дебилы. И нас не оправдывает даже то, что с нами был учитель ЗОТИ, оказавшийся, правда, самозванцем, и напавший на нас прямо в процессе спасения девочки. Лицо у Мракса вытянулось, а потом он начал давиться смехом, зажимая рот руками, чтобы не гоготать в голос. Я призвал аптечку из гостиной, вытащил из неё новый флакон с Умиротворяющим бальзамом и толкнул по столу к Тому. Тот поймал фиал, раскупорил и, икая, отпил прямо оттуда крошечный глоток. Я терпеливо ждал, внутренне кипя. Я злился не на Тома. Меня задела озвученная вслух правда – мы с Роном и правда были малолетними дебилами! – Успокоился? – спросил я. Том сложил руки на столе, как примерный ученик, показывая, что внемлет мне, хоть периодически его правильное лицо искажала судорога сдерживаемого нервного смеха. – В общем артефакт, пока мы добрались до Джинни, почти её выпил. Чтобы мы не смогли его остановить – натравил на нас василиска, который слушался его. Я его убил. А потом клыком змея уничтожил сосуд крестража, что привело к его гибели. Некоторое время Том молчал, видимо, ожидая, что я продолжу. Но я рассказал всё. – Убил?! Василиска?! Шеассса? – Да. Василиска. Том мотнул головой, видимо пытаясь осознать сказанное. – Погоди, второй курс. Тебе же было двенадцать! – Да. В двенадцать. Взгляд Тома вдруг стал обеспокоенным. – Гарри, – проникновенно сказал он, словно я впавший в буйство душевнобольной. – Может, сделаем перерыв? Мне кажется, что у тебя от избытка чувств воспоминания перемешались с фантазиями. Я понял, что мне тоже стоит приложиться к Умиротворяющему бальзаму. Отпив глоток мятной прохлады, я покатал его во рту, сглотнул и ответил терпеливо: – Нет. Я не галлюцинирую и не фантазирую. Помнишь шрам на моём предплечье, что смог убрать мистер Ланцетти. Это от его клыка. – Но, если клык вошёл в плоть, то василиск отравил тебя! – вскричал Том. – Да, он отравил меня. Но ко мне прилетел феникс. Тот самый, что дал сердцевину для наших с тобой палочек. Он помог мне убить василиска, а потом пролил на рану слёзы, спасая меня. – Прости, но это звучит слишком... Всё слишком, понимаешь? – выдохнул Том, запуская пальцы в волосы и ероша их. Сейчас, проговаривая вслух историю своей жизни, я как никогда был с Томом солидарен. Такое ощущение, что мою историю писали кентавры, которым показалось, что Марс сегодня особенно яркий, хотя на самом деле они просто переели грибов. И даже в сжатом виде, с опущенными подробностями, вроде эффектного появления Добби в моей жизни, полёта на фордике Англия, столкновения с Дракучей Ивой, которой ещё не существовало, пропавших из моей руки костей, раскрытия одиозной личности Гилдероя Локхарта, мой рассказ вполне однозначно вызывает сомнения у здравомыслящего человека. – Если это правда, ты – удачливый идиот... – пробормотал Том. Какое ёмкое определение! – Да, о том, что я удачливый идиот – мне не единожды сказал один очень вредный профессор, – с чувством ностальгии хмыкнул я. Том вскинул голову и впился в меня взглядом. – Что?! – не понял я реакции мужа. – Слишком много эмоций относительно "очень вредного профессора". Ты был влюблён в преподавателя?! Я закатил глаза, предпочтя проигнорировать данный бред. – К сожалению, о том, что василиск – моя добыча и он очень дорогой – я не знал, поэтому не воспользовался своим правом победителя. Том замер, осознавая сказанное, а потом многозначительно хмыкнул. – Вот теперь я начинаю верить, что рассказ не преувеличение и не фантазия. Бросить целого василиска мог только подобный тебе человек. – Про то, что я наивный и добрый дебил – я отлично услышал ещё в первый раз, – сухо ответил я. Том прыснул. Я понял, что морально устал. Рассказывать свою жизнь в семи актах, на которые можно поделить её по курсам, я сегодня точно не готов! – Давай сделаем перерыв. Я устал. И от того, что ты потешаешься надо мной – тоже! – Давай, – посерьёзнев, согласился Том. – Я тоже устал. Я будто на гоблинской тележке прокатился с ветерком, только вместо подъёмов и спусков, эмоции разной направленности. Выдохнув, я встал, попросил у Дорри чай и ушёл в гостиную. Стоило мне откинуться на диване, как Том плюхнулся рядом и тут же притянул меня к себе, укладывая на свою грудь. – Как ты вообще смог дожить до встречи со мной? – спросил он тихо. – Чудом. Да и не совсем дожил. Там странно вышло, Томми. – Я помню, что там ты... умер и оказался здесь. Но я хочу подробностей. – Они будут. Но лучше всё же вплести их в канву рассказа, может, тогда я и ты сможем понять, почему же вышло то, что вышло. – Ты не знаешь, почему? – догадался Том. – Лишь предположения, не больше. Я потёрся носом о ткань одежды Мракса. Вздохнул. Как же я устал! – У Волдеморта было настоящее имя? Как хорошо, что в этот момент Том не смотрел мне в глаза. Я бы мгновенно себя выдал. Но у меня было время на то, чтобы собраться с мыслями и совладать с голосом, так как не надо было держать лицо. – Было, конечно, – после небольшой паузы, тщательно подбирая слова, сказал я. – Он ведь родился человеком, лишь в процессе жизни перестал быть им. Но… тогда я знал его только под этим дурацким псевдонимом, – не моргнув глазом соврал я. – Его нет в этом времени и, надеюсь, не будет. Я сделал для этого всё, что мог. Дорри подал чай, и я, высвободившись из объятий, потянулся за чашкой. Тонкий фарфор приятно грел руки, а аромат бергамота щекотал рецепторы, утешая. Я отпил крошечный глоток обжигающей жидкости и зажмурился. То, что нужно сейчас! Выпив чая и немного передохнув – я продолжил. – Лето накануне третьего курса опять было ужасным. Я, мальчик-герой, спаситель юных леди и убийца василисков вынужден был покорно мыть посуду, рыхлить розы и избегать кузена, который частенько использовал меня как предмет для охоты и, если настигал, то в качестве груши для битья. Том судорожно вздохнул. Уверен, мысленно он уже применил весь арсенал "лекарских" проклятий, которые сейчас считались Непростительными. Поэтому я принципиально избегал упоминания имён, фамилий и географических названий. – Дети жестоки, Том. Потому что могут понять чужую боль, лишь пропустив её через себя. Умение сопереживать, сочувствовать – сложная эмоция, и навык к ней формируется с возрастом. Я не считаю, что мой кузен вёл себя правильно, но я давно простил его. Более того, став старше, он, единственный из семьи, проникся ко мне родственными чувствами. То есть оказался лучше своих родителей хотя бы потому, что они на момент нашей коммуникации были уже взрослыми людьми и отлично отдавали себе отчёт в том, что творят. А он – был ребёнком. Том дёрнулся, но я, положив ладонь на грудь, где дико колотилось сердце, остановил его. – Я знаю твоё отношение к другим детям. И прошу тебя вспомнить, что, несмотря на всю твою любовь и высокий уровень осознанности, ты тоже причинял мне боль. Иногда невольную, а иногда – прекрасно осознавая, что творишь. И я всегда прощал тебя. Потому что помню, каково это – быть ребёнком. – Прости… – Я не к этому всё говорю. Моя цель – показать тебе, что люди редко бывают чёрными и белыми. Люди, вне зависимости от наличия или отсутствия магии, просто люди. И им свойственно ошибаться, причинять боль и боль испытывать. – Но магия… – Магия лишь накладывает на человека более высокий уровень личной ответственности, но не расчеловечивает его, Том! Сила – это не плеть, а инструмент. И только от тебя зависит, что он будет нести – созидание или разрушение. Рушить всегда проще. Вспомни, как было тебе неприятно, когда глупые мальчишки потоптали твои песчаные замки в Бате, которые ты так долго, выверено и любовно выстраивал. И для того, чтобы понять смысл этого действа, надо побывать на обеих сторонах: того, кто растоптал, и того, что создал растоптанное. – Тебе легко говорить… – вздохнул Том. – Почему? – удивился я. Проговаривая свою жизнь вслух я чётко осознал, насколько непростой она была. И уж точно не лёгкой. – Внутри тебя я ощущаю стержень, что не даёт тебе отклоняться от морали. Ты твёрд и несгибаем. – Не стержень, а обоюдоострый меч… – пробормотал я, вспомнив не к месту страстный монолог-признание Дамблдора перед своим любовником в ванной старост. Удивительно, что Том использовал относительно меня ту же метафору, что и Альбус. – Меч, что ранит меня изнутри, стоит мне отклониться хоть на дюйм. И ты не прав – я не родился с ним. Я отточил его в процессе борьбы с самим собой, Том. Я совершал, совершаю и ещё совершу немало ошибок. Не идеализируй меня. – Как мне стать таким же сильным? – вопрос прозвучал так по-детски. Только дети верят в мощь своих близких так безоговорочно и слепо. Я не был сильным. По крайней мере я себя таковым не ощущал. – Если хочешь – станешь, просто дай себе время. Есть вещи, которые невозможно поторопить. Если ты заставишь забеременеть девять женщин, они всё равно родят детей только через девять месяцев и не раньше, если мы говорим про здоровых малышей. Так и с формированием личности. Ты можешь прилагать неимоверные усилия, но есть вещи, которым нужно время на рост, осознание, принятие. – Тогда почему ты сейчас так жесток к себе юному? Почему мне ты позволяешь расти и оправдываешь, а от себя требуешь невозможного?! Туше… – Спасибо! – с чувством произнёс я, осознав сказанное Томом. – За что?! – изумился Мракс. – За то, что оттачиваешь новые грани моего внутреннего меча, которые удерживают меня не только от вреда окружающим, но и самому себе. – О… П..пожалуйста... Я запрокинул голову, разглядывая мужа. На его изысканных скулах расцвёл потрясающей красоты румянец. Растерянный Том Мракс – это нечто удивительное и не лишённое привлекательности. – Ты – верный рыцарь, что хранит свою принцессу от всех, даже от самой себя, – усмехнулся я. Том некоторое время обдумывал сказанное мной. – Я скорее дракон, Гарри. А ты – рыцарь, защищающий мир от дракона, дракона – от мира. И от принцесс. Я улыбнулся. – Я люблю драконов. – А принцесс? – сощурился Том, разглядывая меня сверху очень внимательно. Одного Принца я люблю, да. Но не так, как в своих воспалённых ревностных мечтах представляет Том. Северус был и остаётся для меня важным человеком, прошедшим через мою жизнь той же красной нитью, что и Том. И если я смог сделать счастливым Тома, то смогу и Северуса. Но сейчас говорить об этом точно не стоит! – Знаешь, наверное, женщины для меня слишком непостижимы. Я их уважаю, не понимаю и… боюсь, – признался я Тому и самому себе. Том не смог скрыть от меня довольного блеска в глазах. Собственник. Тиран! Ревнивая задница! Внутренне повозмущавшись, я вдруг понял, что у меня открылось второе дыхание. Другой бы на моём месте уже умер от нервного истощения, но я, заряженный магией и с сумасшедшей регенерацией, могу продолжать. – Как я уже говорил, с момента попадания в мир магии меня словно качало на эмоциональных качелях. Мир магглов это – отверженность, гнев, ненависть, небрежение, страх, брезгливость и пресность... Всё прекрасное было там, в мире магии, недоступном для меня летом, опять кажущемся выдуманным. Я так рад, что ты не боишься каникул, что стремишься в то место, что мы сделали нашим домом. Для меня, горького отвергнутого сироты, домом стал Хогвартс, и сейчас я понимаю, насколько это было ненормально! Ведь Хогвартс – это интернат! Том вздохнул и втянул меня в объятия. – Не печалься, любовь моя, за все свои тяжёлые годы я получил равновесные годы счастья с тобой. Когда я впервые взял тебя на руки: маленького, красного, кричащего – то понял, что вот тот, кто меня любит, и тот, кому я нужен. Ты с первых мгновений своего рождения показывал мне, как я тебе небезразличен, не вынося даже малейшей разлуки. Иногда это было очень тяжело, но быть нужным кому-то – великое счастье. – Я бы себя убил. В смысле если бы на мне кто-то постоянно висел, как пиявка. – Ты был очень красивой пиявкой, Томми. – Был?! – Сейчас ты буквально совершенен! Мягкий рокот и покачивание я не сразу распознал как смех. Это странно ощущалось, когда ты прижат к груди смеющегося. Я всю прошлую жизнь мучился от тактильного голода и в этом получил объятий действительно сполна. Если бы потребовалось описать наши с Томом отношения двумя словами, то это было бы повелительно-требовательное "Обними меня!" в его исполнении. Он требовал себя любить, а я – рад был стараться. – Но, как ни странно, проблемы третьего года обучения начались именно в мире магглов, незадолго до школы: сестра моего опекуна – отвратительная тётка – перепив шерри, начала оскорблять мою мать, называя её порченой сукой. И у меня сорвало крышу. Я её надул и запустил в небо, как шарик. Том вновь засмеялся низко, волнующе, заставляя меня сбиться. Я шлёпнул его по выпуклой груди. – Эй, это было не смешно! Нельзя так поступать с людьми! – А она разве вела себя с тобой как человек, Гарри? И ведь в вашей коммуникации именно она была взрослым человеком, а не ты. И именно на неё ложится ответственность за результат диалога. Ты же сам мне недавно рассказывал о разном уровне ответственности. Мне вновь нечего было возразить на сказанное. – Естественно, меня выгнали из дома. И я оказался на улице ночью с огромным сундуком и запретом на применение магии. – Бессердечные ублюдки! Надеюсь, ты дождался команды ликвидаторов магических детских выбросов и они переместили тебя в безопасное место? – Пф! Я никогда не знал своих прав. Только обязанности. И был уверен, что получу от Министерства в лучшем случае выговор, но не сочувствие или помощь. – Звучит безнадёжно. – Да, именно это я и испытывал. Протащив целый квартал сундук на одной только злости, я выдохся, сел прямо на тротуар и загрустил. И в этот момент ощутил чужой взгляд. Обернувшись, в кустах я увидел силуэт огромного пса. Я так испугался, что выхватил палочку и шарахнулся в сторону, чуть не попал под автобус "Ночной рыцарь", который вызвал каким-то чудом. – О, знаменитый транспорт для волшебников, оказавшихся в беде. Видишь, Магия не оставила тебя в сложной ситуации. – На этой адской машине я поехал в "Дырявый котёл". Там арендовал комнату, где провёл оставшееся до поездки в школу время. Знаешь, это, наверно, были самые мои лучшие деньки: никто меня не шпынял, не упрекал и не приказывал. Я был свободен, мог колдовать без ограничений и посвящать время только себе. – Лучшие? – сощурился Том, отстранившись. Мерлин, чем он опять недоволен? А потом до меня дошло. – Прости, я не уточнил. Лучшие до встречи с тобой, солнышко. До тебя я даже не мог наскрести воспоминаний на жалкий Патронус, а сейчас! Смотри, какой он яркий и красивый! Я взмахнул рукой. Огромный василиск зазмеился над нами, освещая темноватую из-за пасмурного метельного январского дня гостиную холодным сиянием, а потом растаял, усыпав ковёр перед камином голубыми колкими звёздочками. Я потёрся затылком о плечо мужа и вздохнул. Сейчас, чтобы вызвать Патронус, мне достаточно было просто подумать про Тома. – А ещё ко мне прибыл сам министр Магии, чтобы отчитаться, что тётю поймали, привели в порядок, поправили память. – Ты был настолько знаменит, что перед тобой отчитывался министр? – удивился муж. – Но как это укладывается в то, что тобой так пренебрегали? В смысле ты жил у магглов, не получал никаких преференций от Министерства и прочее? Преференции. Ха! Я до соплей был счастлив отсутствию наказаний и возможности находиться в мире магии, а Том говорит о каких-то привилегиях. Вот она разница во взгляде на жизнь. Тот, что у Тома, правильный. Кто не требует – тот не получает! – Обеспокоенность министра моей пропажей и такая странная реакция были вызваны не столько моей избранностью, сколько тем, что из Азкабана сбежал Сириус Блэк. Они просто испугались, что национальный герой оказался в руках маньяка. – Твой нерадивый крёстный папаша, из-за распиздяйства которого ты оказался у магглов? – сощурился нехорошо Том. – Справедливости ради стоит уточнить, что к магглам меня скорее привела воля Дамблдора и кровная защита матери, – заметил я. – Я вообще не понимаю, почему Дамблдор распоряжался твоей жизнью. Он тебе кто? – Подозреваю, что он был моим опекуном. Потому что именно он принимал решения, где я проведу лето. Том гадливо скривился. Сузил глаза, глядя на меня цепко. – А он не… Ну, знаешь… Я посмотрел на Тома непонимающе, а потом, когда до меня дошло, глаза непроизвольно расширились. – О, Древние, нет! Ни намёка на недопустимый интерес со стороны директора я не получал! – Хорошо… – процедил Том. – Для магического общества Сириус был опасным маньяком, убийцей, и министр думал, что Блэк хочет убить меня, чтобы выслужиться перед сюзереном. – Какой-то бесконечный круговорот непрофессионализма и идиотизма. Один не в состоянии защитить себя. Другие не могут по всем правилам провести расследование. Третий отчитывается перед подростком, вместо того, чтобы узнать, почему у него в тринадцать случился магический выброс. Четвёртый распоряжается им как шахматной фигурой. – Я помню, когда впервые привёл тебя на Косую Аллею, ты сказал, что тут царит хаос и этот мир требует жёсткой руки, – усмехнулся я. – Я был не прав?! – выгнул картинно бровь Том. – Прав. Только у жёсткости есть свои градации. Не стоит превращать добро в плеть. – Я не собираюсь причинять добро, Гарри. Я не герой, в отличие от тебя. Но навести порядок необходимо. "Причинять добро"... Хорошая фраза, ёмко характеризующая мой нелепый путь героя... Ладно, оставим самобичевание. Мне стоит продолжить. – Так как Сириуса считали крайне опасными, были предприняты крайние меры и для защиты школы наняли дементоров. Том посмотрел на меня диким взглядом и, осознав, что я не шучу, прикрыл ладонью глаза. – Да, я тоже считаю, что это было глупо, – прокомментировал я его реакцию. – Хватило бы отряда авроров. Блэк ведь не Тёмный Лорд на пике силы и с армией за спиной, а маг, получивший магическое истощение вследствие тюремного заключения. Не спорю, умелый и сильный когда-то, но не после Азкабана! – Как он сбежал, кстати? Думаю, сам факт побега из неприступной тюрьмы испугал власть предержащих больше, чем его прошлое. Хороший вопрос и уточнение. – Анимагия. Он был анимагом. – Почему не сбежал раньше? – удивился Том. – Я посчитал, что Блэк провёл в тюрьме двенадцать лет! – Не было мотивации… – вздохнул я. Правда про крёстного, которую я упорно отказывался признавать, звучала сейчас приговором моей любви к Сириусу Блэку. – И что же послужило мотивом? – хмыкнул Том, предполагающий мой ответ. – Месть. Он узнал, что его враг – Питер Петтигрю, что пустил в наш дом Волдеморта, не погиб, а преспокойно прячется среди магов в своём анимагическом облике. – Погоди! Силуэт огромного пса! Кто это был – Блэк или Петтигрю? – Блэк. – Пёс – тупая верность и рабская натура, – выплюнул Том. – Не смей его оскорблять! – взвился я. – А ты не смей его защищать! Он бросил тебя! Бросил! – Том вскочил, отчего я, резко потерявший опору, завалился на диван спиной. Мракс начал бегать по комнате. Но я больше не впечатлялся. Даже такому сильному магу требуется время на то, чтобы скопить сил на новый выброс. Поэтому я смотрел на бурную реакцию Тома с философической невозмутимостью. Даже перевернулся на бок, и подпёр голову рукой для комфорта. Сил и решимости на дальнейшее повествование у меня было полно, а вот впечатляться осознанием собственной дурости – уже нет. Невозможно бесконечно находиться на пике эмоций, постепенно ты привыкаешь, адаптируешься, проникаешься безразличием. – Он просто сделал свой выбор, Том. И им оказался не я, – заметил я, переворачиваясь на спину и глядя на деревянные балки потолка. – Никто не обязан нас любить. Любовь – это то, что мы получаем в дар. Или не получаем, как бы ни старались её заслужить. – Почему ты так спокоен?! То, что делали с тобой – ужасно. А ты был ребёнком! – пышущий негодованием Мракс остановился надо мной, сжимая кулаки. – Это осталось за порогом вечности, Том. В несуществующем будущем, ставшим моим прошлым. Какой смысл эмоционировать? Да, это стоит проговорить, проанализировать, продумать, чтобы постараться избежать ошибок. Но стоит ли это наших чувств? Том бухнулся на диван рядом со мной, посмотрел внимательно. – Ты, наверное, эмоционально устал, Гарри. Твоё безразличие выглядит пугающе. – Возможно. А может, это не только истощение, но и действие Умиротворяющего бальзама? Если ты устал – давай сделаем перерыв. – За меня не беспокойся, – отмахнулся Том. – Ориентируйся на своё состояние. Моё состояние было практически идеальным для того, чтобы рассказывать прошлое: эмоциональное онемение позволяло анализировать собственную историю без лишних сантиментов. – Несколько раз дементоры нападали на меня. Я чем-то привлекал их. – В тебе был крестраж. Это некротическая энергия, – сквозь зубы пробормотал Том. – Как ты боролся с ними? – Первые разы никак не боролся: я падал в обморок, ускользающим сознанием слыша предсмертные крики мамы. – О, Мерлин... – А потом я освоил Патронус. – Патронус?! Хотя... Если за пару месяцев до этого ты убил василиска... Кстати, как? – Освоил Патронус не имея счастливых воспоминаний? – Нет! Убил пятидесятифутовую ядовитую змею, которая может окаменеть взглядом! – Мечом Гриффиндора, который вытащил из Распределяющей Шляпы, которую в Тайную Комнату принёс феникс, – не раздумывая, вывалил звучащие как бред факты я. Том замотал головой. – Подожди! Отдельно каждое слово мне понятно, но в совокупности они не складываются в единую картину! Я захихикал. Да, именно так со стороны это и звучит. – Так. Феникс Дамблдора принёс тебе Распределяющую Шляпу, внутри которой оказался меч Годрика Гриффиндора?! – Ага, – кивнул я, глядя снизу вверх на всклокоченного Тома. – Его послал Дамблдор. – Почему этот херосос не прилетел на фениксе сам?! Он же на тот момент был взрослым, опытным магом! Он так и сказал "херосос". Я не мог прекратить ржать. Но по факту – именно так и выглядело поведение Дамблдора. Он действительно повёл себя в той ситуации как херосос. – Я не знаю, – пожал я плечами. – Но увидев блеск меча в шляпе, я вытащил его оттуда и воткнул в открытую пасть василиска, в этот миг кинувшегося на меня. Мне повезло. И да, феникс помог мне. Пока я там бегал, Фоукс ослепил змея. Так что при достаточной мотивации я смог освоить чары Патронуса, даже не имея нормальных воспоминаний для его воссоздания. Помнишь, я выдумал счастливое воспоминание? Жить захочешь, Томми, и не такое сделаешь... – Я рад, что ты такой жизнелюбивый. Другой бы сломался, но не ты, мой обоюдоострый меч. Том склонился и поцеловал меня в место, где когда-то находился крестраж. Я чуть запрокинул голову, ловя его губы своими. Спокойствие Тома меня и радовало, и пугало одновременно. Поэтому я сделал то, что его неизменно утешало: перевёл внимание на тактильный, а лучше интимный контакт. Поцелуй вышел отчаянным, жадным, будоражащим. Мне нравилось целоваться с Томом. Это никогда не было простым соединением губ. Мы всегда проникали друг в друга не только языками, но и соединяли дыхания, стремления, желания, души. Оторвавшись, Том вжался влажными губами мне в висок, обдавая кожу горячим дыханием. – Я так люблю тебя! И мне не хватает слов, чтобы выразить это огромное мощное чувство, что наполняет меня, теснит грудь. Слова так бледны, так убоги в сравнении с моими чувствами... И когда я слушаю твой путь, состоящий из цепочки роковых случайностей, каждый миг которых мог лишить тебя жизни и помешать нам встретиться, то мне становится страшно. Я боюсь только одной вещи в жизни – потерять тебя, моя любовь. И от силы вложенных в эти слова чувств у меня на миг замерло сердце. А потом пустилось галопом. Наверное, никогда в жизни я не сталкивался с такой мощью и сейчас я имел в виду не магический потенциал, а чувство.