Обними меня!

Том кинулся ко мне, обнимая почти так же сильно, как тогда, когда увидел своего боггарта. Шумно выдохнул мне в волосы. По его телу прошла дрожь. А после, отстранившись, склонился, обхватил лицо руками и поцеловал – глубоко, влажно, даже грязно: напористо толкаясь, буквально имея меня в рот языком. Его поцелуй отдавал запретной сладостью, был жарким, тягучим, настолько откровенным, что у меня закружилась голова и подогнулись колени. – Я вас оставлю, – негромкий голос Ланцетти заставил меня выплыть из томного дурмана и отшатнуться от пожирающего меня, словно питон, мужа. Взъерошив волосы, я пытался отдышаться и отвлечься, рассуждая про то, что Джакомо удивительно деликатен для колдомедика. Мадам Помфри подобной личностной чертой не отличалась. Может, потому, что я был мальчишкой, который вечно попадает в неприятности. А может, потому, что ей велели не замечать мой недокормленный вид, незаживающий шрам и причины моей постоянной прописки в Больничном крыле. И она злилась на Дамблдора, а косвенно доставалось мне... Том, пользуясь моей задумчивостью, вновь притянул меня к себе, вздохнул и зарылся в волосы носом, вырывая меня из плена воспоминаний. Я расслабился и окунулся в его запах, его магию, прикрыв глаза и размеренно дыша. Зачем я всё время анализирую свою прошлую жизнь? Ничего ведь уже не исправить. Я втянул запах Тома, шелковисто-сладкий, так напоминающий мне дорогой шоколад. Лёгкая нотка зрелой горечи коньяка только формировалась в нём, обозначая взросление. И была чертовски соблазнительной. Каким же он будет, когда станет старше? Неужели лучше, чем сейчас? Бывает у идеала идеальный идеал? Или моя любовь к Тому окончательно меня ослепила и я перестал замечать его недостатки? – Ты готов? – со смешком спросил я. Самоирония – мой конёк. Я находил Тома Реддла привлекательным даже в прошлом. Что уж говорить о настоящем, когда его руки так крепко прижимают к себе и я парю в коконе чужой безусловной любви... – К чему? – удивился Том. – К вечной славе, которой покрыл себя только что, – не сдержал я сарказма. Идеальность Тома и моя слюнявая слабость от её осознания заставляли меня "опускать" предмет своего восхищения, бить словами. – К известности, Наследник Слизерина не со Слизерина. К досужему вниманию толпы, которой нет дела до состояния твоей души. К той славе, что легко перейдёт в ненависть, стоит тебе лишь раз оступиться. Том молчал, обдумывая мои слова. Я же вновь невольно окунулся в своё прошлое, сравнивая нас, таких разных. Ну почему я так остро ощущаю свою несостоятельность рядом с Томом, почему? Она гадким, подлым фоном притаилась в тени других ослепляющих чувств. Но страх за близкого человека всё же превалировал. Это не оправдывало моего низкого чувства, но чуть смягчало чувство вины. Будучи вынужденным пройти через Турнир, я испытывал кромешный ужас, чувство безысходности и подспудное ощущение крысы, загнанной в лабиринт. Том же пошёл на это сам, осознанно. Увы, принятое осознанно решение не отменяет того, что ты можешь передумать в самом процессе его реализации. Как в страшном коротком рассказе: он спрыгнул с крыши и... передумал. Ничего уже не отменить. Ни приближающейся со страшной скоростью земли, ни грозящей смерти. Только лишь остро сожалеть о содеянном. В прошлой жизни я редко задумывался, больше рефлексировал. Сейчас мне было страшно от собственного поведения. Может, и хорошо, что у меня не было родителей. Я бы свёл их в могилу своим геройством, своей бесшабашностью, свойством вечно влипать в истории. Теперь я сам оказался в роли того, кто боится за близкого человека. Я пью горькое из чаши познания. Впрочем, нельзя быть готовым ко всему. Тем более нельзя быть готовым к тому, что не познано. Не прочувствовано. Не прожито лично тобой. И Том имел право расти, развиваться и познавать жизнь в выбранном им формате. Бесконечно важно то, что это был именно его выбор, а не навязанный чужой сценарий. – Я её жажду, Гарри! – усмехнулся беззлобно Том на мою подначку. Не понимающий, каким ущербным я иногда чувствую себя рядом с ним. Том, не осознающий, на что людей обрекает слава. Кажется, и в этом Том повторит мой путь. Популярность мучительна, если от неё невозможно скрыться. Она же не закон, который можно отменить. Нет, синдром отмены тоже случается с героями, я проходил через него много раз. Но сменившее любовь презрение не отменяет навязчивого внимания. За тобой так же жадно следят. И эмоциональный окрас досужего внимания уже не имеет значения. – О, солнышко, ты даже не представляешь, на что подписался... – протянул я. – Слишком много эмоций в твоих словах, – поймал меня в очередной раз Том. – В твоём прошлом ты прошёл и через известность?! – Да, – признался я. Том вздохнул. – Я рад, что Рождество уже близко. Моё терпение на исходе. Я непроизвольно напрягся в кольце крепких рук. Моё терпение тоже иссякло. Уже проще признаться, чем бояться. Я устал скрывать, контролировать то, что говорю, да и с логичным умом Тома я постоянно сам же и попадаю впросак. – Почему так долго не выставляли баллы? – Том сам сменил тему, чувствуя, что затронутое мне неприятно. – Совещались, насколько допустимо использование реликтовой огромной ядовитой змеи, относящейся к девятому классу опасности среди магических существ, для прохождения тура. – Ха! То, что не запрещено, разрешено! Когда я подписывал контракт, я прочитал всё, даже то, что написано мелким шрифтом, очень подробно. Я чуть отстранился и посмотрел на Тома внимательно. Он смотрел в ответ, шаря взглядом по моему лицу и всё чаще зависая на губах. – Когда это ты подписывал контракт? – Перед первым этапом, – крепкое тело мужа начало нагреваться. Я знал, чем это заканчивается и попытался отстраниться. – Почему я об этом не знаю?! Том препятствовать не стал, распуская кольцо рук и глядя мне прямо в глаза, сказал: – Потому что и о тебе я многого не знаю. Мы два взрослых человека, и у нас есть свои тайны. Разве не так? Простая истина поразила меня до самой глубины души. – Так... – пробормотал я. – Тебе неприятно? – с любопытством спросил Том, чуть наклонив голову. Я попытался осознать нахлынувшее чувство. – Наверное... – Для меня твоя скрытность тоже болезненна. Но я терплю, – припечатал Том. – Туше! – признал я. Том попытался вновь обнять меня, но я уклонился, отойдя от него к разделяющей палатку ширме. И подумал, что с появлением в моей жизни Тома в ней стало очень много объятий. Мне всегда так не хватало их в прошлом! Меня обнимали миссис Уизли, Гермиона и Джинни. И каждый момент я помню, потому что они были наперечёт. Но стоило Тому явиться на свет, он вцепился в меня мёртвой хваткой и с тех пор почти не разжимает рук. Так, отпускает меня немного побегать на воле, чтобы после вновь заключить в объятия, как в клетку. Рад ли я этому? Брошенный мальчик во мне кричит, что очень. Голос разума твердит, что я ненормальный. Как и Том. Мы оба. Отвернувшись от бесцельного созерцания ширмы, я посмотрел на кушетки, подготовленные для Чемпионов, и на стол с рядами баночек, фиалов, склянок и пузырьков. И отстранённо заметил, что Ланцетти серьёзно подготовился к конкурсу. Могу себе представить, в каком ужасе колдомедик был, узнав об условиях первого испытания. – Обиделся? – вкрадчивый низкий шёпот поднял бы шерсть на моём загривке, если бы она была. Том обнял меня, прижавшись к спине и умостив подбородок на плечо. Его руки оплели мою грудь. Кажется, если я был рядом, ему физически сложно было не касаться меня. – Да, – признался я, гладя его ладонь, прижатую как раз напротив сердца. Давая понять, что невзирая на мои негативные чувства, он принят. Я могу чувствовать что угодно, но я люблю его вне зависимости ни от чего, и это навсегда. – Так бывает, когда примеряешь на себя чужую роль, – Том не удержался от укоризны. – Я обязательно расскажу тебе всё! – выпалил я, дёрнув плечом и вновь раздражаясь. Что со мной? Эмоциональный откат от пережитого? Том убрал голову, вжимая меня в себя крепче, и выдохнул на ухо: – Я знаю. Ты всегда исполняешь свои обещания. А потом потёрся о ягодицы напряжённым членом, огненным даже через слои защитного костюма, что был на нём. О, Мерлин! Я закрыл глаза, стараясь отстраниться от физиологии, на которую не было ни желания, ни времени. Обещания... В моей жизни не было такого человека. Нет, вру, был. Гермиона. Девочка-однолетка, смешная, закомплексованная, отвергаемая другими, но умеющая дружить, любить и быть верной. При мысли о подруге настроение скакнуло вверх. Я помню, как она проникла в палатку перед испытанием, пытаясь меня поддержать, и как обняла крепко, закрыв лицо облаком пушистых волос. Только вот мы с ней были детьми. Взрослого, которому я бы смог довериться, который стал бы опорой – в моей жизни действительно не случилось. Наверное, поэтому я так отчаянно был благодарен Молли Уизли, так цеплялся за Сириуса, так прикипел к Ремусу, так надеялся на Грюма и так верил Дамблдору. Я искал взрослого, на которого можно положиться. И в итоге стал им сам. Но насколько я справляюсь с данной ролью? Да и имею ли я право на эту роль, если в итоге оказался в постели со своим воспитанником? Я усилием воли заставил самого себя заткнуться. Мои внутренние диалоги сегодня буквально сводят меня с ума! Потеревшись кромкой уха о кончик носа, что щекотно дышал очень близко, я сказал: – Ты ведь не нагнёшь меня сейчас в палатке, Томми? Сюда может зайти кто угодно. – Нет, конечно. Хотя мне бы очень хотелось сейчас оказаться внутри тебя, в пылающей влажной тесноте, принимающей меня полно, жадно, до конца. Желание опалило меня изнутри, словно я глотнул углей. Взвилось, воспламеняя. О, Древние, я тоже хочу этой силы, этой страсти, этих жёстких мощных толчков, отправляющих меня за грань... приличий, разумного, осознанного. К чёрту все сомнения, я хочу Тома, как не хотел никогда и никого! Плевать! Пусть я даже буду проклят. Любовь имеет право на жизнь, если она взаимна. – Том, замолчи, ради Бога! – взмолился я. Провокатор низко хохотнул. Самодовольно. Жизнерадостно. – О, ты вспомнил маггловское высшее существо, муж мой! Кажется, я слегка перестарался с грязными разговорчиками?! – Тебе пытались вменить кражу дракона! – выпалил я, желая сменить опасную для моей репутации тему. – Идиоты! – фыркнул Том. – Все претензии к тем, кто выбрал для фиксации дракона плохие цепи. Они не выдержали даже первого рывка. – Кстати, что за чары ты использовал? – Чары старения. – Их можно применять и к неживому? – изумился я. – Запросто! — с гордостью ответил Том. – Если немного поработать над заклинанием. Эгоцентричность – та личностная черта, что была ярко проявлена и в Томе Мраксе, и в Волдеморте. Но нельзя отрицать – для гордости у Тома и у его альтер-эго есть причины. Этот маг в любом воплощении умён, одарён, талантлив, упорен. М-да, упорен... Интересно, узнай Волдеморт, что я его крестраж, что бы он предпринял? Не удивлюсь, если бы стал одержим мной. Вернее сменил бы причину одержимости: не уничтожить, а владеть. И наша… коммуникация напомнила бы акт самоудовлетворения. Б-р-р… – Мистер Мракс! – вырвало меня из размышлений неожиданное обращение. Я обернулся и с изумлением воззрился на Тома. Он вдруг элегантно, с непередаваемым чувством собственного достоинства, опустился на одно колено и протянул мне руку раскрытой вверх ладонью, как если бы решил сделать предложение. У меня отвисла челюсть. — Окажете ли вы честь пойти со мной на Святочный бал в качестве моего партнера?! Я глупо захлопал глазами. — Не отказывайте, прошу вас! Не будьте так жестокосердны! Или… кто-то уже опередил меня?! — Том, ты сошёл с ума? – выдохнул я поражённый и окончательно сбитый с толку. Карусель эмоций кружила голову. Том вздохнул, встал и деловито отряхнул штаны. И сказал уже без этой дурацкой торжественности, будто он декламирует с подмостков: — Ты совсем не романтичен, Гарри… Так выйдешь за меня... не, не то, это уже было. Пойдёшь со мной на бал?! Древние, Том только что пошутил! Надо запомнить этот бесценный момент... Помимо воли я улыбнулся. Шантажист, пакостник и манипулятор! — Я твой муж. У меня нет возможности отказаться, даже если бы я хотел. Но учти, я ужасно танцую! – давя улыбку, сказал я. — Это не проблема, ведь ведущим буду я, — самодовольно улыбнулся Том. — И, Гарри! Сделай мне подарок! — Какой?! — Я хочу вместе с тобой заняться волшебством! – прозвучало это настолько двусмысленно, что я с подозрением посмотрел Мраксу в глаза. Вид у него был совершенно невинный. — Будто мы каждую ночь этим не занимаемся, — буркнул я. Том хмыкнул. — Вообще-то я хотел попросить тебя творить заклинания вместе. Разглагольствования Олливандера о наших палочках и близнецовом пламени показались мне занятными, и я хотел бы попробовать опровергнуть или подтвердить его теорию. Но именовать акт нашей любви "волшебством" кажется мне очень удачной метафорой! — О… – и кто из нас озабоченный сексом подросток? – Конечно! С удовольствием! Странно, почему мне не пришла в голову такая простая мысль?! – Приветствуем нашего нового Чемпиона – Олимпия Максим! И выпавший ей дракон – Валлийский Зелёный! – раздалось усиленное Сонорусом объявление очередного Чемпиона. Мы переглянулись с Томом и одновременно ринулись к выходу из палатки, чтобы посмотреть за тем, как француженка будет справляться со своей драконицей. Том в последний момент пропустил меня галантно вперёд, опять пристроился сзади, вжимая меня спиной в грудь, и, снова уложив подбородок на моё плечо, щекотно задышал в ухо. Это бы отвлекало, но в этот момент на арену уверенно выступила из шатра Чемпионов Олимпия Максим. На её лице была написана отчаянная решимость, приталенная защитная мантия выгодно облегала монументальную грудь, тонкую талию, крутые бёдра. Чёрные густые волосы, заплетённые в косу, тяжёлой короной обвивали голову. Девушка была прекрасна, даже величественна, как бывают прекрасны воительницы перед решающем боем. Постояв так, словно давая себя рассмотреть, Олимпия качнулась и, совершенно не таясь, медленным скользящим шагом пошла к цели. Что она делает?! Мисс Максим прошла почти половину пути, когда её, наконец, заметил Валлийский Зелёный дракон. Стоило рептилии почуять человека, как Олимпия замерла, а после начала медленно раскачиваться, бормоча что-то речитативом. И буквально смазалась, превращаясь прямо на глазах в один из камней. – Чары иллюзий, – восхищённо выдохнул Том. – Единственные чары, доступные великанам. – Я не думал, что великаны владеют магией, – прошептал я. – А как они скрываются в горах от вездесущих магглов? Они же огромные! Прикидываются камнями, – просветил меня Том. – Смелая девушка. Трудно на такое решиться... Камень-Олимпия в это время медленно полз в сторону цели. Драконица, покрутившись, вновь нависла над кладкой, пыхнула на неё дымом, а после начала оглядывать арену. И... даже не заметила, что у неё в этот момент прямо из-под носа украли яйцо. Это было впечатляюще, хоть и не очень зрелищно: золотое яйцо просто исчезло, когда камень подполз к гнезду, а после медленно устремился в нашу сторону. Только возле палатки колдомедика Максим сняла чары и, низко опустив голову и не глядя на нас, прошмыгнула внутрь. Слова поздравлений застыли на моих губах – я просто не успел их произнести. – Чего это она? – удивился я. – Переживает, что кто-то догадается о сути применённой ей магии, – коротко ответил Том. А до меня дошло. Ведь Хагрида тогда с грязью смешали, за то, что Скиттер раскрыла, что он – полувеликан. А как яростно отрицала Олимпия наличие примеси волшебного существа в своей крови! А тут фактически она публично призналась в своём неоднозначном происхождении. – Зря. Смешение крови даёт потрясающий результат. Посмотри на Рубеуса Хагрида, он слабоват с точки зрения чароплётства, но при этом устойчив к чужой магии, имеет впечатляющие физические параметры, а как чувствует природу и животных! – заметил Том. Я был полностью согласен с Томом. И бесконечно рад, что мой Томми не страдает расизмом. Хагрид действительно не был выдающимся магом, но у него было большое доброе сердце, что, на мой взгляд, важнее. Оценки Олимпии составили пятьдесят два балла. Малфуа поставил десять, Дамблдор, Диппет и Грин – девять, Косач – восемь, Крусо – семь. Больше, чем у Тома. Я повернулся к нему, когда подсчитал баллы и увидел ироничную улыбку. – Ты не расстроен? – осторожно уточнил я. – Я это предполагал, – тонко улыбнулся Том, – когда узнал, КТО именно окажется распорядителем Турнира. Как бы Дамблдор ни играл в благородство, его маска рядом со мной неизменно трескается. И знаешь что? – Что? – Это приносит мне ни с чем не сравнимое удовольствие! Его реакция, его чувства, которые он, несмотря ни на что, не может обуздать – яркая демонстрация его поражения! – Поражения?! – Ведь именно мне достался ты, а он может только смотреть, бледнеть и завидовать! Я закатил глаза. Единственная доступная мне реакция в данной ситуации: признаться Тому, что относительно Дамблдора он оказался прав на сто процентов, я, конечно, не мог. Объявили выход третьего Чемпиона, и мы с Томом вновь сосредоточились на происходящем на арене. Каркарову достался Китайский Огненный Шар. Болгарин тоже удивил: он применил магию крови. Теперь я понимаю, почему Косач поддержал неординарное решение Тома – у его Чемпиона тоже был спорный способ прохождения этапа: магия крови в Британии запрещена. Но не в Болгарии. И не на Турнире. О чём тоже радостно сообщил мне Том. Игорь расчертил прямо на песке рунный круг, порезал ладонь, щедро напитал начерченные символы кровью и, когда они слабо засветились, попёр напролом. Я был шокирован, не понимая, что болгарин собирается делать. Драконица тоже, кажется, оказалась обескуражена наглостью человека и первое время просто смотрела на него, шипя и расставив крылья. А когда сумасшедший маг приблизился – метко плюнула в него огнём. Я прикрыл глаза и открыл лишь тогда, когда с трибун кто-то победно закричал на болгарском. Как оказалось, кровавый ритуал сделал Каркарова устойчивым к драконьему пламени. Эти чары издревле применяли охотники на драконов, как заметил Том. Человек, охваченный огнём, бегущий и петляющий среди камней, отпечатался на обратной стороне век ужасающим и впечатляющим зрелищем. Да Каркаров ещё более ненормальный, чем я! А вдруг бы ритуал не сработал?! Игорь ворвался в палатку, чуть не снеся нас с Томом, и только там "погас", щедро залитый нами и Ланцетти Агуаменти. Оглядев его, я понял, что даже его турнирная мантия не пострадала. Поразительно! – Поразительно! – Том, чуть склонив голову, поаплодировал Каркарову. Тот стоял над брошенным на пол яйцом, уперев ладони в колени и бурно дышал. – Руны Кеназ и Исо? – Да... – выдохнул болгарин и пошатнулся. К нему кинулся колдомедик и поймал в последний момент. Кажется, у дурмстранговца случилось магическое истощение. Ланцетти влил в него сразу же несколько флаконов, а потом, подставив плечо, потащил за ширму. – Видишь, как эффективны, даже эффектны могут быть руны. Жаль, магия крови у нас запрещена, и я не могу их использовать в полную мощь. А до меня дошло, почему Том нанёс руны на слизистую – там они хочешь – не хочешь, но напитались кровью. И вообще, их сила подпитывается кровью до тех пор, пока кровь циркулирует в нём или во мне. Выходит самоподдерживающаяся, зацикленная система. Гениально! Оценки Игоря Каркарова составили сорок пять баллов: Малфуа поставил – восемь, Косач – десять, Дамблдор, Диппет, Крусо – шесть, Грин – девять. Британцы действительно не оценили красоту магии крови. На мой взгляд им просто стоило чётче продумать условия договора между участниками и организаторами. Они хотят запредельной магии, зрелищ и надеются на то, что Чемпионы выедут на Экспеллиармусах и Левиосе?! Злорадное, колкое веселье поднималось во мне. Организаторы Турнира даже не подозревали, каких демонов разбудили: Кубок Огня выбрал потенциального Тёмного Лорда, полувеликаншу и чернокнижника. Все полукровки, все темнее, чем это принято демонстрировать, все сильные, несмотря на юный возраст. Те, кто решил, что драконы – подходящее задание для Турнира, ещё пожалеют, что вынудили пройти Чемпионов через него. Сбоку хрустнули мелкие камешки, и Том мгновенно задвинул меня за спину. Но это оказался Рубеус, скрытно пытающийся проникнуть в палатку колдомедика. Скрытность в его случае была крайне самонадеянной. – Я к мисс Максим... – неловко пробормотал парень, застигнутый врасплох. – С ней всё в порядке, – поспешил я успокоить Хагрида. – Пускают только членов семьи, но мы никому не скажем, – улыбнулся Том. И подмигнул Хагриду. Я с удивлением посмотрел на Тома. Он недолюбливал Хагрида за то внимание, что я уделял парню. Но сегодня муж явно был в изумительном настроении. Хагрид бочком шмыгнул мимо нас в палатку и протопал к Олимпии, сидящей на одной из коек. Она совершенно не пострадала, но сильно перенервничала, поэтому Ланцетти налил ей двойную мерку Умиротворяющего бальзама и сунул в руки огромную плитку шоколада. Она кусала прямо от неё и жмурилась, как огромная довольная кошка. Наверное, Том от Джакомо тоже получил плитку. Оттого его первый поцелуй показался мне таким сладким, с тёплым привкусом шоколада. Считается, что быстрые углеводы помогают восстанавливаться магическому ядру, особенно у подростков. Истощения у себя я не помню, но вот хорошие воспоминания этот десерт мне обеспечил: в моём школьном прошлом шоколад мне казался самым лучшим утешителем. Раздался шум голосов, топот. Я откинул планку входа и увидел, что в нашу сторону продвигается вся судейская коллегия. Мы переглянулись с Томом, и я пошёл предупредить Рубеуса: он поспешно покинул палатку, приподняв край боковой стены. Каркаров, опираясь на Ланцетти, вышел из-за ширмы, я же, наоборот, спрятался за ней. Меня колдомедик гнать не стал, просто попросил не мозолить глаза. – Что ж, дорогие Чемпионы, – очень четко услышал я голос Дамблдора, ширма совершенно не скрадывала звуки. – Вы все нас удивили... И не все, увы, приятно. Мистер Мракс, Хвосторогу так и не нашли. Мистер Каркаров, магия крови на территории Британии запрещена. Но так или иначе первый этап Турнира пройден, и у всех вас есть по золотому яйцу. Это не просто приз доблести. Это артефакт, содержащий ключ к следующему этапу. Вам необходимо разгадать, как именно он может быть применён. Дамблдор помолчал, на мой взгляд несколько театрально. Но так как я не видел его, то оценить паузы не смог. В разлившейся тишине я услышал, как буркнул Каркаров, стоящий близко ко мне с другой стороны ширмы: – Магия крови запрещена... А сам не пренебрегает некросом! Паяц! Я застыл. Некрос... Дары Смерти! Откуда Игорь знает о них?! А после вспомнил, что Грин обучался в Дурмстранге и от его обучения там осталась пиктограмма прямо на стене замка – заключённый в треугольник круг, рассечённый пополам биссектрисой. Знак Тёмных искусств. Знак Даров Смерти. Камень у нас, мантия у Флимонта Поттера, а значит, единственный доступный Альбусу Дар Бледной Госпожи – палочка. Интересно, почему палочка Грин-де-Вальда оказалась в руках Альбуса? Он передал её, капитулируя перед своим любовником? Или они пользуются ей вместе? Сосредоточившись, я понял, что не помню, какой именно палочкой сейчас пользуется Дамблдор. Может некротический след на Альбусе оставила она не при владении, а при прикосновении? Впрочем, какая мне разница. Да и вообще, думая об этой парочке, я невольно вновь оказывался в гулкой влажной ванной старост и к горлу подкатывала тошнота. Я мотнул головой. Попытался переключиться на нечто важное. Дары Смерти. В том, что мантия у моего деда Флимонта, я был точно уверен, так как в учительской велись споры, как юный Поттер – отличающийся привычкой шляться по ночам в подземельях Слизерина – избегает дежурящих по ночам старост и преподавателей. Все сошлись на том, что он в совершенстве овладел чарами Сокрытия. Но я-то знал истинную причину неуловимости деда. В прошлом Дары словно бы сами стремились ко мне. Был даже момент, когда я владел всеми тремя: мантией по праву и с удовольствием, камнем со скорбью и невольно, палочкой формально и неосознанно. Но вторую жизнь подарили мне не они, а сила высшей Древней, которую именуют Судьбой, почему-то заинтересованной во мне. А может, и не во мне вовсе, но в Томе... С другой стороны, отрицать ценность артефактов, подаренных Певереллам самой Смертью, невозможно. Любимым для меня, конечно, была и остаётся мантия – дар младшему брату. Но она больше не принадлежит мне и не будет – я осознанно отказался от рода Поттер. Палочку я никогда не хотел и, честно говоря, опасаюсь её злой, неукротимой силы. Воскрешающий камень всегда казался мне жестом отчаяния среднего брата. Но сейчас он стал залогом нашего с Томом долголетия. И страховкой от случайной смерти. Проверять возможность возрождения я не хочу, но обладание шансом вернуть из-за грани единственного близкого человека крайне... утешительно. Мне умирать не привыкать, но Том утопит мир в крови в случае моей кончины. А если умрёт Том – то жить уже не захочу я сам... Голос Дамблдора, прозвучавший неожиданно мягко, игриво, вырвал меня из рассуждений: – Также накануне Рождества состоится Святочный Бал, который вы, как Чемпионы, будете открывать. Вам необходимо подобрать себе партнёров. Вы можете пригласить кого-то с младших курсов, в разумных пределах, естественно, – даже не видя, я понял, что Альбус улыбается. Интересно, а в моём прошлом, когда я был подростком, я тоже интересовал директора в том самом смысле? – Желаю вам хорошего дня. От отвращения я непроизвольно передёрнул плечами. Все эти "мой мальчик"... О, нет, я не буду про это думать! – Ты чего застыл? – спросил Том, заглянувший за ширму. – Пойдём в замок, я ужасно хочу есть! Желудок вдруг резко подвело. Я понял, что тоже ужасно голоден. Накануне соревнования от пищи конкретно мутило, а сейчас, когда всё страшное оказалось позади, организм напомнил о себе голодными спазмами.

***

– Надо сходить в пещеры, пока драконологи до неё не добрались, – сказал Том, когда мы вдвоём шли к замку. Олимпия и Хагрид ушли вперёд, Каркарова задержал по дороге Косач, что-то втолковывая, склонившись к самому уху. – Это вряд ли... – признался я. – Почему? – озадаченно спросил Том. – Меня закономерно спросили, где ты нашёл василиска. Я сказал, что в Запретном лесу он сам нашёл тебя, как единственного наследника Слизерина. – Чёрт, этот момент я упустил... Спасибо, что подстраховал. То, что василиск обитает в Запретном лесу – отличная мысль. Тайная комната – моё наследие, и я не собираюсь делиться информацией о ней ни с кем. Да и руководство школы может потребовать запечатать её во избежание попадания Шеассса в замок, и будет в своём праве. – Так что вряд ли драконологи решатся сунуться в пещеру, которую облюбовал василиск. Да и в лес глубоко теперь вряд ли кто-то зайти решится. Я, конечно, уверил судей, что рептилия полностью тебе покорна, но, сам понимаешь... – Я хочу это видеть! Все эти лица, кто как отреагировал, и вообще, – страшно возбудился Том. Я же поморщился – любое ментальное вмешательство в свои мозги я отрицал на клеточном уровне. Отвращение к Легилименции Северус вбил в меня ещё на пятом курсе. – Косач и Малфуа отреагировали адекватнее всех, – вспоминая поведение судей, начал я. – Реакция Диппета была нейтральной, Дамблдора – закономерной. Меня смутил Лерт Грин. – Пф! – легкомысленно заметил Том. – Он всего лишь консультант. И даже то, что он любовник Дамблдора, не делает его значимым. – Он судил тур наравне со всеми, – пробормотал я. И прикусил язык. Расслабился, забыл, что Том не в курсе истинной природы Грина. Правду говорят: у лжеца должна быть хорошая память. А я – лжец! – Его статус консультанта как раз не противоречит судейству, – пожал плечами Том. – Для консультаций обычно приглашают людей, хорошо разбирающихся в области или областях знаний. Так что тут я как раз не удивлён. Но в остальном стоит ли принимать Грина всерьёз? Я промычал нечто невразумительное, лихорадочно соображая, почему я не отметил факт судейства Грина. Наверное, его настоящий статус был для меня настолько впечатляющим, что я даже не соотнёс его официальное положение с истинным. – А зачем тебе в пещеру? – попытался отвлечь Тома я от скользкой темы. – Шеассс разве не вернётся в замок самостоятельно? – Вернётся, конечно. Он сотни лет жил без меня и ещё столько же проживёт. Но я хочу посмотреть, не оставила ли мне драконица даров. – Даров? – удивился я. – Даров, – загадочно улыбнулся Том, когда мы уже вошли под своды замка.

***

Увы, сразу приступить к трапезе Тому не удалось: перед ужином Чемпионов сфотографировали с трофеями и взяли короткое интервью. Журналист в этот раз растерял всю свою беспристрастность. Он, сверкая очками, раскатал внушительный список вопросов к Тому. Уверен, половина из них касалась Парселтанга, василиска и диалога с драконом, который никто не понял, кроме меня. Диппет сразу уточнил, что времени на полноценное интервью нет, стоит проявить понимание и дать Чемпионам возможность отдохнуть после сложного тура. Том же очаровательно улыбнулся и уверил директора, что не устал и ответит на всё, что интересует представителя прессы. Я хмыкнул про себя. Судя по снисходительности в улыбке Мракса, тот будет играть словами, лавировать, напускать туману, мутить воду. Выдаст ту часть информации, что выставит его в наиболее выгодном свете, заинтриговав и оставив вопросов больше, чем ответов. В общем станет вести себя как самый настоящий слизеринец. И я его не осуждал. Мне бы умения Тома в прошлом очень пригодились. Сколько раз я мечтал осадить Риту Скиттер... Больше я мечтал только о том, чтобы послать её хумусов ловить. Но ни разу так и не решился. Сейчас жалею. Один хрен я умер там, и лучше бы запомниться тем, кто послал Риту Скиттер, чем тем, чьи "изумрудные глаза наполнились слезами. Бедняжка едва их помнит".

***

Несмотря на насыщенный событиями день, этим же вечером, после ужина, мы сходили в пещеры и узнали, что Хвосторога действительно оставила Тому очень ценный подарок. И не один. В дальнем отнорке мы нашли чешую и кучу скорлупок. Обломки оплавленных оков валялись тут же. Оказывается, в случае опасности для кладки мать может ускорить процесс вызревания плода в яйце, равномерно нагревая его своим пламенем. Скрыться с вылупившимися дракончиками гораздо легче, чем с яйцами. Закопчённые своды потолка подтверждали наши догадки. Я вспомнил момент из прошлого: разожжённый очаг в хижине Хагрида, яйцо в раскалённом котелке над огнём, треснувшая прямо на наших глазах скорлупа. И промолчал, понимая, что пока не могу поделиться этим воспоминанием с Томом.

***

Том крутил в руках золотое яйцо. Он, как и я в своё время, попытался открыть его, и когда оно омерзительно заверещало, предвкушение на прекрасном воодушевлённом лице Тома сменилось отвращением. Я решил пока не вмешиваться в процесс разгадки: уверен – Мракс докопается до истины и без меня. Артефакт был так же нелеп, как и раньше: массивный, тяжёлый, из жёлтого металла, похожего на золото. Золотым он, естественно, не был, иначе бы приз в тысячу галлеонов выглядел бледно на фоне пятикилограммового куска золота, коим по сути было яйцо. Муж кинул артефакт на постель, упал рядом, откидываясь спиной на подушку, закидывая руки за голову. И сказал: – Сходишь со мной в ванную старост? Хм! Быстрее, чем я ожидал. – Зачем? – уточнил я, желая услышать ход умозаключений моего гения. – Всегда хотел трахнуть тебя на весу у стены, но в воде это будет ещё круче! И удобнее. Прижму тебя к кафелю чаши бассейна и медленно насажу на свой член! Ты будешь краснеть, пыхтеть и мило смущаться, пока я не втиснусь весь и ты не растеряешь свою неуместную скромность. Раскраснеешься так, что зальёт краской не только лицо, но и шею, грудь, плечи. Соски соберутся в тёмные крохотные горошины, руки начнут дрожать, а глаза – закатываться. Ты оплетёшь меня ногами, как метлу, крепко, ловко, и окончательно раскроешься, становясь живым огнём в моих руках, самым порочным и невинным созданием одновременно. О, Господи... – Том?! – выдохнул я. – Гарри! – ухмыльнулся муж, глядя на меня тёмными наглыми глазами. Я прижал ладони к пылающим щекам. – Обожаю тебя смущать! – Том демонстративно поправил привставший член в штанах. – На самом деле яйцо надо открыть в воде. И ванная старост для этого лучшее место. Но почему бы нам не совместить полезное с приятным? Прикрыв глаза на мгновение и гася острое возбуждение, я спросил: – Как ты понял про воду? Голос звучал хрипло. Чёрт! – По рунам в основании лепестков артефакта, – пожал плечами Том. Совершенно очевидно, что для него эта загадка была элементарной. Я с ужасом осознал, насколько был не готов к турниру! Но Дамблдор – мой опекун – ничего не предпринял для того, чтобы оградить меня от участия в нём. Сволочь. Что тогда – старая и доброжелательная. Что сейчас – привлекательная и чарующая. Суть одна. Боюсь, мне сложно будет оказаться вновь в ванной старост. После подслушанного монолога Дамблдора это помещение вызывало у меня стойкое отвращение. В голову пришла странная, но не лишённая логики мысль: от фобии можно и нужно избавиться! Слишком навязчивыми стали мои мысли об Альбусе. И поможет мне в этом Вилкост! – Хорошо, сходим, вечером! – решительно сказал я. Том приподнялся на локтях и посмотрел на меня с подозрением. – Ты будто на войну собираешься, Гарри! Я чего-то не знаю или тебя так страшит перспектива секса в воде? Чёрт! Том и его интуиция меня иногда пугали! – Да нет, мне просто пришла одна мысль в голову. – Что за мысль? – сощурился Том. – Ты вообще последнее время всё время где-то витаешь... Витаю... Откровения Дамблдора словно приоткрыли дверь в прошлое, показывая неприглядный задник моей жизни. Он оказался хуже изнанки театральных подмостков – грязь, фарс, ложь! И ещё нити, за которые обычно подвешивают марионетку. Вот кем я был! Игрушкой в руках кукловода! – Задание вряд ли будет проще, чем первое... – мне надо было тянуть время и всеми силами отвлечь внимание Тома от моей неадекватной реакции. – Опять боишься за меня? – Конечно! – удивился я вопросу. Видимо, прозвучал это настолько искренне, что Том расслабился, вновь откидываясь на спину. – Это приятно. Но зря. Мы уже обсуждали это. Ничего со мной не случится. А случится – есть чары, которые не позволят мне уйти за грань. Том перевернулся на бок, подпёр голову локтем. – Может, потренируемся перед бассейном? – В чём? – В припирании тебя к стене? Видимо моё лицо вытянулось настолько комично, что Том расхохотался. А я, пользуясь случаем и изображая поруганную невинность, сбежал из наших покоев. Мне срочно нужна была Вилкост!

***

Сундук подрагивал, я сжал палочку вспотевшими пальцами. Дементора я не ждал. И что теперь мой истинный страх – совершенно не представлял. Неизвестность пугала. Вздохнув, я пнул по сундуку и отскочил. Крышка со скрипом поднялась, и из сундука вылез… я. Худой, встрёпанный, со шрамом, в очках и заношенной одежде на несколько размеров больше. И сказал уверенно, с фанатичным блеском в глазах: — Альбус Дамблдор — великий человек, как ты можешь в этом сомневаться?! Небывалая жуть накатила на меня. Я оказался буквально парализован осознанием, каким упоротым долбоёбом был. Ради ласкающей руки я готов был служить с рвением голодного пса. Быть тупым, глухим, слепым, лишь бы меня хвалили. Древние, каким же ненужным, нелюбимым я был! Смотреть на это было невыносимо, и я, как маленький, закрыл подрагивающими ладонями глаза. Зажатая в правой руке палочка давила мне на бровь и скулу. – Великий! Действующий ради всеобщего блага! – голос боггарта раздался ближе, и я осел на пол, поняв, что ещё немного, и заскулю. – Однако... – голос Вилкост вырвал меня из ступора. – Ничего не хочешь мне рассказать, Мракс? Женский тонкий всхлип заставил меня дёрнуться. – Риддикулус! Какую форму принимает боггарт Галатеи я увидеть не успел. Да и не стремился к этому, если честно. Когда я ворвался в покои профессора ЗОТИ и попросил предоставить мне боггарта для проверки, Вилкост даже не удивилась. И не задала ни одного вопроса. Лишь пообещала подстраховать меня, если я вдруг растеряюсь. Я вначале возмутился, но когда она посмотрела на меня взглядом уставшей умудрённой опытом женщины и сказала: – У сильных людей самые страшные боггарты. Отказываться от помощи будет только идиот. Не разочаровывай меня! Я заткнулся, гася неуместное, избыточное возбуждение, что мучало меня последние дни, и молча кивнул, принимая условия. Галатея, как всегда, оказалась права. Тонкая сухая ладонь легко коснулась моих рук, прижатых к лицу. – Гарри... Это мягкое "Гарри" словно лопнуло во мне нарыв, зреющий с момента подслушанного разговора. Я будто гнил изнутри всё это время, не имея возможности поделиться ни с кем, разделить свои чувства. И буквально взорвался слезами, падая на колени и рыдая в голос, сдавленно, ужасно, страшно. Я не помню, что орал в живот, в который вжимали меня сильные пальцы. Кажется, о том, что не справляюсь, что устал, что ответственность, страх и вина почти растоптали меня. Что я лжец, трус, дурак. Что я слабый никчемный человек. Что не стою великолепного, невозможного, талантливого, потрясающего Тома. Что я вовсе не хочу быть ни Избранным, ни носителем воли Судьбы и вообще устал! Устал! Древние, как я устал... – Сейчас я отправлю твоему упырю записку с эльфом, и мы с тобой напьёмся. Слышишь меня, Мракс? – сильные пальцы безжалостно, жёстко прихватили меня за волосы, понукая запрокинуть залитое слезами лицо. Я прятал глаза от пронзительного взгляда Галатеи. – Слышу, – гнусаво и сипло ответил я, виляя взглядом. Я сорвал голос, ослаб, меня клонило в сон. – Вот и молодец. И, кстати, не знаю, что ты там нёс про избранность, но не нам обсуждать планы Судьбы на нас. Грузят на того, кто везёт. Хоть ты и имеешь право на истерику, мальчик. Ещё как имеешь. Но старушка Галатея и не менее древний виски сейчас утолят твою душевную боль. – Я не достоин, Тома не достоин. Он такой... Продолжить я не смог, потому что позорно икнул, содрогнувшись всем телом. Прикрыл рот ладонью. Господи, какой стыд! Галатея хихикнула, провела рукой по моим волосам. Нежно, мягко, будто не драла за них мгновение назад. – Запомни, Гарри, это нелюбимый должен быть идеальным, любимому можно всё. Те, кто действительно тебя любят, ценят и принимают тебя таким, какой ты есть, неидеальным. Поэтому расслабься и получай удовольствие от своей жизни. И, кстати, я считаю упырём твоего идеального Тома, а не тебя. Тебе бы памятник при жизни. Памятник? Мне?! Я снова икнул, и Галатея, расхохотавшись, склонилась ко мне, обняла и заворковала: – Вставай, солнышко. Тётя Гала сейчас тебя утешит. Давай умоемся, а? Сопельки вытрем, холодной водой в лицо поплещем. Застонав от невыносимой неловкости, я с трудом поднялся на ноги и поковылял покорно в ванну. "Тётя Гала", слава Древним, деликатно осталась за порогом санузла, дозволив мне самостоятельно "вытереть сопельки", умыться и попить, гася неуместную икоту. Я и так повёл себя как незрелый тип, истеричка. Ещё и разыкался как ребёнок. Позор! Когда я вышел из ванной, меня ждал накрытый для возлияний кофейный столик: бутылка виски, низкие тяжеловесные бокалы, лёд в запотевшем серебряном ведёрке, нарезанное тонко вяленое мясо. Вилкост сидела в кресле, глядя в разожжённый камин. Я мельком подумал, что Том обидится на моё отсутствие, но раз мне можно всё... Как любимому. То почему бы не провести вечер с другом, которому можно рассказать всё, не объясняя, не винясь и не стесняясь? – Запал иссяк? – деловито спросила Галатея. Она не стыдила меня за произошедшее, и это невозможно было переоценить. Иссяк запал. Куда-то очень глубоко... – Да, – коротко кивнул я, присаживаясь в кресло напротив. – Отлично! Сейчас мы будем пить, Мракс! Пить и разговаривать! Вилкост щёлкнула пальцами, бутылка поднялась, разлила по бокалам жидкость. – О чём? Бокал медленно подплыл ко мне, я поймал его и сделал небольшой глоток. – Обо всём! От способов расчленения флоббер-червей до наилучшей позы для достижения анального оргазма! Я поперхнулся. – Нет запретов. Девиз сегодняшнего вечера: "Слушаем, но не осуждаем!". Хорошая истерика полезна, знаешь ли. Так что если в процессе разговора ты захочешь ещё поплакать – валяй – не стесняйся! Мысль, что я истерю, потому что впервые за много лет могу себе это позволить, так поразила меня, что я торопливо смыл её первым глотком виски. И она, как ни странно, принесла мне неимоверное облегчение.