Обними меня!

Утром я открыл глаза и сощурился со стоном. Солнце очень громко кралось по каменному полу. С трудом повернув голову, я вновь застонал, и в пустой комнате этот звук прозвучал жалко и слабо. Слава Древним, на тумбочке стояли флакон и стакан с водой. Залпом махнув Антипохмельное и запив водой, я смог открыть глаза и, чуть сфокусировав зрение, увидел обрывок пергамента. Призвав его к себе ленивым жестом, я завалился на влажную, сбитую подушку и вчитался в текст: "От занятий я тебя отмазала, упырю всё объяснила: официально у тебя эмоциональный откат от пережитого. "Весёлые" вчерашние приключения с боггартом советую не освещать. Моего эльфа зовут Ринки – закажи ему плотный завтрак, даже если это будет в обед. И не ссы, Мракс! У тебя всё выйдет! Твоя собутыльница и, надеюсь, друг, Галатея Даная Вилкост." Откинув пергамент, я с наслаждением вытянулся на чуть влажных простынях. Внутри головы, наконец-то, царила блаженная тишина. И в душе разливалось умиротворение. А ещё я неожиданно, но совершенно определённо понял, как мне лучше всего реагировать на докучливое, недопустимое внимание Дамблдора. Так вышло, что мы с Галатеей не обсуждали моего боггарта. Просто говорили обо всём подряд. Вернее я говорил так, словно данный мной обет молчания закончился и я могу сыпать словами без ограничений. Про себя, про Тома, про жизнь, про надежды, мечты, страхи и сомнения. Галатея кивала, подливала мне виски в стакан, совала в болтливый рот кусочки вяленого мяса и слушала, слушала, слушала. Мне было неловко, стыдно. Я, человек, прошедший войну, выживший в совершенно патовой ситуации, совсем раскис. И позволяю собой крутить мальчишке шестнадцати лет. Том, конечно, не типичный подросток. И сломает кого угодно, но ведь я не сломался. Я ДОБРОВОЛЬНО вверил себя ему. Почему? Сложно сказать. Может, сыграл роль ритуал принятия в род: Том - глава. Возможно, потому что я устал бороться и биться о жизнь, и стоило мне почуять человека не менее сильного, чем я сам, я отдал себя с облегчением и без оглядки в надёжные руки. А может, я просто устал? Да, мои истерики никто не видел, кроме Галатеи, Том даже не подозревает, что я могу рыдать или скулить побитой собакой. Но сам себе я, к собственному неудовольствию, напомнил даму в беде. Эдакую героиню, которую постоянно надо спасать. И я бы запинал себя до смерти, но... Вилкост сказала, что даже самые сильные люди имеют право на слабость. И я ей поверил. Я не табурет, функция которого прописана на стадии задумки и неизменна с момента реализации. Я не могу быть неизменным. И имею право на обычные человеческие эмоции, ведь я не герой сказки или саги, я – человек! То есть изменчив, подвержен эмоциям, страхам, сомнениям, реакциям на внешнее давление. Я так устал биться об эту жизнь, как мотылёк, оставляя смутные следы слабеющих крыльев! Я – устал! И если не признаться себе в этом, держаться, отрицать, то я просто в один момент сломаюсь. Раскрошусь, как крошится высокоуглеродистая сталь, поражённая перекалкой Галатея почти всё время моего монолога молчала, но несколько её коротких уточняющих фраз дали мне осознать, что же я чувствую и почему со мной приключилась форменная истерика. Она, словно погонщик драконов, направляла меня жёсткой рукой, и эти скупые жесты дали поразительный результат! – Смотри! – сказала она, воздевая вверх галлеон. – Это плохой галлеон. Он – грязь. Он – источник самого низменного, материального! Большие деньги – большие проблемы! Я смотрел. Потом Галатея бросила монету на стол, она закрутилась, глухо и тяжело звякнула и застыла среди посуды. – А теперь скажи, Мракс, что это? – Галлеон, – обескураженно сказал я. – Видишь! – воскликнула Галатея. – Вне зависимости от моих слов ни сама монета, ни её ценность не изменились! Так же и со всем в нашей жизни. Чужие слова, поступки, ожидания не делают тебя тем, кем ты сам не хочешь быть! Я, широко распахнув глаза, познавал ту истину, что была передо мной так близко, что я её не видел. И итогом нашего взаимодействия стали не только тишина и мир во мне. Непонятным образом из моего эмоционального всплеска родилось понимание ситуации с Дамблдором и способы её преодоления. Если коротко, то я должен перестать кормить тролля. Если долго, то моя сила в том, чтобы не быть втянутым в чужой хаос. Отделять собственные чувства от чужих эмоций. Не вовлекаться. Знать, что чужие реакции не есть ты и они никак тебя не характеризуют. Настоящая сила – в тишине. Когда кто-то снова пытается затянуть тебя в свою бурю – через колкие слова, обиды, споры, сомнения, – ты не обязан вовлекаться. Потому что в тот момент, когда ты включаешься – ты уже внутри ловушки. Чем больше ты объясняешься, оправдываешься, доказываешь – тем больше своей энергии отдаёшь туда, где она не принесёт тебе ничего, кроме разочарования и боли. И не стоит судить людей по себе. Некоторым людям не нужен мир. Они живут в вечной войне. Они живут войной. Противостояние – их суть. Им нужна моя реакция. Но я могу не давать её. Могу отгородиться – спокойно, без слов, без борьбы и без вины. Просто – осознать, увидеть, не впустить. Моя свобода – в эмоциональной тишине. В молчании. В тишине. В отсутствии навязанных обязательств. Я не обязан быть удобным. Я не обязан всё понимать. Я не обязан прощать. Я не обязан принимать. Я не должен отвечать на то, что не имеет ко мне отношения. Даже на чужие чувства. Особенно на чужие чувства! Определённость подарила мне умиротворение. Я улыбнулся, вновь потянулся и призвал эльфа. Мне действительно надо поесть.

***

В наших с Томом покоях я нашёл букет пионов, бутылочку с зельем и записку с двумя словами: "Выпей. Люблю!" Мне заботиться о ком-то было привычно, особенно о Томе. Он оказался в моей жизни беспомощным крохой, и забота стала привычкой, настолько естественной, как дыхание. Принимать заботу было неловко. Мне казалось, что я излишне напрягаю близких, что они не обязаны и всё в подобном уничижительном ключе. Но если меня не напрягает заботиться, почему забота обо мне должна тяготить других? Я выпил зелье – плотное, даже вязкое, с лёгким запахом ванили, – и прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. Внутри царила тишина. И это было х-о-р-о-ш-о! Когда я последний раз был так умиротворён? Наверное, когда нашёл нам с Томом дом и себе работу. Хотя нет, в будущем маячила война и я был скорее собран и сосредоточен на выживании. Сейчас же я, несмотря на два этапа Турнира и предстоящий сложный разговор, был спокоен. Говорят, тревожность испытывает тот, кто живёт не в настоящем моменте, а в будущем. А так как будущее нам неизвестно, стоит ли так о нём переживать? Нет, безусловно, надо думать о хлебе насущном, строить планы, но жить надо здесь и сейчас! Удивительным образом вправленные Вилкост мозги работали исправно. И я был сам собой приятно удивлён. Может, я смогу вернуться к тому себе, что был собран и решителен? Впрочем, даже если не смогу – не проблема. Я, как человек - суть существо думающее и чувствующее - имею право на изменчивость. Вдохнув глубоко воздух, я ощутил аромат цветов – чуть приторный, сладкий, даже слегка вульгарный, но парадоксальным образом приятный. И распахнул глаза. Где Том достал пионы в середине осени? Это ведь цветы начала лета. Вкусно щёлкнул дверной замок, и я, обернувшись, увидел в дверном проёме Тома. Он смотрел на меня очень внимательно. В его взгляде было и предвкушение, и вина, и раскаяние, и подозрение. – Том? Мракс вошёл, прикрывая дверь, словно моё обращение дало ему право на вторжение. – Я тебя испугал, да? Я про Турнир. – Ты не отвечаешь за мои эмоции, Томми, – пожал плечами я. – И, соответственно, не тебе себя за них винить. Я бы, конечно, предпочёл, чтобы мы с тобой наблюдали за Турниром со стороны, в качестве зрителей. Но я понимаю, что для тебя, как для будущего политика, не использовать такой шанс недальновидно. Том в несколько больших шагов пересёк гостиную и крепко меня обнял, уткнувшись носом в волосы. – Можешь считать себя отомщённым, Гарри: я провёл дурную гадкую ночь, наполненную кошмарами. О, чёрт... – Но я понимаю, что тебе тоже нужно личное пространство. Лишённое моего общества. Я, наверное, тебя слишком... окружил. Учитывая, что я прямо сейчас оказался в кольце крепких рук, точнее не скажешь. Я захихикал. – Ты, Мракс, истинный змей. Том мою ассоциацию понял и тоже засмеялся. Но рук не распустил. – Гарри, обещаю, в ванной старост я не буду к тебе приставать. Если ты этого не захочешь, естественно. Ну да, ну да. Учитывая что уже сейчас в живот мне упирается огненный стояк. Нет, я понимаю, Тому шестнадцать и у него здоровый молодой организм. Но, кажется, либидо у него какое-то повышенное. У меня в шестнадцать так не стояло. Хотя... Может, если бы меня не пытались убить раз в год и я был бы более беспечен, и мой темперамент был бы ярче? – Как ты провёл сегодняшний день? – спросил я, отстранившись. – Утром был на занятиях, после обеда варил со Слагхорном новое зелье. То, что ты выпил. – О, а что это? – Если коротко и просто – сорбент. Если долго, то, боюсь, тебе будет не интересно. Том отлично знал о моей "любви" к зельеварению. – Потом умасливал Берри, пообещав ему помочь с представлением, что он планирует поставить на Святочном Балу. – О... Зачем тебе потребовалась лояльность декана Хаффлпаффа? – удивился я. Этот предмет не был у Тома в фаворе. Он терпеть не мог запах навоза и ковыряние в земле, которую считал грязью, а не субстратом. – Добыть пионы в октябре так же легко, как уговорить дракона, – осторожно улыбнулся Том. Ах, вот оно что... – Я не пойму, ты хвастаешься или жалуешься? – уточнил я, запрокидывая голову и вглядываясь в прекрасное лицо своего мужа. – Хвастаюсь, конечно, – лукаво улыбнулся он. Поймал мою руку, поднял к губам, перевернул и поцеловал в центр ладони. – Тебе понравились цветы? – Да. Но я всё же не твоя жёнушка. – Прости? – шоколадные глаза вспыхнули непониманием. – Тебе не кажется, что цветы – это для женщин? – с небольшой паузой проговорил я, всё же решившись поделиться тем, что меня смущало. Я осторожно высвободил руку, Том слишком сильно её сжал. – Нет! – решительно сказал Том. – Цветы – это для любимых. Погоди, если ты мне подаришь, выходит, мне стоит оскорбиться? – тёмные брови собрались на переносице. – Или ты сомневаешься, что мы оба носим штаны в нашей семье? Я смутился. – Гарри, говори правду! – голос Тома зазвенел от силы. Но правду я сказал не потому, что это на меня подействовало, а потому что устал мучиться от смутного ощущения неполноценности в установленных рамках. – Я иногда чувствую себя... дамой. Раздвигаю ноги по первому твоему требованию, покоряюсь, потакаю, требую утешения. Спасения. Том отодвинулся от меня и заглянул пытливо в глаза. – Ты делаешь это не по собственному желанию, а чтобы угодить мне? – Я... – я растерялся. – Я... Да, я потакал Тому по разным причинам: вначале жалел, после любил, находил в податливости свою прелесть, желал побаловать, понимал, что только любовь победит сложный характер, знал, что иногда могу дать только себя и ничего больше. Но действовал бы я по-другому, предоставься мне шанс пройти этот путь заново? Нет... Нет! – Нет. Прости. Я не прав, – замотал я головой и зажмурился. – Погоди! – Том встряхнул меня за плечи, сжав пальцами больно. – Я хочу разобраться! Тебе ведь пришла в голову такая мысль и не раз, пока ты озвучил её! Я слишком подавляю тебя?! Ты про это? Том действительно был давящим. Но моя податливость не была слабостью, скорее осознанием ценности потакательства и... умилением. Как поддаются заигравшемуся щенку. Я ПОЗВОЛЯЛ Тому вести себя так, а потом сам же обвинил в том. Поймав взгляд тёмных глаз, я твёрдо сказал: – Том, я хочу, чтобы ты понимал: моё лояльное отношение – это не слабость, а... –... высшее проявление силы, – подхватил мою фразу Том. Он был невероятно серьёзен. Его привычная ироничность, с которой он общался со мной последнее время, и добавляющая в копилку негативных ощущений, совершенно его покинула. – Гарри, я никогда не считал тебя слабым человеком. Хотя ты не раз говорил мне, что слаб: магически, физически, морально... Но с магией или без, именно ты позволил мне выжить. И расти в любви. Именно благодаря тебе даже в самые тёмные дни я ощущал опору, спокойствие и уверенность в том, что меня принимают. Я не представляю, сколько надо иметь душевных и моральных сил, чтобы оказаться с чужим младенцем на руках и не пасть духом. Ты самый сильный человек, что я знаю, Гарри. Сильный, цельный, верный! Несмотря ни на что, ты ни разу не упрекнул меня в том, что тебе тяжело. Ни разу не дал почувствовать мне, что я обуза! Том перевёл дух, глядя на меня поблёскивающими глазами. На его острых скулах пунцовели росчерки румянца, он выпустил мои многострадальные плечи, нервно провёл рукой по волосам, встрёпывая аккуратно уложенные волосы. Сразу становясь мятежным мальчишкой, а не господином старостой. – Гарри – ты всегда был, есть и будешь моим ориентиром. Иногда, когда мне неспокойно, я говорю себе: "А Гарри бы справился!". И, значит, справлюсь и я!       И мои попытки ухаживать за тобой всего лишь жалкие потуги вернуть тебе то, что ты в меня вложил! А не отношение к тебе, как к женщине! Моя забота унижает тебя?! – Нет! Смущала, пока ты не озвучил причины, но не унижала никогда! Том выдохнул и вновь взлохматил волосы. – Чёрт... Иногда говорить так сложно... – Но важно. Спасибо, Томми! Я с самого детства выживал и тут вдруг оказался в роли опекаемого. Она мне... непривычна. Смущающа. Мне начинает казаться, что я непозволительно размяк. – Ты всегда позволял мне проявлять эмоции. Почему ты отказываешь в этом себе? Чем я лучше тебя?! – Ты любим! – Ты тоже! – выпалил Том, сжимая кулаки. – Ты тоже любим! Что мне сделать, чтобы ты, наконец, мне поверил! Достать тебе звезду с неба?! Я смогу, если ты захочешь! Что?! Громкий крик последнего слова хлёстко ударил по мне. И у меня вдруг сработал шаблон: я вскинул подбородок и шагнул к разозлённому Мраксу. Он бурно дышал, грудь его быстро вздымалась, ноздри раздувались. Он был страшен и красив одновременно. Я сделал ещё один шаг и вжался лбом в его грудь. Внутри гулко, мощно, неукротимо стучало сердце. Оно рыдало от проявленного мной недоверия. – Мне ничего не надо, Том. Ничего, кроме тебя самого. Прости меня. Я был сильно травмирован в детстве. И не доверяю всем, даже себе. Моё поведение никак тебя не характеризует, лишь меня. Прости. Крепкие руки обняли меня бережно, осторожно, словно я сделан из стекла. И первой мыслью было: я не девочка, чтобы меня так опекать! Второй же стала ментальная пощёчина самому себе. Любовь – это не про осуждение. Любовь – это про доверие, заботу, принятие. И Том так нежен не потому, что считает меня слабым. Он просто любит. Он сам это сказал! Расслабившись, я обмяк в кольце рук. Том выдохнул. Ритм его сердца медленно успокаивался. Увы, моё прошлое сильно фонит. Но кто из нас идеален или прост? Может, мне пора научиться любить себя самого? И простить заодно за неидеальность. – Ты – моё сердце, Гарри! – выдохнул Том. – Странно, что оно вне меня, но как же прекрасно.

***

В ванну старост я зашёл совершенно спокойно. Травмирующее воспоминание поблёкло, потеряло краски. Я больше не питал его эмоциями. Чувства Дамблдора относительно меня никоим образом не определяют меня как личность. Пока я прислушивался к себе, Том разоблачился и, сверкая совершенными ягодицами, прошёл к бассейну, выкручивая краны. – Обойдёмся без пены. Хочу видеть всё! – Том! – Я про яйцо, – невинно захлопал длинными ресницами Том и улыбнулся тонко ярким ртом, – а ты о чём подумал?! Паразит! Но красивый! Какой же красивый! Тот, кто утверждает, что тело не имеет значения, нагло врёт! Крестражи, очевидно, свели Волдеморта с ума, иначе он бы никогда не пожертвовал бы одним из своих оружий – поразительной, впечатляющей, манкой внешностью. Я тоже хорош! Как я мог САМ предложить Тому создать крестраж! Видимо, страх за него помутил мой рассудок. – Ты так смотришь, что у меня встал! – буркнул Том. Я опустил взгляд ниже и непроизвольно сглотнул. Член у лорда Мракса тоже был... впечатляющим: толстый, длинный, ровный, с яркой головкой, на которой дрожала плотная капелька смазки. А, чёрт с ним! Я начал быстро стягивать с себя вещи. Что там Том фантазировал про то, как "натянет" меня в воде?! Хочу всё! Объект моего пристального внимания дёрнулся, и у меня потекли слюни. Том глухо застонал, но я уже устремился к нему, перешагивая через сдёрнутые вместе с бельём брюки.

***

Никогда я не отдавался так полно и ярко, приняв себя, свою любовь, разрешив себе быть неидеальным. От оглушительного оргазма я потерял на несколько мгновений ощущение тела и в себя пришёл, полулёжа на бортике бассейна. Острый край давил мне в спину, внутри пульсировал огненный член, дрожали ноги, тело казалось лёгким и, оттого, чужим. В плечо давила тяжёлая влажная голова Тома. Он бурно дышал. Чуть сжал прихватившую мою шею сзади ладонь и хрипло пробормотал: – Спасибо! Я бы мог спросить за что или просто сказать: "Пожалуйста", но у меня не было на это сил. Чуть поёрзав, я слегка опёрся на поясницу Тома пятками, и он, глухо застонав, содрогнулся всем телом и прикусил меня за плечо. Хотелось спать, я собрал раскиданные широко руки и обнял Тома за влажные покатые плечи. Он вскинул голову и заглянул мне в глаза. Его глаза были так близко, что я рассмотрел все тёмные крапинки в шоколадных радужках. Длиннющие ресницы слиплись влажными стрелками. Губы Тома дрогнули, и я знал, что он скажет: – Люблю тебя! Чуть склонившись, я соединил наши губы, пройдясь языком по припухшей нижней, проникая в рот напористо, жадно. Том отдал мне инициативу ненадолго, атаковал, вжимая меня в себя. И я ощутил, как его член внутри меня наливается первородной силой, стремительно твердея. Оторвавшись от Тома, я запрокинул голову и застонал от укуса в шею. Том покрывал кусачими поцелуями мои ключицы, плечи, я же, уперевшись в его поясницу, привстал и осел резко, не сдержав крика. Удар пришёлся точно в сосредоточие удовольствия. А после я уже не сдерживался, всё нанизываясь и нанизываясь на детородный орган, пока в длинном, растянутом, мучительном оргазме не потерялся во второй раз. – Знаешь, – сказал Том сипло, когда вода в бассейне перестала бесноваться и успокоилась совсем, – если бы я знал, что моим настоящим призом станет такой вот акт любви, я бы пошёл на дракона с голыми руками, без всяких привилегий, дарованных мне родом. Это было потрясающе, Гарри! Том поцеловал меня в укус на плече и прижался щекой к этому месту. – Только я уже не хочу никаких разгадок. Хочу в сухую теплую постель и тебя под боком. – Я тоже, – признался я. Веки слипались, и я понял, что буквально засыпаю. Том аккуратно снял меня с себя, и я ощутил тянущую пустоту. Удивительно – быть с ним одним целым – самое естественное состояние. Мы выбрались из бассейна как два старика, кряхтя и постанывая, помогая друг другу, доковыляли до одежды, накинули мантии прямо на мокрое голое тело, засунули палочки, одежду и злополучное яйцо в карманы мантии Тома с расширенными чарами, и я вызвал Дорри, попросив нас переместить в покои. Аппарировать в Хогвартсе было нельзя, но этот запрет не распространялся на магию домовиков. Мы этот способ перемещения ни разу не использовали, посчитав, что он подходит для экстренных случаев, но сейчас был почти такой: сил у нас совершенно не осталось. Последней моей мыслью была та, что Том буквально вытрахал все воспоминания о ванной старост, кроме сегодняшнего дикого разнузданного откровенного секса.

***

Когда я явился к завтраку, меня встретили с избыточным вниманием: обычно я приветствовал всех, с кем встречался взглядом. Но сейчас профессора все смотрели на меня: кто смотрел заинтересованно, кто одобрительно, кто с пониманием, кто просто с доброжелательной улыбкой. Даже Сильванус выдал мне кривоватую усмешку, а Армандо, сидящий рядом со своим "любимым" преподавателем, кивнул. – Гарри! – воскликнул Гораций громко и жизнерадостно, стоило мне оказаться на помосте, – вот что значит молодой муж! Пропасть на двое суток после победы в этапе – самый лучший способ отпраздновать! Как раз то, что свойственно молодости и истинно влюблённым! Сидящая рядом со Слагхорном Минерва зарделась и украдкой посмотрела на своего жениха. У Горация горели глаза, а полные губы растягивала искренняя улыбка. Кажется, он тоже влюблён. И взаимно! – Том не выиграл, – смущённый столь пристальным вниманием, пробормотал я. – По баллам – нет, но мы-то знаем, кто истинный победитель! – громогласно провозгласил Кеттлберн и кинул уничижительный взор на мрачного Дамблдора. Тот, заметив моё внимание, сделал удивительное – не встретил мой взгляд открыто, а отвернулся. Ха! Кажется, кто-то шокирован моим умением понимать язык змей. Как хорошо, что мне это совершенно безразлично. Сидящий рядом с Альбусом Грин, заметив моё внимание к своему любовнику, поднял тонкую золотистую бровь. – Я не вижу ничего крамольного в Парселтанге, – мягко заметила Савьяти Шах. - На моей родине каждый четвёртый маг или сквиб владеет этим даром. – Тем более человек не контролирует свой дар! – кивнула Хельга Рагнардоттир. – А дары Магии священны! – Филиус Флитвик воздел вверх указательный палец. – И занижать за это баллы просто низко! – Сильванус продолжал сверлить Дамблдора взглядом. Кажется, бывшие коллеги объявили Дамблдору бойкот. Альбус резко встал, бросил льняную салфетку на стол и, пробормотав директору Диппету: – Прошу прощения! – ушёл. Грин почему-то не последовал за ним, наоборот, он вольготно откинулся на стуле, свесив одну руку со спинки, и глядел на меня с исследовательским интересом. Они что, поссорились?! О-ё... Это плохо... – Гарри, – голос Флитвика привлёк моё внимание. – Могли бы вы проводить меня после завтрака к классу Чар? Я бы хотел обсудить с вами одно дело. Я удивился, но виду не подал. Может, декан Райвенкло хочет поговорить о Томе? – Ну что, Мракс поправил то, что я не могу? – негромко спросила Вилкост, когда внимание коллег, наконец, переключилось с меня на еду. – А? – Мозги через зад Мракс тебе вставил?! Я поперхнулся чаем, который неосмотрительно отпил в этот момент. И покраснел. Галатея выражалась иногда очень грубо, но ёмко. – М.. можно и так сказать, – промычал я. – Я свою Минайю тоже в любой непонятной ситуации тащу в постель. Бывают моменты, когда не стоит тратить время на слова, лучше засунуть язык в рот. Или в другое отверстие! – О, Мерлин... Галатея, я прошу вас, давайте не за общим столом об этом! – А у тебя укус на шее! Я автоматически прижал ладонь к шее, и Вилкост рассмеялась. А потом махнула рукой: – Ешь! Тебе ещё с Флитвиком торговаться. – Торговаться? – А ты что думал, он тебе свидание собирается назначить на Астрономической башне? – Думал, разговор будет о Томе. – А что о нём говорить? И так ясно, что красавчик, позёр, упырь. Идеальный политик, одним словом. Флитвик у нас представитель какого народа? – А... О-о-о! – Не продешеви, Мракс. А лучше отправь нашего хитрожо... хитровыдуманного профессора к своему муженьку. Они договорятся с меньшим ущербом для вас. – Хорошо. Благодарю за совет.

***

Галатея не ошиблась. Филиус морочил мне голову всю дорогу до кабинета, но в итоге таки признался, что его родственники по отцовской линии крайне заинтересованы в таких ингредиентах, как яд и кровь василиска. И я с облегчением отправил его к... Тому. Флитвик погрустнел, но после вновь разулыбался и поблагодарил меня за то, что я не отказал в продаже. Сегодня у меня были занятия с первокурсниками ко второй паре, поэтому я пошёл в покои переодеться и нашёл на кровати аккуратно разложенные выходную мантию из плотного тяжёлого тёмно-зелёного шёлка и смокинг. Лацканы пиджака были декорированы таким же плотным шёлком, что и мантия. Мой костюм на Святочный бал выглядел грандиозно! Я так и не научился тратить на себя деньги. Особенно на красивые необязательные вещи. И сейчас гладил дорогую ткань с благоговением. Подобную мантию мне однажды купила на бал миссис Уизли, и я был ей очень благодарен. Сам бы я никогда не решился. Споткнувшись обо что-то, я опустил глаза и увидел новенькие оксфорды. О, Древние, Том пошёл вразнос! Подняв ботинок, я втянул непередаваемый запах новой вещи и прикрыл глаза. Кажется, я – счастлив!