Обними меня!

Стоя перед закрытыми дверями в Большой Зал я ощущал себя... удивительно. Атмосфера Святочного бала в этот раз не пугала меня, а будоражила. Я предвкушал. Том, как никогда великолепный в своём смокинге, стоял, прислонившись к стене и засунув руки в карманы, слегка приподняв уголки губ в сдержанной улыбке, свысока рассматривая наше камерное собрание – Чемпионы и их избранники собрались в холле в ожидании открытия бала. Муж был абсолютно расслаблен, таким томно-ленивым бывает превалирующий хищник в группе более слабых собратьев. И он имел полное право на данное ощущение. Мракс среди Чемпионов – а это лучшие ученики своих школ – был самым физически развитым и магически одаренным. Рубеус, безусловно, года через три станет мощнее Мракса, но в совокупности достоинств Том всё равно всегда окажется на самой верхушке пищевой цепочки. Окинув мужа взглядом, я признал, что ему идёт всё, в том числе самодовольный вид, но формальная маггловская одежда – особенно. Мракс словно рождён для костюмов, роскоши, высшего света. Статный, высокий, красивый, умеющий себя подать, знающий себе цену. Но при этом совершенно лишённый высокомерия, как его отец. В Томе уважение к себе зиждется не на праве рождения или богатстве семьи, а на том, чего он сам достиг. То есть не на эфемерных или полученных со стороны привилегиях, а на совершенно конкретных, обоснованных и заслуженных. Впрочем, мне было грех жаловаться: костюм, выбранный и подаренный Томом, на мне тоже сидел отлично. Мы даже из-за этого чуть не опоздали. Мужа мой официальный вид не оставил равнодушным, а если быть более откровенным – довёл до неистовства. Стоило мне выйти из гардеробной, как Мракс замер, раздул ноздри, в несколько широких шагов настиг, развернул, уткнул лицом в стену, сдёрнул штаны и оттрахал так, что смазка взбилась в пену. Никогда у нас не было такого жёсткого, жаркого, быстрого секса, и я до сих пор ощущал, как горят щёки, покалывает губы и тянет поясницу. Обычно Том был обстоятельным, неторопливым, нежным. Он любил заниматься со мной любовью медленно и бережно. Но однажды я сам попросил его быть грубым, утоляя тайное желание, и с тех пор Том иногда давал волю страсти. В такие моменты он предпочитал брать меня сзади, не сдерживая эмоций, не соизмеряя силы, полностью себя отпуская. Приложив ладони к щекам, я вздохнул. Горячо. Уверен, я выгляжу как недоросль, которого до усрачки пугает первый выход в свет. Хотя на самом деле я не могу унять воображение, подкидывающее мне яркие картины: то сдавленные стоны Тома и мои руки, цепляющиеся за стену; то крепкую хватку пальцев на бёдрах; то пошлые шлепки и хлюпанье; то рык, пульсацию и заливающее меня изнутри тепло. От страсти Тома пострадал не только я, но и мой наряд: сдёрнутые штаны помялись, рубашка пропиталась потом, спермой и смазкой, а закинутый на голову пиджак надорвался под мышкой. Хорошо, что от мантий, даже распахнутых, которые крепятся фибулами к плечам, мы отказались в пользу свободы движения. Иначе те бы просто превратились в тряпки. Я впервые на балу собирался не просто отбыть время, а танцевать и получать от этого удовольствие. Том, как мог, очистил и отгладил чарами мой костюм, а дыру залатал Репаро так старательно, что на одежде рассосались швы. Сам он, как водится, совершенно не получил ущерба, не считая замазанной смазкой ширинки. Я ругался, дрожащими руками оттирая физиологические жидкости. Впрочем, у меня и ноги подрагивали. Низ живота пульсировал, задница горела, а в груди как сумасшедшее билось сердце. – Тебе не понравилось? – мурлыкнул Том, рассматривая суетящегося меня сверху. – Понравилось! – буркнул я. – Я кончил раньше тебя и без рук. Но, Том, какого хрена?! Посмотри на меня, я похож на жертву катастрофы – меня будто под колёсами Хогвартс-экспресса раскатало! – Да, я такой! – самодовольно улыбнулся Мракс, и я шлёпнул его по бедру. Я мог с тем же результатом ударить дерево – так же жёстко и так же бесполезно. – Гарри, ты в порядке? – вырвал меня муж из жарких воспоминаний, проводя подушечкой пальца по скуле. – У тебя лицо горит. – По твоей вине, Мракс, – шикнул я. Том поднял бровь, а потом, догадавшись о причине моего раздрая, сладко улыбнулся. – М-м-м, понятно. Хочешь пить? – Нет! – А я бы сейчас чего-нибудь выпил... – раздалось мечтательное за нашими спинами. Мы с Томом обернулись, застигнутые врасплох. Я и забыл, что рядом с нами, в ожидании торжественного открытия бала, мрачной чёрной кляксой застыл Игорь Каркаров с Антонином Долоховым в паре. Тони скалился и балагурил, явно раздражая болгарина. И под выпить русский явно подразумевал не воду. – Успеешь ещё! – рыкнул Игорь. – И выпить, и надраться! – Да ладно, Гош, не начинай! – толкнул Каркарова в плечо Тони, и тот дёрнул им недовольно. Парни тоже отказались от традиционных нарядов, хотя, насколько я знаю, оба были чистокровными. На Игоре был строгий френч, украшенный по краю воротника и карманов мелкими драгоценными камнями, которые мягко мерцали при любом движении, галифе и сапоги. На Тони был удлинённый мундир неизвестных мне войск, белого цвета, расшитый золотой тесьмой по обшлагам, вороту и украшенный аксельбантом. Чуть дальше обмахивалась веером мисс Максим. В приталенном текучем платье в стиле ревущих двадцатых из плотного шёлка цвета слоновой кости и со страусиным пером в отливающих синевой тёмных волосах смотрелась Олимпия сногсшибательно. Сливочный цвет ткани удивительно гармонировал с её оливковой кожей. Но больше всех меня поразил Рубеус. Он укротил свою буйную шевелюру, и сейчас она была собрана в гладкий высокий каштановый хвост, что невероятно ему шло. Черты лица словно подтянулись, становясь острее и чётче. Стало заметно, что у него красивой формы рот и тяжёлая нижняя челюсть, что не портила облик, а придавала мужественности. И костюм на нём сидел просто великолепно, созвучно с платьем его избранницы. Было очевидно, что они пришли на бал как пара. Каркаров и Долохов даже не сразу узнали гриффиндорца, когда он робко поздоровался, подойдя. – Охренеть, Руби, я тебя не узнал! Феерично выглядишь, приятель! Хагрид мило разрумянился. Я и не знал, что слизеринцы общаются с Хагридом. Позже Том просветил меня, что змейки, подметив моё отношение к гриффиндорцу, стали с ним здороваться. А после того как Рубеус добыл для Абраксаса Малфоя целый пучок волос единорога и отдал за просто так, стал бешено популярным на факультете. Слизеринцы с огромным удовольствием покупали у Хагрида редкие ингредиенты, которыми щедро одаривал его Запретный лес, по бросовым ценам. В холл, шурша пышным подолом, вошла МакГонагалл, окинула строгим взглядом нашу группу. На Минерве было бледно-зелёное платье в мелкую косую клетку из тафты, а на голове, в затейливой причёске – крошечная шляпка, лихо заломленная на бок, больше напоминающая свившую в волосах гнездо экзотическую птичку. – Отлично выглядите, господа! – кивнула нам Минерва, подойдя. Повернулась к Тому, запрокинув лицо. – Вы, лорд Мракс, как представитель нашей школы, открываете бал. И мне отрадно видеть вас в таком торжественном виде. Том церемонно поклонился. Распрямившись, он чуть склонил голову и с улыбкой обратился к декану Гриффиндора: – Позволите, профессор, и вам высказать своё восхищение? Помолвка Минервы и Горация полностью утишила ревность Тома, и он теперь вполне благосклонно относился к профессору Трансфигурации. – Непременно! И сегодня я – Минерва, а не профессор, – хихикнула МакГонагалл, разрумянившись и стреляя в меня глазами. Кажется, атмосфера бала всколыхнула симпатию, которой прониклась ко мне Минерва при первом знакомстве. – Вы флиртуете? – поднял Том картинно бровь. – И не со мной, но с моим мужем?! О, Древние, я скандализован! И очень опасен, мисс! – Ещё как флиртую! – засмеялась МакГонагалл. – Гораций настаивает, чтобы мы заключили брак весной следующего года, и я, считай, прощаюсь со своим девичеством! – Тогда позвольте зарезервировать третий танец за собой, – склонил голову Том. – Договорились! "Минерва, а не профессор" оглядела других участников и приоткрыла рот. – Мерлин мой, Хагрид, вы... О! Я даже не ожидала! И не сразу узнала вас. Вам так идёт костюм! – Благодарю, декан! – пробубнил ужасно смущённый Рубеус. Он сделал попытку спрятаться за Олимпией, но девушка, поймав его руку, не дала этого сделать. Впрочем, прикосновение придало Хагриду сил и он прятаться перестал. Долохов жизнерадостно заржал. – Антонин, попрошу без буффонады! – строго глянула на слизеринца МакГонагалл. Долохов отвесил преувеличенно церемонный поклон на грани фола. – Всё, что пожелаете, Минерва. Могу ли я, в свете озвученного, тоже рассчитывать на танец? – Если к этому моменту в вас не будет пунша больше, чем терпения в вашем партнёре, Антонин, – вздохнула МакГонагалл. – Я прослежу! – с лёгким акцентом сказал Игорь, ловя своего беспокойного партнёра за полу удлинённого сюртука и дёргая на себя. Антонин обернулся, и Каркаров так глянул на него, что слизеринец сразу присмирел, покорно становясь рядом и подхватывая снизу вытянутую Игорем руку. И слегка поморщился, когда Каркаров сжал пальцы, не сдерживая сил. Интересные отношения у болгарина и русского. С лёгким скрипом двери Большого зала начали медленно открываться. Из-за них раздались звуки струнного оркестра, повеяло запахом хвои, корицы и имбиря, свет множества свечей разорвал полумрак холла бравурным сиянием. Я ощутил, как сердце на миг замерло и понеслось вскачь. Минерва отошла, Том поймал мою ладонь, приподнимая руку на уровень талии, и скользящим шагом повёл меня за собой. Я почти не смотрел по сторонам, стараясь расслабиться. Это было легко – достаточно было следовать за мужем – у Тома уверенности в себе хватит на нас двоих. В какой-то момент мы остановились, Мракс плавно, будто в танцевальном па, развернул меня к себе, сделал шаг навстречу, чуть нависая, но так и не выпустив поднятой руки. Свободная рука собственнически скользнула на поясницу, придвигая к себе. Я запрокинул лицо, глядя в шоколадные глаза Тома и укладывая ему ладонь на плечо. – Ты готов? – спросил муж. – Да! – я как никогда был уверен. – Не боишься? – улыбнулся Мракс. – Ты ведёшь, я – следую! – озвучил я вслух очевидное. Том просиял, и я, впитывая чудесное зрелище, даже не заметил, как мы начали медленно двигаться по залу. Лишь когда Том подхватил меня за талию, приподнимая и кружа, осознал, что мы танцуем! И, что удивительно, мне это нравится! Через некоторое время мы двигались уже не одни, а среди толпы других танцующих. Запах сладких девичьих духов, свечного воска, зелий для укладки волос, терпковатых мужских одеколонов смешивался с ароматом хвои, морозной свежести, специй и пуансеттии. Шорох, шёпот, смешки, шарканье ног. Мельтешило в глазах от цветных платьев и мантий девушек. У меня слегка кружилась голова. Так вот как это! Бал! Ощущение, что я выпил сладкого газированного алкоголя, вроде шампанского, от которого сознание не плывёт, но на душе становится легко, а тело расслабляется. На третий танец Том меня покинул, пригласив Минерву. Я же оказался в паре с Галатеей. С непривычки я тут же сбился, но Гала сжала моё плечо и руку жёсткой хваткой и рявкнула: – Веди, Мракс! Ты в паре с дамой. – Мы с Томом репетировали по-другому... – Ты не с Томом! Представь, что я твоя метла! Это ведь ты на ней катаешься, а не она на тебе! Это, как ни странно, помогло. Я уверенно прихватил Вилкост за талию и повёл. Профессор сразу расслабилась, разулыбалась. – Ну, вот, видишь! Если хорошенько пошарить у тебя в штанах, там тоже можно отыскать яйц... – Гала! Вилкост расхохоталась и взвизгнула, потому что в этот момент я мстительно подбросил её вверх, не предупредив. Окончательно распрощавшись с комплексами, я вальсировал с Минервой, Хельгой Рагнардоттир, Савьяти Шах и другими дамами из профессоров. А вот попытку пригласить меня на танец Тодда Вайта Том мгновенно пресёк, просто встав между нами и зыркнув на гриффиндорца так, что тот споткнулся, развернулся как сомнамбула и ушёл. – Что хотел этот хрен? – спросил Том, сжимая руки на моей талии и увлекая в круг. – Напоминаю, это наш новый продавец. – Он мне не нравится! – безапелляционно заявил Мракс. – Меня это вполне устраивает, – усмехнулся я, и Том посмотрел на меня ошарашенно. – Или ты хочешь, чтобы я поставил в зал кого-то, заинтересованного в тебе лично? У мужа смешно вытянулось лицо. Музыка стихла, и участники бала разошлись, чтобы дать возможность преобразовать зал. Том ушёл за напитками. Дамблдор, Флитвик и Минерва, легко дирижируя палочками, заполнили пространство круглыми столами, застеленными белыми скатертями и стульями с вычурными спинками с обивкой белого цвета. – Она великолепна, – вздохнул стоящий рядом Гораций. Он наблюдал за творящей магию Минервой горящим взглядом. – Я ведь помню её совсем юной строгой леди. Такая тоненькая, внешне хрупкая, но такая несгибаемая. Она была на зельях не самой лучшей, весь талант Минни ушёл в трансфигурацию, но очень упорной и старательной. Мог ли я подумать тогда, что мы встретимся вновь в совершенно другом качестве? – Пути Судьбы неисповедимы, – заметил я, не спуская глаз с Тома, левитирующего поднос с бокалами. – Но всегда безошибочны! – поддакнул Слагхорн. – Знаете, Гарри, кого я сейчас перед собой вижу? Декан Слизерина кивнул на творящих волшебство магов. – Кого? – не скрыл я любопытства. – Будущего директора, будущего министра и будущую супругу. Так, директором Гораций определил Флитвика, министром – Тома, супругой, понятно, Минерву. Хотя, все три миссии подойдут МакГонагалл со временем. – А Дамблдор? – удивился я. Альбуса никак нельзя было признать незначительной фигурой. – Раньше бы я присвоил оба высоких титула Альбусу не задумываясь. И директора, и министра. Но сейчас, он для меня – кэлпи. Этот... консультант, с которым у него связь, тянет его на дно. – Любовь иногда не оставляет нам выхода, – вздохнул я. Несмотря на абсурдную тягу Дамблдора ко мне и интерес Грина к Тому, эти двое совершенно очевидно друг друга любили. Да, их чувства не были здоровыми, скорее напоминая приговор, а не милость. Но тем не менее они были. – Не путайте любовь с... созависимостью, – скупо прокомментировал отношения между Альбусом и Лертом Гораций, остро глянув на меня. Маска расслабленной доброжелательности на миг исчезла, обнажая истинное лицо декана Слизерина – расчётливого аналитика, интригана, человека решительного и жёсткого, когда того требуют обстоятельства. Слагхорн из моего прошлого был потерянным, разбитым, испуганным стариком. Сейчас передо мной стоял сильный, цельный, уверенный в себе мужчина. Неужели чувство вины и ответственность за информацию о крестражах, вложенную не в те руки, так изломали личность Горация? – Гарри, по своему опыту я знаю, что полноценный диалог возможен только между теми, кто обладает навыком осознавать эмоции свои и собеседника. Или хотя бы стремится к этому. Если кто-то из собеседников лишён способности разделять чувства, сопереживая, это игра в одни ворота. Никакие аргументы не помогут одному понять другого. И мне кажется, что Грин, тот ещё бездушный ублюдок, несмотря на чарующую внешность сладкого прелестника. Я задумался. А ведь Слагхорн прав в случае с Геллертом, который пропускал все аргументы мимо, как не устраивающие его. По крайней мере в нашем коротком диалоге. – Есть лишь одна надежда, – продолжил Слагхорн. – Что Альбус осознаёт специфику личности своего избранника и принимает на себя его особенность с полной ответственностью к оной. Нет ничего страшнее силы в руках беспринципного человека. А Грин силён и удержать от вредоносной ошибки его может лишь не менее одарённый, но более моральный партнёр. И тут я согласен: с Волдемортом невозможно было договориться, потому что он являлся откровенным психопатом, то есть человеком с урезанным спектром эмоций, лишённым эмпатии и, как следствие, сострадания. И понимал исключительно язык силы. У моего Томми есть некоторые негативные черты, но он умеет и любить, и сопереживать чужой боли, и с эмоциями у него сейчас всё в порядке. Да, в период становления личности были нюансы, но его бесконечная любовь ко мне заставила его преодолеть самого себя, меняясь в лучшую сторону. Я видел, что спектр испытываемых им чувств стал шире и ярче. Он научился их осознавать, анализировать и использовать. Принял в оператив действий. Всё же тот, прошлый Дамблдор был прав: любовь – та сила, что может изменить целый мир. Надеюсь, и этот Дамблдор с возрастом станет не менее мудрым человеком и сможет победить своего дракона. Вернее двух драконов – внутреннего и внешнего. Том, дошёл до нас, ловко перехватил поднос и, как заправский официант, с коротким поклоном предложил напитки. – Лорд Мракс, видели бы вас ваши достославные предки, – хмыкнул по-доброму Гораций, забирая бокал с шампанским. – Если бы они были менее высокомерные, может и увидели бы. А так, увы, все они канули в реку Забвения, – улыбнулся Том. – Гарри, я не знал, что ты захочешь, поэтому взял всё из представленного ассортимента.

***

Во время ужина мы с Томом оказались за столом со Слагхорном, МакГонагалл, Вилкост и Флитвиком. Том тут же завязал беседу с Горацием и Филиусом про влияние чар на зелья и про связующую два направления магии артефакторику. Я же с любопытством наблюдал за дамами: Вилкост напропалую флиртовала с Минервой, отчего Гораций периодически выпадал из диалога с Томом и Филиусом, сбиваясь на середине фразы. А МакГонагалл, отшучиваясь, эмоционально делилась радостью – в Хогвартс со следующего года будет принята Помона Спраут – её подруга. Оказывается, будущий профессор гербологии настолько близка, что будет подружкой невесты на бракосочетании деканов Гриффиндора и Слизерина. После банкета старшекурсники Райвенкло под руководством Флитвика быстро трансформировали столы в удобные ряды стульев, обитых бархатом. Над сценой в этот момент чаровали Дамблдор, МакГонагалл и Рагнардоттир – для представления необходимо было установить освещение, наладить акустику, создать декорации и повесить занавес. Я невольно отметил, что с каждым спектаклем уровень воплощения постановки рос. И не только потому, что наращивал опыт и Берри, и члены театрального кружка. Многие профессора так или иначе помогали Берри с постановкой, и я даже устыдился, что совсем забил на коллектив, утонув в переживаниях относительно участия Тома в Турнире. Герберта в нашем кругу любили и уважали, и щедрая помощь профессоров была своего рода прощальным подарком коллеге. На сцену выскочил сияющий, как новенький галлеон, Берри и, взмахнув руками, торжественно провозгласил: – Дорогие коллеги, ученики, соратники и друзья! Я покидаю школу и это моё последнее творение в этих стенах. Благодарю вас всех за поддержку, советы и критику. Без этого я бы никогда не решился на изменения в своей жизни! Кто-то бы даже назвал их радикальными! – Ради чего?! – попытался схохмить Кэттлберн и получил такой уничижительный взгляд от Диппета, что, кажется, слегка задымился. Совершенно не растерявшийся Герберт хмыкнул и продолжил: – Да, да, ради этого тоже, Сильванус! Служение музе требует от нас не только вдохновения, но и жертв. Впрочем, мы отвлеклись. Представляю вам, самые прекрасные мои зрители, театральную постановку по мотивам сказки Барда Биддля "Дары Смерти" в авторском прочтении. Сценарий написал и воплотил в жизнь ваш покорный слуга! Герберт изящно поклонился, отдавая дань уважения и благодаря, звуки дружных аплодисментов взвились под своды Большого зала. Воодушевлённый герболог некоторое время наслаждался овациями, но когда они начали стихать, хлопнул в ладоши и на зал опустилась полная темнота и тишина. Но вот вспыхнул луч прожектора, высвечивающий поднимающийся занавес, за которым скрывались декорации: ночь, яркий диск луны, река, на одном берегу которой застыло три мужских силуэта, а на противоположном – женский. Вода серебрилась, играла в лунном свете, раздавался мерный плеск волн на перекатах, пахнуло сырой влажной прохладой. Удивительно достоверно! Это не первая постановка, и все они были по своему яркими, продуманными, полными волшебства и фантазии, но сегодняшнее представление меня особенно зацепило. Возможно, потому что именно это произведение Барда Биддля прошло красной нитью через обе мои жизни. – Жили-были трое братьев, и вот однажды отправились они путешествовать. Шли они в сумерках дальней дорогой и пришли к реке. Была она глубокая – вброд не перейти, и такая быстрая, что вплавь не перебраться. Но братья были сведущи в магических искусствах. Взмахнули они волшебными палочками – и вырос над рекою мост. Раздался голос невидимого чтеца, приятный, грудной. Кажется, он принадлежал Мирабель Лавгуд. Райвенкловка последние несколько лет комментировала квиддичные матчи. Не так оригинально, как её внучатая племянница Луна в моём прошлом, но тоже вполне достойно. Трое братьев – кто это был из учащихся, я не узнал, потому что все они были бородаты и в накинутых на головы капюшонах мантий – ступили на созданный прямо из воздуха мост. Я широко распахнул глаза от невероятного зрелища, буквально погружаясь в дух сказки. – Братья были уже на середине моста, как вдруг смотрят – стоит посреди дороги кто-то, закутанный в плащ, – гладко-тягуче вещал закадровый голос. На мост с другой стороны величественно ступила Смерть. Кажется, это была профессор рун – Хельга Рагнардоттир. Только у этой женщины такая стать и гордая посадка головы. – И Смерть заговорила с ними. Она очень рассердилась, что три жертвы ускользнули от нее, ведь обычно путники тонули в реке. Но Смерть была хитра. Она притворилась, будто восхищена мастерством братьев, и предложила каждому выбрать себе награду за то, что они ее перехитрили. Когда мы охотились за крестражами, я выучил чёртову сказку с пометками Дамблдора дословно. И сейчас мог повторить её до последней запятой. Я поймал себя на том, что мои губы шевелятся, повторяя за чтецом текст: – И вот старший брат, человек воинственный, попросил волшебную палочку, самую могущественную на свете, чтобы ее хозяин всегда побеждал в поединке. Такая волшебная палочка достойна человека, победившего саму Смерть! Тогда Смерть отломила ветку с куста бузины, что рос неподалеку, сделала из нее волшебную палочку и дала ее старшему брату. Второй брат был гордец. Он захотел еще больше унизить Смерть и потребовал у нее силу вызывать умерших. Смерть подняла камешек, что лежал на берегу, и дала его среднему брату. Этот камень, сказала она, владеет силой возвращать мертвых. Спросила смерть младшего брата, что он желает. Младший был самый скромный и самый мудрый из троих и не доверял он Смерти, а потому попросил дать ему такую вещь, чтобы он смог уйти оттуда и Смерть не догнала бы его. Недовольна была Смерть, но ничего не поделаешь – отсекла она кусок от своей одежды, встряхнула и в руках её появилась мантия-невидимка. Я вспомнил текучую структуру ткани мантии отца и вздохнул. Иногда мне не хватало семейной реликвии. Впрочем, я ведь больше не Поттер. Я отрёкся от рода осознанно, следуя за своим сердцем. А принадлежало оно отныне Тому. – Тогда отступила Смерть, уходя и освобождая братьям путь через мост. До момента раздачи даров Смертью братьям Певерелл сказка следовала канону, но потом началась какая-то чертовщина: – Стоило Смерти покинуть братьев, как Антиох решил тут же завладеть всеми дарами и подло в спину убил Кадма, отняв Воскрешающий камень. Игнотус, почуяв неладное, успел спрятаться под плащом, и пока брат-убийца искал его, обезоружил. Постоял, печально глядя, бросил палочку на грудь поверженному теперь уже врагу и сказал: – Я не буду бороться с тобой, мы – одной крови. Но больше нам не по пути! Так Смерть не получила старшего Певерелла, обрекая на вечные муки совести. Обрела среднего брата, лишая страданий по погибшей возлюбленной. И сохранила младшего, даруя ему выбор. Игнотус, вновь скрывшись под мантией, навсегда оставил эту кровную связь. Кадм остался лежать на берегу. Антиох ушёл во тьму, чтобы прозябать в забвении и одиночестве. Через некоторое время Игнотус вернулся за телом брата и вновь встретил Смерть, стоящую над своей добычей. Смерть подошла к младшему брату, и поклонилась ему. – Почему ты кланяешься мне, Древняя? – удивился младший Певерелл. – Ты собрал все дары, Повелитель, – прошелестел тихий голос. – Но ведь у меня лишь мантия и камень, – удивился Игнотус. – Палочка осталась в руках моего соперника. – Но ведь ты обезоружил его! – заметила Смерть. – А палочка всегда служит победителю. – Да, но оставил проклятый Дар Антиоху. Я не хочу его! – Ох, милый, наивный юноша. Разве Магия не научила тебя тому, что энергия важнее формы? Твоя палочка, победившая Старшую, приняла на себя её свойства. Я ведь сделала палочку из ветки бузины, камень – из гальки, подобранной на берегу, а мантию – из куска, отрезанного от своего плаща. И лишь моя сила наделила их свойствами, а не форма, в которой они существовали до того, как стали Дарами! У меня на миг сбилось дыхание, выкидывая в прошлое одним щелчком, как в открытый космос. Драко обезоружил Дамблдора на башне Астрономии. А после я обезоружил его в мэноре. И, выходит, что... один короткий миг я владел всеми Дарами?! – Я хочу камень отдать потомку Кадма, это ведь его семейная реликвия, – предупредил Игнотус Древнейшую. – Отдавай! – кивнула Смерть. – А мантию – своему сыну, – чуть склонил голову Певерелл. – И это ты можешь сделать, – в голосе Древней послышалась улыбка. – И перестану быть Повелителем... – с облегчением выдохнул Игнотус. – Нет, – улыбнулась Смерть. – Владение Дарами не каждого сделает повелителем, но каждый повелитель владеет Дарами. – Прости, я не понимаю... – растерялся Игнотус – повелитель по неволе. – Я выбираю того, кому покориться! – провозгласила Смерть. – По какому параметру? – всё ещё сомневался младший брат. – Ты желал эти дары? – склонила Смерть голову, рассматривая своего избранника. – Мне нравится мантия, но я с большой радостью передам её сыну, потому что есть у каждого родителя нечто дороже, чем собственная жизнь – это жизнь и безопасность его детей. – Получить дары и стать повелителем может лишь тот, кто их не жаждет! Да будет так! Смерть ударила посохом в каменную плиту и от неё разошлась ветвистая молния. Зачарованный потолок Большого зала озарили зарницы и раздался оглушающий раскат. Я сидел, как громом поражённый. Буквально. Только спровоцировал ступор не разряд тока, а осознание. Наступила тишина, которую разорвали редкие хлопки, переросшие в шквал аплодисментов. – Интересное прочтение навязшей у всех на зубах сказки, – заметил Флитвик. – На мой взгляд, более достоверное и обоснованное. Я молчал, слишком потрясённый открытием. А потом мой взгляд натолкнулся на Флимонта Поттера, что сидел рядом с Юфимией Блэк с не менее ошарашенным лицом, чем я. Повернувшись к ряду преподавателей я увидел Дамблдора, с задумчивым видом глядящего на палочку в руках Грина. Любовник поймал этот взгляд и вдруг сделал невероятное: протянул артефакт Альбусу рукояткой вперёд, как оружие, которое отдают другу, а не врагу. Дамблдор поднял было руку, но уронил её на колени, мотнув головой. А потом встал и стремительно вышел. Грин, сунув злополучную палочку в крепление предплечья, поспешил за Дамблдором. Может, и не всё потеряно для этих двоих. И охота за дарами, которую оба умудрились превратить в кровавые войны – первую уже случившуюся, и вторую – грядущую, не захватит их окончательно, лишая разума, чести и совести. М-да... Философский посыл, вложенный Берри в сказку, поразил не только меня. Правда я не ощущал себя избранником Смерти, лишь Судьбы. С другой стороны, обе древние высшие – разные лики одного существа – Магии. И не мне оспаривать их выбор, их планы, их решения. Я просто бесконечно благодарен за смерть, за жизнь и за возможность повлиять на судьбы тех, кто мне дорог! – Любовь моя, тебя так поразила постановка? – склонившийся ко мне Том, тронул меня за предплечье, привлекая внимание. Я некоторое время смотрел на него, не понимая сказанного. Том терпеливо ждал. Собравшись с мыслями, я смог, наконец, сформулировать то, что чувствую: – Меня удивил авторский произвол. – Ты не согласен с новым прочтением? – уточнил муж. Я не раз читал Томми сказки, эту в том числе, так что Мракс тоже должен был заметить разночтения между оригиналом и постановкой. Да и книгу с правками, переданную мне когда-то Дамблдором, муж изучил от корки до корки. – Нет, Том, я считаю, что этот вариант наиболее правильный, – уверенно ответил я. – Я не удивлён, учитывая твою высокоморальность, – сам себе кивнул Том. – А что бы выбрал ты, окажись на месте любого из братьев? – спросил я. Ответ был мне важен. Том не спешил, размышляя и примеряя ситуацию на себя. – Я? Хм-м-м... Кадм ведь мой предок, так? Он не смог распорядиться правильно доставшимся ему даром ни в оригинале сказки, ни в постановке, показав себя наивным сентиментальным глупцом. Я считаю, что наиболее рационально применил камень я, защищая самое дорогое. "Сентиментальность" из уст Тома звучала как ругательство. Но я, человек довольно сентиментальный, в данном случае был с Томом созвучен в оценке действий. Эмоции и чувства не должны заставлять нас терять разум, подставляя под угрозу жизнь близких и свою. – Согласен, – совершенно искренне ответил я. Ободрённый моей поддержкой Том продолжил: – Мантия – хорошая штука для жизнелюбивого плута, а палочка – для воинственного идиота. Так что мне достался лучший дар из возможных. А сделать стоило то, что провернул Игнотус – скрыться и уйти. Ведь Антиох не из-за палочки стал убийцей. Свалившаяся на него нежданно сила просто это проявила. Старший Певерелл был таким изначально, и его братья не могли этого не знать. Я задумался. Характер человека определяется довольно рано. На примере Дамблдора и Грин-де-Вальда это довольно наглядно можно отследить. Они оба в юношестве были увлечены идеями порабощения магглов, захватом власти и прочим психопатическим бредом. Да, Дамблдор поменял мировоззрение, когда погибла его сестра, но лишь под давлением травмирующих обстоятельств. Грина же и это не остановило. Испугало, вынудило разорвать отношения с любовником, затеять войну, но не заставило отказаться от игр в порабощение мира. А вот Альбус, пришедший на поклон к бывшему любовнику и возродивший их отношения, смог Геллерта утихомирить. Дамблдор, на мой взгляд, несмотря на нюансы, оказался более психологически зрелым и более моральным. Его фантазии относительно меня – лишь фантазии. Представлять себе можно многое, но пока ты не воплощаешь это в жизнь, это твои личные проблемы. В случае братьев Певерелл, скорее всего, характер Антиоха к моменту встречи со Смертью уже устоялся и был известен его близким. Да и требование старшего брата к Смерти совершенно чётко определяет его стремления – сила, власть. Нельзя вдруг раз и стать братоубийцей. Этот потенциал был в старшем из братьев всегда. И при первой же возможности Антиох поднял палочку против родной крови. – Странно, да? – задумчиво произнёс Том, перебирая мои пальцы. – Что? – Мы смотрим сказку о тех, кто существовал на самом деле. – Когда-нибудь и ты станешь легендой, Томми, – уверенно сказал я, ничуть не сомневаясь в сказанном. Том поднял мою руку, развернул и поцеловал в центр ладони. – А ты? – вдруг спросил он. – Я? – удивился я. – Ты разве не будешь легендой? "Я уже был и мне не понравилось", – скажу я Тому в день его рождения. Но не сейчас. – Я лучше постою в тени за твоей спиной, – улыбнулся я. – Хм, – задумался Мракс. – Тоже звучит неплохо. Ты не хочешь прогуляться? Тут душно. Мы вышли на улицу, где площадка перед центральным входом превратилась в лабиринт из украшенных огоньками кустов. Они были усыпаны снегом, и свет мягко пробивался из-под толщи, делая проходы сказочно светящимися. Том остановился в центре пересечения аллей, бережно поправил на мне тёплую мантию, трансформированную из пиджака. – Посмотри вверх, Гарри! Я запрокинул голову и увидел дрейфующую над нами омелу. – Прямо как в мой день шестнадцатилетия, когда ты стал моим. – Я стал твоим в тот момент, когда ты появился на свет, – напомнил я. – Ты вцепился в меня, а потом обмочил. Том засмеялся, склоняясь ко мне и притягивая к себе за воротник. – Не обмочил, а пометил! – пробормотал он мне прямо в губы. Я чуть приподнялся, соединяя наши дыхания. Из-за Тома я полюбил зиму. Мне она подарила самого Тома, я обрёл смысл жизни и нашёл любовь. Разорвав поцелуй, я ощутил, как мороз покалывает осиротевшие губы. Так всегда было – стоило мне чуть отстраниться, я испытывал тянущее чувство одиночества. – Знаешь, что было страшнее моих снов? – негромко спросил Том, вжав меня в себя. – Что, любовь моя? – Полгода первого курса, когда я был здесь, а ты – там. Даже вытянутая рука для меня – огромное расстояние. Удивительно синхронными оказались наши чувства. – Рубеус! – раздалось с французским грассированием так громко, что мы с Томом оба дрогнули. – Я думаю, ты бы мог приехать во Францию на каникулы. – Я, эта... Работать буду. Я закрутил головой. Том указал на кусты, а потом приложил палец к моим губам. – Работать – это хорошо. И где будет место твоей работы? – Мистер Скамандер пригласил меня на паучью ферму по изготовлению шёлка. Там живёт мой питомец. – Ферма по изготовлению шёлка... О, Мерлин, это акромантул?! Твой питомец? – Его зовут Арагог! – гордо заявил Хагрид. – Неправедная дева... Акромантул, которого зовут Арагог... Ты – мой герой! И, кстати, ферма находится в Нанте, и я смогу туда аппарировать, чтобы навестить тебя, – в голосе скрытой от нас кустами Олимпии я расслышал улыбку. – Ох... Эта... – Ты не хочешь?! – вздохнула расстроенно девушка. – Что?! Нет! Вернее, да! Очень! Мисс Максим рассмеялась низким волнующим смехом, а потом промурлыкала: – Рубеус, смотри, омела! – О... Олимпия... Мы с Томом переглянулись и, стараясь не шуметь, покинули место, где уединились влюблённые.

***

Ничем особенным несколько дней до нашего отъезда из Хогвартса мне не запомнились, не считая сборов и моего нарастающего беспокойства из-за приближающегося часа, когда я вынужден буду рассказать о том, как я появился в этом мире. Мне всегда казалось, что этот момент так далеко, и оттого я так легко обещал открыть правду Тому. Но вот он почти наступил. И меня пугало, что Том может расстроиться. Но и скрывать от него правду дольше было бесчестно. Он – самый близкий мне человек, но по сути совершенно ничего обо мне, как о Гарри Поттере, не знает. Я же во всех подробностях знаю и эту его жизнь и ту. Том, естественно, ощущал моё напряжение. ‒ Гарри, меня пугает твой страх. Ты ведь говорил, что нам твоё прошлое ничем не угрожает. ‒ Не угрожает, Томми. Но и ничего приятного в моём прошлом нет. ‒ Совсем ничего? – изумился муж. ‒ Для создания Патронуса я использовал воспоминание о первом полёте на метле. ‒ О, Мерлин... ‒ И у меня не вышло. В итоге я придумал себе счастливое событие, позволившее мне создать Защитника. У Тома сделалось сложное лицо, и он молча крепко меня обнял. И это было больше тысячи слов. Я вдруг вспомнил, как мой Томми создал Патронус играючи, и на вопрос, о чём он думал, я услышал ответ: "О тебе!" Собственно, вся моя предыдущая жизнь, скорее всего, нужна была для того, чтобы в этой новой жизни сделать счастливым одного мальчика. А может, двух. Себе я тоже, наконец, разрешил быть счастливым!

***

Традиционно разойдясь на пороге Хогвартса, мы переместились в Лондон разными путями: Том на Хогвартс-экспрессе, в окружении друзей, сокурсников и поклонников. Я ‒ позже на семь часов ‒ камином из кабинета директора, с пустыми руками. Вещи и книззла ещё утром перенёс к нам домой Дорри, а Сычик прилетит сам. На вокзале я стоял напряжённый, понимая, что время разговора пришло. Аврора Уизли попыталась втянуть меня в разговор, но меня хватило лишь на поздравления с Рождеством и пожелания удачи в новом году. Лорд Малфой отсёк меня от обеспокоенных дам, попросив о конфиденциальном разговоре. – Гарольд, Том в курсе специфики второго тура? – задал Веритас вопрос непривычно прямо, не тратя время на словесные кружева и намёки. – Да, лорд. – А вы понимаете, что вам предстоит? – вертикальная морщинка между бровей прорезала гладкое высокое чело сиятельного лорда, и я понял, что он всерьёз обеспокоен. Веритас Малфой воочию наблюдал всю мощь потенциала Тома Мракса, и я понимал его небезразличие. И дело тут было не столько в симпатии к Тому, что нельзя было исключать, сколько в здравом смысле. Пошедший в разнос сильный волшебник никому на британских островах не нужен. – Более чем! И морально подготовил к этому Тома. На лице лорда Малфоя отразилось облегчение, которого он не смог скрыть. – Благодарю вас, Веритас, за предупреждение и за беспокойство. Малфой улыбнулся и чуть склонил голову, принимая благодарность. – Едут! – восклик Бредли Уизли заставил нас повернуться. Именно в этот момент из-за поворота, в облаке пара и дыма, показался красный паровоз, тянущий Хогвартс-экспресс. И меня окатило радостью. Невозможно привыкнуть к человеку, если он тобой любим. Каждая разлука, каждая встреча, будоражит, заставляя сердце биться чаще. Том, решительно вышедший из вагона, в очередной раз поразил меня. Я посмотрел на него со стороны и понял, что это уже молодой мужчина, а не юноша. Аура силы и власти окутывала его как мантия, делая по-настоящему взрослым. Том подошёл близко, навис надо мной и, взяв моё запрокинутое лицо в лодочки ладоней, поцеловал так нежно, что оторвавшись, я заметил, как Уизли и Малфои смущённо отводят глаза. Интимность момента была запредельной. ‒ Прощу прощения, дамы, господа, ‒ сказал Том и увлёк меня к камину. Когда мы вышли дома, Том придержал меня, разворачивая к себе. ‒ Я знаю, что время пришло. И чувствую, что ты готов к разговору. И, Гарри... Ты не обязан мне всё рассказывать, если тебе это тяжело. Я хочу знать правду, но не ценой твоих мучений, моя любовь. Это настолько поразило меня, что я приоткрыл рот, глядя в шоколадные обеспокоенные глаза. ‒ Ты ‒ важнее всего, ‒ с упором сказал Том. ‒ Остальное ‒ вторично. ‒ Спасибо, Томми! Мне стало легче, и я понял, что Том помог мне окончательно морально дозреть до правды.

***

Тридцать первого декабря за окном вьюжило. Утро было сонным, тёмным, уютным. Уютным его делали не холод и сумрак, а жарко натопленный камин и кров, который принадлежал нам. Подобная погода была и тогда, 31 декабря 1926 года, когда я появился в этом мире, а Том пришёл в этот мир. Том крепко спал, и я, не желая разбудить его, тихонько собрал разбросанную в порыве страсти одежду с пола и на цыпочках, стараясь не скрипеть старой лестницей, прокрался на кухню. Там оделся, умылся и принялся готовить завтрак из купленных накануне Дорри продуктов. Кофе как раз поднялся в турке, когда сзади ко мне притёрся всем телом Том, обнимая поперёк живота и касаясь губами шеи сзади. Я погасил огонь, развернулся в объятиях, улыбнулся Тому провокационно и плавно опустился на колени. Глаза Мракса расширились. ‒ Гарри, что... – я решительно дёрнул домашние штаны Тома вниз. Посмотрел на радостно подёргивающийся член, поймал его за основание и насадился широко раскрытым ртом. – Ох-х... Глядя снизу вверх на закрывшего глаза Тома, у которого на лице была мука переживаний, явно связанных не с болью, я двигал головой, неуклонно наращивая темп. Редко я добирался до естества мужа, обычно это меня Том баловал оральными ласками. Он вообще предпочитал брать инициативу в свои руки, а я ‒ доверчиво следовать за ним. Но сейчас я хотел сделать что-то исключительно для него. Бёдра Тома, в которые я вцепился, задрожали, на языке запульсировала горячая тяжесть, в горло плеснуло тёплым и терпким. Том замер, и я тоже не шевелился, зная, насколько обострённо-болезненными бывают сразу после оргазма ощущения. Том открыл глаза, чуть ослабил хватку пальцев в моих волосах и спросил сипло: ‒ Это мой подарок? Я осторожно освободил обмякший орган, полюбовался на него, лизнул по всей длине и натянул на Тома приспущенные штаны. ‒ Гарри? Ты онемел от моего великолепия? Я хмыкнул. ‒ Это один из подарков, Том, – хрипло ответил я. – Который ты, кстати, можешь всегда получить за просто так. ‒ Ты в половине случаев или делаешь испуганный вид, или вообще сбегаешь. В последний раз, так вообще, пытался скрыться от меня на метле, словно я дракон, а не твой муж. Том протянул мне руку, помогая встать. ‒ Перерыв, Томми. Между актами нужен перерыв. А ты, войдя в режим, начинаешь напоминать мне кобеля в гоне, а не человека. Я не избегаю тебя, я просто пытаюсь выжить. Том надул губы и скрестил руки на груди. В четыре это выглядело очаровательно, в шесть ‒ мило, в восемь ‒ уморительно, но сейчас ему намного больше! ‒ Том, это уже не работает! ‒ заметил я со смешком. ‒ А так?! Том всхлипнул, губы у него задрожали, он часто задышал, и по его гладкой щеке скатилась крупная слеза. Я сморгнул. Это... как?! ‒ Том?! Поганец самодовольно улыбнулся. ‒ А?! Скажи?! – похвастался он, явно нарываясь на похвалу. ‒ Почему Берри не похитил тебя, покидая Хогвартс? Ты же гениальный лицедей! – не стал скрывать эмоций я. ‒ Гарри, о таком моём таланте знать следует лишь одному человеку ‒ тебе, – резонно заметил Том. – Остальные пусть остаются в неведении. – Что-то вроде тайного оружия слизеринца не по духу, но по крови? – Оно самое! – Том усмехнулся, вздохнул счастливо. – Спасибо за поздравление. Это было очень хорошо. Признаюсь, когда мне было четырнадцать, я мечтал о подобном крайне навязчиво. А что ты мне ещё подаришь? Моё ненасытное чудовище! Я достал из кармана медальон, поймал Тома за руку и вложил артефакт в раскрытую ладонь. ‒ Это медальон самого основателя Слизерина ‒ Салазара ‒ твоего предка, от которого ты получил дар Парселтанга. Реликвия рода. Том осторожно подцепил медальон за цепочку, поднимая на уровень глаз. ‒ Он волшебный? Я не чувствую магию, но ощущаю силу. ‒ Не знаю, Томми. Эта вещь в первую очередь несёт в себе историческую ценность, возможно, чары на нём были, просто "выветрились" со временем. ‒ Откуда он у тебя? Ты всё же его потомок? Я читал, что у Салазара тоже были зелёные глаза. ‒ Нет. Он принадлежал твоей магической части семьи ‒ Мраксам. Покидая дом отца, Меропа забрала его с собой. Когда твой отец пришёл в себя от действия Амортенции ‒ он бросил твою маму беременную без средств к существованию. По лицу Тома прошла судорога. ‒ Как ты знаешь, Меропа была очень слабой волшебницей, и всю свою силу отдавала тебе, своему нерождённому малышу. Поэтому не могла раздобыть себе самого элементарного, даже еды. ‒ Погоди... Ты говорил, что нашёл маму в подворотне, дотащил до красного креста и там она, родив меня, умерла, успев лишь дать мне имя. ‒ И взять с меня обещание, что я тебя не оставлю. ‒ Выходит, вы успели поговорить? ‒ Нет. Я просто знаю историю твоей семьи. Том вздохнул. ‒ Так вот, Меропа вынуждена была продать медальон за бесценок ради того, чтобы утолить голод. И это помогло ей продержаться до твоего рождения. Я, как только у меня появилась возможность, выкупил медальон и теперь он – твой. ‒ Скажи, каких богов мне благодарить, что ты – мой? ‒ серьёзно спросил Том, сжимая медальон в кулаке. ‒ Судьбу и Магию. Муж серьёзно кивнул. Уверен, при первой возможности, он проведёт какой-нибудь ритуал. ‒ А теперь давай позавтракаем. И сходим прогуляться. У нас дома совсем простой набор продуктов, что я надиктовал Дорри вчера. ‒ Я хочу к Фортескью! ‒ Шоколадный торт уже в буфете, ‒ улыбнулся я. Том просиял, распахнул створки, поставил торт на стол, отрезал от него небольшой кусочек и придвинул ко мне. Сам взял ложку и принялся за свою часть торта. Я хмыкнул, наливая себе и Тому кофе. Вечером Том доест и тот кусочек, что так "щедро" выделил мне. После завтрака – торт в Тома поместился весь и без негативных последствий для организма – мы оделись и пошли гулять. Заходили в лавочки и магазины. Пили глинтвейн в пабе. Посетили аптеку. Пообедали в трактире. Заглянули в книжный и в ателье. Том купил мне роскошную зимнюю мантию, подбитую лисьим мехом, хоть я и упирался. Вернулись домой и вместе приготовили ужин. Вечером я сидел перед камином, потягивая вино из бокала и пропуская сквозь пальцы тёмные кудри лежавшего на моих коленях Тома. Он размеренно дышал, но не спал – я видел отблески огня в его тёмных глазах. ‒ Я начну. И... Не перебивай меня, пожалуйста. На все вопросы я обязательно отвечу, но дай мне выговориться, хорошо? ‒ Хорошо, любимый, – покорно ответил Том. ‒ Я родился 31 июля 1980 года в семье Джеймса и Лили Поттеров...