Сакральная жертва

Реальность, в отличие от сопливых фанатских фиков, была сука та ещё. Она не собиралась прогибаться под чьи-то хотелки, вместо этого подсовывая кипы бумаг, печати и бюрократическую стену такой толщины, что её не пробил бы даже фирменный пинок Майки с разворота. Шиничиро сидел в гостиной, заваленный документами из приюта, и чувствовал, как начинает нервно дергаться левый глаз. Еще немного — и тик станет его фирменной фишкой, наравне с идиотской улыбкой «всё нормально, я справлюсь». Дед Мансаку наблюдал за ним из угла, хмурясь так, будто пытался прожечь в старшем внуке дыру и увидеть, какая именно шестеренка в его мозгах дала сбой. — Ты решил всю Йокогаму перевезти к нам? — процедил старик. — Опекунство на пацана — это не подписка на газету, Шиничиро. Ты понимаешь, что к нам припрутся из опеки и спросят, с какого перепугу у нас тут филиал детского сада для особо буйных? «Потому что если я их не заберу, они либо сожгут этот город, либо сожгут друг друга», — ответил он про себя, потирая переносицу с такой силой, что там вот-вот должна была образоваться вмятина. Шиничиро чувствовал себя сапером, который пытается разминировать атомную бомбу с помощью зубочистки, молитвы и какого-то левого туториала из интернета. Внутренняя девушка, запертая в теле четырнадцатилетнего пацана, в этот момент билась в истерике где-то на задворках сознания, требуя немедленно выпить литр виски, закурить сотую сигарету за день и запереться в гараже до окончания канонических времен. Но тело Шиничиро, зараза такая, было трезвым и ответственным. Поэтому он лишь сильнее сжал в пальцах ручку, которая жалобно треснула, намекая, что даже канцелярия не вывозит уровень его стресса. — Дедуль, опека придет — мы им додзё покажем. Скажем, что у нас тут школа юных талантов с уклоном в смирение и дисциплину, что у нас тут возрождение традиционных семейных ценностей. — Шиничиро выдавил кривую ухмылку, не отрывая взгляда от графы «Основания для передачи ребенка». — А если не поверят, Майки им продемонстрирует свое фирменное «смирение» в челюсть. Мансаку только крякнул, выразительно потирая затылок. Кажется, старик начинал подозревать, что его старший внук окончательно слетел с катушек на почве раннего отцовства и хронического недосыпа. И, что самое страшное, — подозрения эти были, блять, абсолютно верными. — Ты понимаешь, придурок, что это не просто лишний рот? — в голосе деда послышалось тяжелое «ну и во что ты нас втянул, придурок, и почему я до сих пор тебя не выпорол». — Социальные службы из нас всю кровь выпьют, прежде чем разрешат оставить пацана здесь. Ты готов к тому, что наш дом превратится в проходной двор для инспекторов? — Дедуль, я готов к тому, что наш дом превратится в цирк шапито, если это спасет Изану. — парень вертел ручку в пальцах, стараясь не выдать дрожь, которая, сука, все равно пробивалась, стоило вспомнить фиолетовые глаза, смотревшие на него с той смесью голода и недоверия, от которой у нормальных людей сердце разрывается.  — ты не видел его глаза. Изана — наш и точка. И если нам нужно собрать десять килограммов макулатуры, чтобы доказать это государству, я их соберу. Даже если мне придется подделать половину подписей. Мансаку прищурился, подойдя к столу он потянулся к документам, рассматривая их, видно было, что старший тщательно обдумывал варианты за и против. Шиничиро понял — надо дожимать. — Дед, — Шиничиро поднял голову и расфокусированно, словно сквозь, посмотрел на старика. Он знал: такой взгляд пугал. Пустые черные глаза, доставшиеся от семейства Сано в полной комплектации, работали как надо. Они в такие моменты напоминали две дыры в никуда. — Мы либо делаем это сейчас по закону, либо через пару лет я буду вытаскивать его из исправительной колонии. Тебе какой вариант больше по душе? Шиничиро выдержал взгляд Мансаку, хотя внутри всё вибрировало от паранойи и желания зажмуриться. «Давай, старый, подписывай, — орал внутренний голос, срываясь на ультразвук. — Иначе я сам подделаю твою подпись, и тогда у нас будут проблемы поинтереснее, чем проверка опеки. Например, статья за подлог и моя безвременная кончина от твоего праведного гнева» Мансаку Сано шумно выдохнул, и этот звук напомнил спуск пара у старого котла. Он выхватил ручку из рук внука с таким видом, будто это был вакидзаси для сеппуку. — Ты несовершеннолетний сопляк, Шиничиро. По документам вся эта орава висит на мне. Если этот твой «найденыш» разнесет дом, я вычту это из твоего наследства. А если он спалит додзё — клянусь предками, я заставлю тебя отстраивать его голыми руками. Старик размашисто, с каким-то яростным хрустом бумаги, поставил подпись. Звук был такой, будто он подписывал себе смертный приговор. Продолжая пролистывать страницы, Мансаку не унимался: — Ты невыносим, знаешь? — проворчал Мансаку. — Весь в отца. Тот тоже сначала ввязывался в драку, а потом спрашивал, за что бьемся. Но учти, Шиничиро. Моя подпись — это тебе не подарок на день рождения. У меня есть условие. Шиничиро особо не был рад сравнением его с этим мужчиной, он едва его знал и то эти воспоминания были не такими счастливыми, но ради этой подписи не стал спорить. «Ага, конечно, поэтому он и умер так рано, наплодил детей от разных баб, изменял жене и красиво ушел в закат, оставив другим разгребать его дерьмо», — ядовито пронеслось в голове. А потом мысли резко споткнулись и замерли. «Подожди, что? Условие?» — Какое условие? — Шиничиро криво усмехнулся, заранее предчувствуя масштаб катастрофы. — Теперь ты — мой заместитель в додзё, — отрезал старик, припечатывая бумаги ладонью так, что стол жалобно скрипнул. — Будешь тренировать мелюзгу. Три раза в неделю по вечерам. Нам нужны дисциплинированные бойцы, а не стадо баранов, которые только и умеют, что ногами махать. Посмотришь за Манджиро и этим... как его... Кейске. От них шума больше, чем от землетрясения. «Блять. Баджи», — пульсировало в висках. Шиничиро представил себе эту парочку: четырехлетний Наполеон-Майки и маленький дикарь Кейске, который, скорее всего, уже сейчас пробует окружающий мир на зуб в буквальном смысле. Перспектива тренировать этих  идиотов в их зачатковом состоянии выглядела как изощренная форма суицида. — Договорились, — Шиничиро выдохнул, чувствуя, как на плечи ложится очередной слой ответственности. — Только если они разнесут додзё — я не виноват. — Разнесут — восстановишь, — философски заметил дед, поднимаясь и уходя в глубину дома с видом человека, который только что скинул с себя половину проблем и очень этим доволен. — И еще одно, Шиничиро. Чтобы забрать парня окончательно, тебе придется найти его мать. Без её официального отказа эта бумажка — просто туалетная бумага. Так что ищи свою Карен. Шиничиро снова остался один в тишине гостиной. Тишина была оглушительной. Найти Карен. В голове всплыло лицо Изаны — то самое, за заборчиком приюта. Худое, острое, с фиолетовыми глазами, в которых плескалась такая смесь недоверия и ненависти, что хотелось одновременно обнять и дать подзатыльник. «Ничего, малыш. Сначала я разберусь с твоей мачехой, этой кукушкой-переростком. Потом отобьюсь от Баджи в додзё, не дай бог мне сломают что-нибудь жизненно важное. А потом мы с тобой приготовим столько острого рамена, что у тебя мозги расплавятся и вытекут через уши. Только не смей сдыхать раньше времени, слышишь? Я на этот канон уже столько нервных клеток потратил, что за меньшее, чем счастливый финал, я лично набью морду автору этой вселенной. Найду и набью. Без вариантов». Ну что ж, Карен... — Шиничиро машинально чиркнул зажигалкой — новой, купленной после Йокогамы взамен той, что осталась у Изаны. Танцующее пламя отразилось в его черных глазах, делая их похожими на два уголька. — Надеюсь, ты будешь готова к нашей встрече, потому что я так просто не отступлю. Шиничиро обессиленно откинулся на татами, раскинув руки. Потолок был скучным, белым и абсолютно равнодушным к его страданиям. Мысли плавно перетекли от Изаны к другой головной боли. Кейске Баджи. Еще один экспонат в его личной коллекции «малолетних долбоебов, которых надо спасать». Тот самый парень, который в будущем решит, что вскрыть чужую мастерскую ломом и приложить брата друга по затылку болторезом — отличный способ поздравить его с днем рождения. Фантомная боль в затылке напомнила о себе острым уколом. «Так, план меняется, — подумал он, глядя в потолок. — План "А": найти эту гребаную Карен и заставить ее подписать отказ. План "Б": не сдохнуть в додзё от рук Баджи и Майки. План "В": вдолбить Кейске и Казуторе в их светлые головы, что замки нужно открывать ключами, а не тяжелыми тупыми предметами. И желательно — предварительно стучать. И звонить. И писать, хотя бы за неделю». Тишина в доме продержалась ровно три секунды. А затем из кухни донесся грохот, подозрительно похожий на падение стеллажа с крупами в сопровождении звонка разбитой посуды и детского победного вопля. «Началось», — обреченно подумал Шиничиро, медленно, с хрустом поднимаясь с татами. Его спина, на которой вчера по очереди катались Майки и Эмма отозвалась сухим старческим скрипом, не предвещавшим ничего хорошего для его позвоночника в будущем. — Жрать! — донеслось с кухни требовательное. — Шин! Она уронила рис! Везде рис! Я наступил! Второй голос, более тихий и испуганный, пробормотал что-то про «я нечаянно». Шиничиро прикрыл глаза, мысленно считая до десяти. На счете «три» он понял, что не поможет, и просто поплелся на кухню. Парень замер в дверном проеме, оценивая масштаб бедствия. Рис был везде. На полу, на столешнице, в волосах Майки, который стоял посреди кухни. Одна рисинка прилипла к его щеке, придавая будущему «Непобедимому» совершенно нелепый, по-детски растерянный вид. Рядом с его левой пяткой сиротливо валялась пустая миска — та самая, в которой Шиничиро хотел замочить рис для сегодняшнего ужина. А в углу, вжавшись в стену так, будто пыталась слиться с обоями, замерла Эмма. Вид у нее был — хоть сейчас в мангу про детей с тяжелой судьбой. Плечи подняты к ушам, голова втянута в воротник дурацкой туники, которую Шиничиро мысленно уже отправил на помойку. Глаза словно два блюдца, полные такого концентрированного ужаса, будто она не рис просыпала, а как минимум подожгла семейный алтарь, осквернила прах предков и заодно пнула дедушку Мансаку в голень. Пальцы судорожно теребили край рукава — туда-сюда, туда-сюда, ритмично, как заевшая пластинка. Дышала она мелко, поверхностно, так дышат загнанные зверьки перед тем, как либо укусить, либо притвориться мертвыми. Шиничиро мгновенно считал эту картину целиком и почувствовал, как внутри что-то сжимается в тугой, болезненный узел.«Блять, Эмма, — пронеслось в голове, — тебя что, за рассыпанную еду били? Или орали? Или вообще выставляли за дверь? Судя по тому, как ты сейчас трясешься, — все три пункта сразу, и еще сверху добавкой». — Шин! Она уронила! — Майки, почувствовав появление зрителя, немедленно включил режим «главный свидетель обвинения». Он ткнул пальцем в Эмму с таким самоуверенным видом. — Там везде рис! Я наступил! Он прилип! Смотри! Мелкий задрал ногу, демонстрируя брату пятку, к которой действительно прилипло несколько рисинок. Шиничиро медленно перевел взгляд с демонстративно надутого Майки на Эмму. Та, поймав его взгляд, сжалась еще сильнее — казалось, еще немного, и она просто испарится. Нижняя губа у нее предательски задрожала. «Ну все, пиздец, — констатировал внутренний голос. — Сейчас будет истерика. Если сейчас срочно срочно, что-нибудь не придумаешь, эта кухня превратится в водопад, а Майки на радостях еще и добьет ее комментарием про "девчонок-плакс"». Шиничиро медленно поднял одну бровь. Это было его фирменное выражение лица, которой он научился у Вакасы — «мне лень даже злиться». Парень подошел и опустился на корточки прямо в рис. Белые зернышки захрустели под коленями, и звук этот почему-то заставил Эмму вздрогнуть сильнее. — Ну, — протянул он, подбирая с пола горсть риса и демонстративно рассматривая его на свету, — Похоже на снег, да? Майки замер с открытым ртом. Обвинительная речь застряла где-то в горле. Эмма недоуменно застыла, прекратив терзать рукав.  «Работает, — мелькнуло в голове. — Продолжаем, мы на верном пути». Он неторопливо встал и прошел к шкафчику под раковиной, выудил оттуда совок и веник. Двигался он плавно, даже немного лениво — так, будто рассыпанный по всей кухне рис был не катастрофой, а легким недоразумением, досадной мелочью вроде убежавшего молока. Краем глаза он заметил, как Эмма следит за каждым его шагом. Она все еще была готова в любой момент то ли разрыдаться, то ли броситься наутек. Шиничиро опустился на корточки прямо посреди рисового безобразия и начал методично сметать зерна в совок. Движения были размеренными, почти медитативными. Ш-ших — горстка риса отправилась в совок. Ш-ших — еще одна. Он работал сосредоточенно, словно это было самое важное дело в его жизни. — Ну чего встали? — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Помогайте. Манджиро, у тебя две руки, вполне функциональные, между прочим. А ты, Эмма, бери вон ту миску, будем собирать то, что еще можно спасти. Рис — он живучий, промоем, сварим, и будет как новенький. Никто и не заметит, что он успел поваляться, а дедушке мы не скажем. Эмма вздрогнула, когда он обратился к ней напрямую, выводя ее из ступора. Она неуверенно отлепилась от стены и, обходя Майки по широкой дуге, словно он был заразным, потянулась к миске, что стояла на столе. Майки, которого перспектива физического труда явно не вдохновляла, скрестил руки на груди и надулся так, что стал похож на хомяка. — Я не буду! Это она уронила! Пусть она и убирает! — заявил он тоном маленького императора, скрещивая руки на груди. Шиничиро, не переставая орудовать веником, спокойно, даже ласково ответил: — Манджиро., ты сейчас берешь совок и помогаешь, либо на ужин у нас будет исключительно вареные брокколи. Без ничего. И тайяки в этом доме я больше не куплю.  Повисла пауза. Майки переваривал услышанное с нахмуренными бровями. Угроза была чудовищной по своей жестокости, и он это прекрасно понимал. Спустя несколько секунд тяжких раздумий, мелкий блондин издал страдальческий вздох, полный вселенской скорби, и нехотя, всем своим видом показывая, какую великую жертву он приносит, наклонился и начал собирать рисинки, прилипшие к его собственной пятке. Эмма, наблюдавшая за этой сценой с миской в руках, на мгновение замерла. В ее голове явно что-то щелкнуло. Ее не ругали, ее просто... попросили помочь убрать. Как будто рассыпанный рис был всего лишь рассыпанным рисом, а не концом света и не доказательством ее никчемности. Она осторожно присела рядом с Шиничиро и начала собирать в миску уцелевшие зерна, те, что не успели прилипнуть к полу и пяткам Манджиро. Двигалась она все еще скованно, боязливо, но в ее глазах, еще минуту назад полных ужаса, теперь читалось недоумение. И крохотный, едва заметный росток облегчения. Шиничиро искоса глянул на нее, продолжая мести пол. — Знаешь, Эмма, — заговорил он негромко, тем самым тоном, каким рассказывают сказки на ночь. — Однажды, когда я был мелким придурком, я решил помочь деду на кухне. Понимаешь, помочь. Я хотел сам, без спросу, достать банку с соевым соусом с верхней полки. Угадай, что было дальше. Эмма молчала, но ее пальцы, перебиравшие рис, чуть замедлились — она слушала. — Банка упала, — продолжил Шиничиро с кривой усмешкой. — Разбилась, естественно, вдребезги. Соус был везде. На полу, на стенах, на потолке, клянусь, даже на соседском коте, который в тот момент проходил мимо открытого окна. Вся кухня выглядела как место преступления в фильме ужасов. Дед тогда зашел, посмотрел на это безобразие, потом на меня — я стоял весь в соусе, с осколками в волосах и готовый провалиться сквозь землю. И знаешь, что он сделал? Эмма подняла на него глаза — впервые за все время прямо, без страха, с искренним любопытством. — Он взял вторую банку соевого соуса, — Шиничиро хмыкнул, — открыл ее, налил в пиалу и сказал: «Ну, раз уж такой бардак, давай макать в него онигири. Чего добру пропадать». И мы сидели прямо на грязном полу, посреди осколков и луж, и ели онигири, макая их в соус. Вкуснее онигири в моей жизни не было, честное слово. Эмма неуверенно, уголками губ, но улыбнулась. Это была слабая, робкая улыбка. Шиничиро почувствовал, как узел под ребрами чуть ослаб. — Вот и с рисом так же, — он подмигнул ей. — Подумаешь, упал. Соберем, помоем, сварим. Будет самый вкусный рис в твоей жизни. Потому что мы семья. Понимаешь? Она быстро закивала — так, что пара рисинок, застрявших в ее собственных волосах, вылетели и приземлились обратно на пол. В ее глазах заблестели слезы, но она быстро смахнула их тыльной стороной ладони. Шиничиро пока не мог подобрать название тому, что чувствовал. Это отзывалось теплом где-то в районе солнечного сплетения и одновременно — острой, саднящей болью. Он осторожно вытащил оставшиеся рисинки из волос Эммы и коротко, почти невесомо погладил ее по макушке. Майки, который все это время демонстративно пыхтел и делал вид, что его сейчас стошнит от количества «девчачьих нежностей», вдруг пододвинулся ближе и плюхнул свою горсть риса прямо в миску Эммы. Часть зерен, естественно, просыпалась обратно на пол. Он фыркнул, скрестил руки и отвернулся с видом оскорбленного. — Вот. Держи свой дурацкий рис. Но я все равно считаю, что это несправедливо. Она уронила, а убираем все. Где логика? Шиничиро переглянулся с Эммой. Та, поймав его взгляд, снова слабо улыбнулась — на этот раз чуть смелее. И в этот момент Шиничиро понял: они справятся. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но эта маленькая, перепуганная девочка, которую жизнь уже успела знатно потрепать, останется здесь.  Мысли про канон, Изану, грядущие проблемы с Баджи и то, что он до сих пор не нашел эту гребаную Карен, отошли на второй план. Сейчас нужно было просто собрать рис. С этим он справлялся.