Сакральная жертва

Два дня. Два грёбаных дня, за которые гараж Сано окончательно мутировал в штаб-квартиру параноика перед зомби-апокалипсисом. Не хватало только дробовика на стене и консервов в углу. Шиничиро сидел на перевёрнутом ящике из-под запчастей — трон, блять, который он заслужил. Вокруг: карта Йокогамы, заляпанная кофе, распечатки из телефонного справочника, три пустые банки из-под газировки и огрызок онигири, про который он уже забыл, когда именно ел. В зубах тлела сигарета. Четвёртая за час. Или пятая? Да какая, к чёрту, разница. «Так, блять. Курокава Карен. Последнее известное место жительства — тот же район, что и приют. Дальше след теряется. Замечательно. Просто замечательно. Женщина растворилась в воздухе, оставив после себя двух детей и ноль совести». Он потянулся к телефону. Звонки друзьям напоминали сеанс групповой терапии в дурдоме, где каждый пациент считал себя самым нормальным. Вакаса, лениво перекатывая леденец во рту, выдал: «Поищу через своих, но ты, Шин-чан, оптимист, если думаешь, что мамаша, бросившая детей, мечтает, чтобы её нашли. Она не хочет. И, честно говоря, я её понимаю — от тебя одна головная боль». Бенкей предложил «наведаться в район и поспрашивать местных». В переводе с бенкеевского на человеческий это значило: прийти и перевернуть пару мусорных баков. Вместе с их владельцами. Такеоми, этот оплот законности и скуки, занудил про официальный запрос в опеку. В его голосе было столько правильности, что Шиничиро захотелось удавиться телефонным шнуром. «Официально. Ага. И пока они будут перекладывать бумажки три месяца, Изана успеет возненавидеть весь мир еще сильнее. Нет уж. Сделаем по-моему. То есть — быстро, нагло и с минимальным количеством свидетелей». В итоге адрес дала директриса приюта. Шиничиро ожидал, что придется давить, угрожать, может, даже подкупать — благо заначка на черный день позволяла. Но женщина просто посмотрела на него уставшими глазами, вздохнула и продиктовала адрес. Без эмоций и комментариев. Просто сунула бумажку через стол, как будто протягивала использованный билет. «Видимо, я не первый, кто приходит за этими детьми. И не последний, кто уходит отсюда с желанием нажраться в хлам и забыть, что такие люди вообще существуют». На следующее утро он уже летел по трассе. Ветер бил в лицо, выбивая слезы — или это просто ветер, а не подступающая истерика, да? Внутренняя девушка орала и требовала разнести дом этой кукушки в щепки. Шиничиро-пацан держал её за шкирку и шипел: «Подпись. Мне нужна подпись, а не уголовный срок. Заткнись и дай мне сделать дело». Истеричку — заткнуть. Газ — в пол.

***

Найти Карен оказалось проще, чем он думал. И одновременно в тысячу раз хуже. Шиничиро ожидал чего угодно: трущоб, притона, квартиры с облупленными обоями и запахом перегара. А получил — аккуратный домик в тихом районе Йокогамы. С геранью на подоконнике. С белыми занавесками. С табличкой «Курокава» на почтовом ящике. Было даже смешно от того как близко она была все это время. «Блять. Она живет в открыточном пригороде, после того как раздала детей, как надоевших котят. Охуеть. Просто охуеть». Он глубоко вдохнул. Выдохнул. Нацепил свою лучшую улыбку — ту самую, от которой у Вакасы начинал дёргаться глаз. И нажал на звонок. Дверь открыла красивая, ухоженная женщина. С той особой, хищной грацией, которая бывает у женщин, привыкших выживать за чужой счет. Сходство с Эммой было поразительным — те же светлые волосы, тот же разрез глаз. Только у Эммы в глазах плескался страх и надежда. А у этой пустота. Как у дорогой фарфоровой куклы.  От нее пахло дорогими сигаретами и чем-то цветочным — ландыши, кажется. Шиничиро на автомате отметил: «Маникюр свежий. Значит, деньги есть. Значит, просто не хочет возиться с детьми. Замечательно. Просто блять замечательно». — Вы к кому, молодой человек? — голос у нее был тягучий, с ленцой. Так разговаривают люди, уверенные, что мир вращается вокруг них. Шиничиро улыбнулся шире. Внутренняя девушка в этот момент орала матом и требовала немедленно вцепиться этой кукушке в волосы. — Курокава-сан? Меня зовут Сано Шиничиро. Я по поводу Изаны. Скучающее лицо женщины дрогнуло. На секунду — всего на одну гребано-длинную секунду — в ее глазах мелькнуло что-то похожее на... страх? Вину? Или просто раздражение от того, что прошлое постучалось в дверь без спроса. — Изана... — Она произнесла будто вспоминая кто это. — Ах, этот... Проходите. Только быстро. У меня через час... дела. «Дела у нее. Конечно. Может, ноготочки подпилить? Маску сделать? Или еще одного ребенка в приют отвезти — по-быстрому, пока никто не видит?» — яд внутри Шиничиро закипал, но он заставил себя пройти в дом. Шиничиро прошел в гостиную. Чисто. Аккуратно. На стене фотография. Карен в обнимку с каким-то мужиком. Довольная. Ни Эммы. Ни Изаны. Как будто их никогда и не было. Она просто вычеркнула их из жизни, как ненужный абзац в черновике. Шиничиро сел на край дивана, чувствуя себя здесь максимально чужеродным элементом. Документы в кармане куртки жгли кожу. — Я хочу забрать Изану, — сказал он прямо, без предисловий. — И Эмма уже у нас, как вы знаете. Вам нужно только подписать отказ от родительских прав. И вы о нас больше не услышите. Карен медленно опустилась в кресло напротив. Достала сигарету. Подожгла. Ее холодные, оценивающие глаза смотрели на него сквозь дым.  От этого взгляда стало тошно — он навевал воспоминания, которые Шиничиро так старательно избегал. Воспоминания о ее прошлой жизни. О людях, которые смотрели на нее так же — как на вещь. Как на бракованный товар. Хотелось встать и уйти. Уйти и больше никогда не вспоминать этот дом, эти пустые глаза и эту женщину. Но он продолжил сидеть. Ради Изаны. Ради Эммы.  — А ты забавный, Сано Шиничиро, — протянула Карен, выпуская струйку дыма в потолок. — Взрослый не по годам. И глаза у тебя... пустые. Как у моего бывшего. — Она замолчала, глядя куда-то сквозь него. В прошлое. — Знаешь, почему я отдала Изану? Шиничиро молчал. Внутри все сжалось в тугой комок. — Потому что он смотрел на меня. Вот так же. Пусто. Как будто я уже умерла. — Она криво усмехнулась, и в этой усмешке было больше боли, чем она, вероятно, сама осознавала. — Думаешь, я чудовище? Может. Но этот ребенок... он сломан. С рождения. И никакая «семья» его не исправит. Ты просто еще не понял, во что ввязываешься, мальчик. «Сломан. Блять. Она сказала — сломан. Про шестилетнего ребёнка. Которого она бросила. Которого она даже не попыталась понять. Охуеть. Просто охуеть». Шиничиро медленно, очень медленно выдохнул. Пальцы, сжимавшие документы, побелели. Ещё немного — и бумага порвётся. — Подписывайте бумаги, Курокава-сан. И мы уйдем. А сломан он или нет — это уже не ваша забота. Карен смотрела на него долго. Потом пожала плечами — тем самым движением, которым сбрасывают с себя надоевшую пыль. — Давай сюда бумагу. Ручка в ящике. Подпишу. Только... — она затушила сигарету и поднялась. — Когда он сожжет твой дом, не говори, что я не предупреждала. Шея затекла от напряжения. Он только сейчас понял, что сидел не двигаясь, как натянутая струна, готовый в любой момент то ли бежать, то ли ударить. Он смотрел, как её холёная рука выводит подпись. Размашисто. Небрежно. Будто она расписывалась за доставку пиццы, а не отказывалась от ребёнка. Пусть и не родного. Пусть и пасынка. Внутри что-то хрустнуло. Не сердце. Скорее, та самая последняя иллюзия, что взрослые бывают нормальными. Что матери не бросают детей. Что мир устроен справедливо. «Ты просто не поняла, дура, — подумал он, забирая бумаги. — Он не сломан. Он просто ждал, когда его кто-то заберет. И я заберу. Даже если он спалит додзё. Даже если он попытается спалить меня. Я дал ему обещание. И я его, блять, выполню». Он вышел из дома, не оборачиваясь. В кармане куртки лежал сложенный вчетверо отказ. В голове стучало: «Получилось. Блять. Получилось». Теперь оставалось только сообщить Изане. И как-то объяснить ему, что его мать — не чудовище из сказок. А просто пустая, равнодушная женщина со своими травмами и тараканами. Что, пожалуй, было даже хуже.

***

Телефон звонил ровно четыре гудка. Потом щелчок. И ленивое, с хрипотцой: — Шин. Ты живой? А то Бенкей уже ставки принимает — сдохнешь ты от передоза семейными ценностями или нет. — На той стороне послышался грохот, будто кто-то уронил стул, и приглушенный крик Бенкея: «Я такого не говорил! Вакаса, ты че гонишь?!» Шиничиро фыркнул. Знакомая картина: Вакаса врет с абсолютно каменным лицом, Бенкей возмущается, Такеоми, скорее всего, сидит рядом и трет переносицу, мечтая оказаться где-нибудь подальше. Брюнет сидел на крыльце, глядя на темнеющее небо. В руке дымилась сигарета — уже третья за вечер. Внутри было пусто и гулко, как в барабане. Встреча с Карен высосала из него все силы. Даже злости не осталось. — Живой. Пока. Карен подписала отказ. На том конце послышался хруст — Вакаса, судя по звуку, сменил леденец на новый и теперь задумчиво его перекатывал. При всей своей внешней похуистичности, умел слушать. И умел слышать то, что не говорилось вслух. — Тяжело? — Она... — Шиничиро затянулся, подбирая слова. — Она сказала, что Изана сломан. С рождения. Что никакая семья его не исправит. И знаешь, Вака... Самое поганое — она в это верит. Искренне. Она реально считает, что шестилетний ребенок — это бракованный товар, который можно сдать обратно. — Хорошо, что ты его забираешь, — голос Вакасы был ровным, но в нем прорезалась та самая стальная нотка, которая появлялась, когда он был зол. — Значит, не сломан. Значит, просто ждал, пока его кто-то не выкинет на помойку. Как и все мы. Шиничиро хмыкнул. Вакаса редко говорил о себе. Но когда говорил — всегда в точку. — Слушай, Вака. А ты... ты бы что сделал? На моем месте? Снова пауза. Потом — тихий смешок. — На твоем месте? Сдох бы. У тебя там зоопарк: мелкий тиран, зашуганная девочка, теперь еще и этот найденыш. Я бы не вывез. Ты — вывозишь. Потому что ты, Шин, ебанутый. В хорошем смысле. Шиничиро фыркнул, выпуская дым в темноту. — Спасибо, блять. Очень поддерживающе. — Обращайся. И это... Бенкей сказал, если что — мы приедем. Поможем. С додзё, с детьми, с чем угодно. Только свистни. — Свистну, — Шиничиро почувствовал, как узел в груди чуть ослаб. — Спасибо, Вака. Серьезно. — Завались. Лучше купи мне тех кислых конфет, когда в следующий раз приедешь. А то твои сопливые истории про семью меня утомляют. В трубке запищали короткие гудки. Шиничиро убрал телефон в карман и посмотрел на дом. Из окна кухни лился тёплый жёлтый свет. Эмма что-то тихо рассказывала Майки — мелкий тиран, вопреки обыкновению, не орал, а сосредоточенно кивал, наматывая на палец край её рукава. Почти мирно. Почти по-семейному. «Справлюсь. Карен подписала. Изана будет здесь. А с остальным... разберёмся по ходу пьесы. Как всегда. По ходу этой ебучей пьесы, где я сам себе режиссёр, сценарист и главный клоун». Он затушил сигарету о подошву и пошёл в дом. Там ждали дети. Там ждал ужин. Там ждала жизнь, которую он, блять, выбрал сам. И, кажется, почти не жалел об этом.