Сакральная жертва

Утро началось с того, что Шиничиро понял: сбежать не выйдет. Он крался к выходу, как ниндзя. Босиком, с ботинками в руках, стараясь не дышать и не скрипеть половицами. В доме стояла та особенная, хрупкая тишина, которая бывает только в пять утра, когда даже сверчки уже устали орать, а дети ещё не проснулись. Идеальный момент для побега. — Ты куда?! Блядство. Манджиро, заспанный, в одной футболке и с неизменным полотенцем под мышкой. Это грёбаное полотенце, с которым мелкий не расставался ни на секунду, таскал его как самурайский меч, как талисман, как часть своей души, мать его. Шиничиро иногда казалось, что если полотенце исчезнет, Майки просто перестанет существовать. Исчезнет. Растворится в воздухе, оставив после себя только эхо требовательного «Жрать!». Мелкий вцепился в штанину Шиничиро мёртвой хваткой. Глаза — два чёрных блюдца, полные такого вселенского предательства, будто брат собрался не в Йокогаму, а как минимум на фронт. На верную смерть. Навсегда. Шиничиро замер. Одна нога в ботинке — удалось натянуть, пока крался. Вторая — босая, пальцы поджаты от утреннего холода, пол ледяной, сука, надо было носки надеть. Внутренняя девушка застонала где-то в глубине сознания. «Ну всё. Пиздец. Теперь будет сцена. Уже проходили. Даже репетировали в голове. Раз пятьдесят. Мне всё равно страшно». — Я же сказал: за твоим братом. Изаной. Помнишь? Вчера говорил. И позавчера. И за ужином. Ты даже кивал. Головой. Вот так. — Шиничиро изобразил кивок, чувствуя себя идиотом. — У меня нет брата! У меня есть только ты! — Майки топнул ногой. Босой пяткой по деревянному полу. Звук вышел громким, требовательным, в него мелкий вложил всё своё четырёхлетнее возмущение, всю свою сановскую упёртость, все запасы злости, накопленные за четыре года жизни. А затем, немного подумав, добавил: — И Эмма. Она не брат. Она... девчонка. — Сказано это было с таким пренебрежением, будто «девчонка» — это диагноз. — И вообще, зачем тебе ещё один?! Ты что, меня больше не любишь?! Щёки раздулись. Брови сошлись на переносице, образовав грозную складку — почти как у деда Мансаку, когда тот обнаруживал, что запасы сакэ подозрительно уменьшились. Светлые волосы топорщились в разные стороны после сна — он был похож на одуванчик.  «Господи. Четыре года. Откуда у этой заразы такие замашки? Это что, врождённый навык всех Сано — выпивать душу через соломинку, пока человек не превратится в изюм? Или это я такой талантливый воспитатель?» — ядовито поинтересовалась внутренняя девушка. Шиничиро медленно, с хрустом в коленях — блядь, в четырнадцать лет колени хрустят, как у пенсионера, что за жизнь, — опустился на корточки. Теперь они были лицом к лицу. Чёрные саноские глаза напротив чёрных саноских глаз. Две бездны, смотрящие друг в друга. Где-то в параллельной вселенной, наверное, это выглядело пафосно. Как эпичная сцена из манги. Здесь — просто два упрямых идиота в шесть утра, один в трусах, второй в одном ботинке. — Манджиро. — Голос Шиничиро был спокойным. Уставшим, но спокойным. — Ты мой брат. Точка. Это не обсуждается. Но Изана — тоже часть семьи. И ему сейчас там, в Йокогаме, очень страшно. И очень одиноко. Понимаешь? Он сидит в приюте и думает, что его все бросили. Как Эмма думала. Помнишь Эмму, когда она только приехала? Майки засопел. Отвёл глаза — редкий жест. Почти уникальный. Он означал, что аргументы дошли до цели, просочились сквозь броню из эгоизма и собственничества, но сдаваться просто так мелкий не собирался. Штанину он не отпустил. Пальцы сжимали ткань с такой силой, что костяшки побелели. — Тогда я с тобой! — Нет. — Почему?! — Потому что ты остаёшься с Эммой и дедом. — Шиничиро картинно вздохнул и прикрыл глаза, наблюдая из-под ресниц за мыслительным процессом этой стопроцентной блондинки. — Что, если с ними что-то случится? Кто будет их защищать? Кто, если не ты? Ты же у нас самый сильный. Самый главный. Самый... непобедимый. Мелкий реально задумался. В чёрных глазах мелькнула целая гамма: гордость от звания «защитник» — расправил плечи, грудь колесом; сомнение — «а не наёбывает ли меня брат?» — прищурился, оценивая; нежелание отпускать — пальцы сжались ещё сильнее; и жгучее желание быть самым важным. Самым-самым. Единственным. Центром вселенной. Как всегда. «Манипулятор хренов. Там, где ты учился, я преподавал. И вообще, это для твоей же пользы. Будешь знать, что мир не крутится вокруг тебя.» — мелькнуло ехидно в голове.  Шиничиро приоткрыл один глаз, проверяя, действует ли. Мелкий хмурился, переваривая. Тогда старший усилил напор — состроил максимально страдальческое выражение лица. Почти как у Такеоми, когда тот слушает очередную лекцию деда Мансаку. Губы поджаты. Брови домиком. Глаза — ну просто сама скорбь. — Ладно, — выдал Майки наконец тоном императора, снизошедшего до просьбы смертного. — Только не делай такое лицо! Ты похож на побитую собаку. Мне страшно. И когда ты вернёшься, ты будешь играть со мной целый день. Без Эммы. Без этого... Изаны. Только я и ты. Обещаешь? — Договорились. Шиничиро взъерошил ему волосы — мелкий тут же подставил макушку, как кот, требующий ласки. А затем, не удержавшись, попытался привести это безобразие в порядок. Пальцы запутались в колтуне, образовавшемся за ночь. Майки ойкал и шипел, но упрямо стоял под руками брата, даже не пытаясь вырваться. Ему нравилось. Всегда нравилось, когда Шиничиро возился с его волосами. Просто признавать это вслух он не собирался. Ещё чего. Он же будущий непобедимый, а не девчонка какая-то. — Шиничиро, а ты куда?.. — раздался робкий голос из-за угла. Шиничиро дёрнулся. Реально дёрнулся, чуть не вырвав клок волос Майки. Тот обиженно зашипел и пнул его по голени. Босой пяткой. Было больно. «Блять. Сколько ещё детей в этом доме? Мне что, повесить на каждого ошейник с колокольчиком? Иначе я даже до канонной смерти Шиничиро не доживу. Сдохну от инфаркта раньше. В четырнадцать лет. Вот будет смешно деду.». Он потёр ушибленную голень и обернулся. Эмма выглянула из-за угла, прижимая к груди плюшевого зайца — того самого, которого Шиничиро купил ей в первую неделю, когда понял, что у неё нет вообще ничего своего. Заяц уже потрепался: одно ухо висело, второе было зашито кривыми стежками — Эмма сама пыталась чинить, — но она с ним не расставалась. Спала. Ела. Ходила в туалет — Шиничиро проверял, заяц ждал под дверью. Девочка выглядела виновато и втянула шею в плечи, пытаясь стать ещё меньше. Ещё незаметнее. Ещё... невидимее. «Блять. Опять. Каждый раз, когда я вижу эту позу, мне хочется найти её мамашу и набить морду. Руками. По-женски. С ногтями». Эмма передвигалась по дому совершенно бесшумно. Одевалась в тёмное — Шиничиро пытался покупать ей яркие вещи, но она выбирала серое, коричневое, чёрное, как будто хотела слиться со стенами. Старалась занимать как можно меньше места — на диване, за столом, в жизни. Если случайно задевала кого-то локтем — замирала и ждала удара. Шиничиро каждый раз делал вид, что не замечает, но внутри у него что-то обрывалось. Понятное дело, что от такого быстро не избавиться. Месяцы. Годы. Но Шиничиро надеялся, что обстановка поможет. Иначе он реально мог поседеть к шестнадцати. И тогда в семье Сано не останется ни одного брюнета, а у него с Изаной появится больше схожести, чем он планировал. Два альбиноса. Один — натуральный, второй — от нервов. — Эмма. — Он постарался улыбнуться как можно мягче, хотя после Майки лицо сводило от напряжения. — Ты меня напугала. Тихо ходишь. Как привидение. Она вздрогнула от слова «напугала». Сжалась ещё сильнее. Заяц жалобно пискнул — кажется, внутри у него был какой-то механизм. — Я... я не хотела. Прости. Я просто... — Эмма. — Шиничиро поднял руку, останавливая поток извинений. — Я не злюсь. Просто говорю. Ты можешь ходить как хочешь. Это твой дом. Ты здесь живёшь. Понимаешь? Она замерла. Подняла на него глаза — большие, светлые глаза. В них читался сложный вычислительный процесс. — Я иду за Изаной, — повторил он, на этот раз для неё. Эмма тут же забыла обо всём. Глаза широко распахнулись. Руки, сжимавшие зайца, задрожали. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Потом ещё. Почти подошла вплотную. — Изана? — голос был тихим, почти шёпотом. Так говорят о чём-то священном. О чём-то, во что боишься поверить. — Ты думаешь... он помнит меня? Шиничиро не удержался и легонько погладил её по волосам. В отличие от Майки, её волосы были гладкими и послушными — он сам их расчёсывал вчера вечером, потратив на это полчаса и половину тюбика кондиционера. Эмма сидела тихо, как мышка, пока он распутывал колтуны. Иногда вздрагивала, если дёргал слишком сильно, но не жаловалась. Никогда не жаловалась. Это пугало больше всего. Девочка замерла под прикосновением. Затем расслабилась. Плечи чуть опустились. На полсантиметра. Но Шиничиро заметил. — Помнит. Он спрашивал о тебе. Переживал. Сказал: «Как там Эмма? Ей не холодно? Она не голодная?» — Ну, последнее Шиничиро немного приукрасил. Изана, конечно, ничего такого не говорил. Но он думал. Шиничиро был уверен. Почти. Эмма слабо улыбнулась. В её глазах — облегчение. Руки перестали дрожать, она пригладила смятую пижаму — ту самую, с кроликами, которую Шиничиро купил ей вместо той уродской туники, которую мысленно сжёг в первый же день. — А теперь идите на кухню. Я приготовил яичницу. Она остынет, если будете тянуть. И слушайтесь деда. — Шиничиро поднялся, отряхнул колени. Майки наконец отпустил штанину, но смотрел всё ещё настороженно. И пока никто не передумал, он ломанулся к байку, на ходу натягивая вторую обувь. Чуть не навернулся на пороге — блядь, Сано, соберись, ты же глава Чёрного Дракона, а не пьяный алкаш. В спину летело требовательное: — И тайяки привези! Много! С шоколадом! И дораяки! И... Шин, ты слышишь?! С шокола-а-адом! И Эмме тоже! Дальше Шиничиро не слушал. У него был план. И термос с раменом, пристёгнутый к багажнику. И зажигалка в кармане — новая, купленная специально, взамен той, что осталась у Изаны в прошлый раз.

***

На выходе со двора его ждала ещё одна головная боль. Уже в полный подростковый рост. Такеоми Акаши. Тринадцать лет. Подпирал забор с таким видом, будто ему как минимум тридцать и одна судимость, а он просто вышел покурить перед очередным сроком. В зубах — сигарета. Дым в небо — картинно, медленно, стараясь выглядеть как крутой парень из якудза-фильмов. Получалось... ну, почти. Если не приглядываться к тому, что пальцы, держащие сигарету, чуть подрагивали — то ли от утреннего холода, то ли от чего-то ещё. И куртка была надета наизнанку. Шиничиро решил не комментировать. — Опять в Йокогаму? — Такеоми даже не повернул головы. Только выпустил новую струйку дыма, стараясь, чтобы получилось колечко. Не получилось. — Шин, ты там скоро прописку получишь. Вакаса говорит, ты совсем поехал на почве благотворительности. — Вакаса много говорит, когда у него леденцы заканчиваются. — Шиничиро проверил крепление термоса на багажнике. Затянул ремень потуже. Подумал. Затянул ещё раз. — А ты что тут забыл в такую рань? Небось, отец опять устроил «праздник», и ты решил переждать у меня? Под забором? Как романтично. Прямо сцена из сёдзё-манги. Такеоми дёрнул плечом. Ничего не ответил. Но этого и не требовалось — Шиничиро попал в точку. Отец Акаши был тем ещё подарочком. В каноне о нём почти ничего не говорилось, но судя по тому, какими выросли Такеоми, Харучие и Сенджу, — ничего хорошего. Шиничиро не лез. Пока не лез. Но запоминал. Он посмотрел на Такеоми внимательнее. На этот фальшивый пафос, за которым прятался задолбанный пацан. Подросток, который не знал, как подступиться к собственным брату и сестре. Который хотел быть для них опорой, но не умел — никто не научил. Который срывался на крик, потому что не знал других способов. А потом ненавидел себя за это. Лежал ночью и смотрел в потолок, прокручивая в голове каждое слово, каждый крик, каждую секунду, когда мог сделать иначе — и не сделал. «Блять. Да он же вылитый я. Только без памяти прошлой жизни. И с хромосомой Y. Господи, за что. Мало мне своих тараканов — ещё и чужих подбираю. Скоро табличку повешу: "Сано Шиничиро. Приют для эмоционально покалеченных. Круглосуточно. С собой иметь: травму, неумение просить, желание казаться круче"». — Как там твои? — спросил он нейтрально, поправляя зеркало заднего вида. — Харучие, Сенджу. Живы? — Живы, — Такеоми хмыкнул. — Харучие вчера пытался разобрать будильник. Разобрал, а собрать, блять, обратно не смог. Сидим без будильника теперь. — Талантливый парень. Весь в старшего брата. — Пошел к черту, Шин. — Обязательно. Прямо сейчас. Такеоми молчал. Сигарета дотлела до фильтра, он машинально затушил её о подошву и сунул окурок в карман — привычка, выработанная годами жизни с отцом, который орал за любой мусор. Шиничиро сделал вид, что не заметил. Запомнил. Отложил в копилку «потом разобраться». — Слышь, Таке-чан. — Шиничиро завёл мотор. Двигатель заурчал, наполняя утреннюю тишину низким, вибрирующим звуком. Где-то в доме, судя по приглушённому лаю, проснулась соседская собака. Отлично. Теперь ещё и соседи будут знать, что Сано-старший опять куда-то сорвался в несусветную рань. — Если что — приводи своих сюда. Харучие и Сенджу. У меня всё равно дом превратился в проходной двор. Двумя детьми больше, двумя меньше — дед даже не заметит. Такеоми наконец повернул голову. Посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то. Сомнение? Удивление, что кто-то заметил его паршивое настроение и предложил помощь, не дожидаясь просьбы? А может, просто недоверие — привычная реакция на любую доброту, потому что доброта в его мире всегда имела цену. — Ты странный, Сано, — наконец выдал Такеоми. Голос был ровным, — Все говорят. Даже Вакаса. А Вакаса вообще редко о ком-то говорит. — Знаю. Мне это часто говорят. Обычно перед тем, как попросить о чём-нибудь. — Я не прошу. — А я и не жду. — Шиничиро пожал плечами. — Просто знай. Это не долг. Не услуга. Просто... если захочешь. Дверь открыта. Такеоми отвёл взгляд. Смотрел куда-то в сторону, на соседский забор, на облупившуюся краску, на что угодно, только не на Шиничиро. Его кадык дёрнулся — сглотнул. — Завались, Сано. — Обязательно. Прямо сейчас. Вот прямо сажусь на байк и заваливаюсь. Шиничиро уже выезжал со двора, но притормозил на секунду. Обернулся через плечо. — И это, Таке-чан. Куртка у тебя наизнанку. Такеоми дёрнулся, опустил взгляд, выругался сквозь зубы — тихо, но Шиничиро услышал. Его щёки чуть порозовели — то ли от холода, то ли от стыда. Шиничиро лукаво улыбнулся. — Не ссы, я никому не скажу. Правая рука Чёрного Дракона, а куртку надеть правильно не может. Это будет наш маленький секрет. — Завались, Сано! — на этот раз в голосе Такеоми прозвучало что-то, отдалённо похожее на смех. Сквозь раздражение. Сквозь усталость. Но всё-таки. Он выжал газ и выехал со двора, пока в спину не прилетело что-нибудь тяжёлое. Ветер ударил в лицо, выбивая остатки сна и утренней суеты. Дом Сано остался позади — с Майки, который, наверное, уже стащил всю яичницу со сковородки, с Эммой, которая, скорее всего, сидит на кухне и смотрит на дверь, ожидая его возвращения, с дедом, который делает вид, что ворчит, а на самом деле переживает. В зеркале заднего вида Шиничиро заметил, как Такеоми, думая, что его уже не видно, медленно стянул куртку, вывернул на правильную сторону и снова надел. Аккуратно. Почти бережно. Как будто это было важно. Шиничиро хмыкнул и прибавил газу. «Правая рука Чёрного Дракона. Куртку выворачивает. Боже, храни эту банду». Ветер бил в лицо, дорога уходила в сторону Йокогамы. Термос с раменом грел спину. В кармане лежал сложенный вчетверо отказ. А в голове крутилось только одно: «Что я скажу ему? Как объяснить, что его мачеха — не чудовище, а просто сломанная женщина, которая не справилась? И как, блять, не разреветься самому, когда он посмотрит на меня своими фиолетовыми глазами и спросит: "Ты правда за мной приехал?"» Шиничиро выжал газ до упора. Ответы придут потом. Сейчас главное — доехать.