Сакральная жертва

Середина октября в Йокогаме ощущалась как затянувшийся похмельный синдром: небо цвета нестираной наволочки, липкий ветер с порта, пахнущий солью и прогнившим железом, и колючая изморось, которая, кажется, просачивалась даже сквозь подкладку куртки. Ветер с залива пробирал до костей, заставляя Шиничиро кутаться в воротник и мысленно проклинать свою новую «подростковую» физиологию, которая на холод реагировала исключительно нытьём в суставах и желанием свернуться в клубок где-нибудь на тёплом татами. Шиничиро заглушил мотор у ворот приюта, и тишина, наступившая после рокота CB250T, ударила по ушам. Только ветер свистел в проводах, да где-то вдали надрывалась грёбаная собака. Он слез с байка, чувствуя, как затёкшая спина напоминает: четырнадцать лет — нихрена не возраст для героических заездов на дальние дистанции. В прошлой жизни в такие моменты можно было хотя бы пожаловаться подружкам. В этой — только стиснуть зубы и сделать вид, что не больно. В кармане куртки лежала заветная бумажка — сложенный вчетверо отказ Карен Курокавы. Документ, который стоил ему недельной мигрени, нескольких седых волос которые он клятвенно обещал выдрать, как только доберется до зеркала. В теории всё выглядело просто: приехал, победил, забрал. На практике… на практике реальность имела очень мерзкую привычку напоминать, что Шиничиро Сано всего четырнадцать лет, его доход состоит из подработок в гараже и карманных денег деда, а социальные службы — это гидра, у которой на месте одной отрубленной головы вырастают три новые, и все — с бланками заявлений. И все требуют подписи, печати и справки о доходах, которых у него нет. Обменявшись с директрисой формальностями — кивок, бумажка, ещё кивок, «спасибо, что присматриваете за ними, я знаю, это нелегко», — Шиничиро отправился во двор. Термос с раменом грел спину через рюкзак. В горле стоял ком, который он старательно игнорировал. Он увидел их сразу. Качели. Старые, облупившиеся, с облезшей зелёной краской. При каждом движении они издавали звук, похожий на предсмертный хрип — не то скрип, не то стон. Какуче размахивал ногами — туда-сюда, туда-сюда, — весело что-то щебетал, размахивая руками для убедительности. Изана сидел рядом, почти не двигаясь, и смотрел в пустоту перед собой. О чём-то напряжённо думал. Его взгляд метался к воротам — раз, другой, третий. Будто ждал. Шиничиро заметил это сразу: у Изаны развязан шнурок на правом ботинке. Левый был завязан на три узла — грубых, тугих, явно детских. Правый просто болтался, волочился по земле, собирая грязь и мелкие камешки. И почему-то именно эта деталь ударила сильнее всего. Не пустые глаза, не искусанные губы, не худые плечи. Шнурок. Который некому завязать. «Блять. Шнурок. Просто шнурок. А у меня уже глаза щиплет. Держись, Сано. Ты мужик. Вроде. Ну, физически — да. Не реви. Не смей реветь». Первым его заметил Какуче. Он замер так резко, что качели жалобно взвизгнули, затормозив ботинками по раскисшей земле. Его разноцветные глаза — один красный, другой белый, расширились одновременно. На мгновение лицо озарила такая чистая, незамутнённая радость, что Шиничиро стало физически больно. Так улыбаются дети, которые ещё не разучились верить. Которых ещё не предавали достаточно, чтобы перестать. — Шиничиро-сан! Изана не вскочил. Он медленно, очень медленно повернул голову — так, будто боялся, что если сделает это слишком быстро, мираж развеется. И в его фиолетовых глазах на долю секунды вспыхнуло что-то такое, от чего у Шиничиро предсказуемо заныло в груди. Ожидание. Страх. И дикая, бешеная надежда, которую Изана пытался задушить всеми силами, но она всё равно прорывалась — тоненьким, дрожащим ростком сквозь бетон недоверия. — Пришёл всё-таки, — негромко произнёс он. В голосе не было вопроса, только сухая констатация факта. Но пальцы, сжимавшие качели побелели. — Сано Шиничиро всегда приходит, — Шиничиро натянул улыбку, мысленно матеря себя за то, как пафосно это прозвучало. — Так, отставить уныние. Я привёз еду. И ещё кое-что. Но сначала — рамен. Потому что если он остынет, я этого не переживу. Я его через пол-Йокогамы вёз, как хрустальную вазу. У меня спина отваливается. Цените. Он уселся прямо на край песочницы, жестом приглашая их ближе. Из недр рюкзака появились термосы. — Тебе экстра-острый, как ты любишь. — Он протянул контейнер подошедшему Изане. — Я, честно говоря, не понимаю, как можно жрать то, что по остроте сравнимо с лавой. Но ты просил — я принес. Изана взял контейнер, и его пальцы — тонкие, покрасневшие от холода, с обкусанными ногтями и заусенцами — судорожно вцепились в тёплый термос. В фиолетовых глазах промелькнуло что-то похожее на растерянность. Он явно всё ещё не верил, что кто-то может помнить об его просьбе. И привезти рамен в такую погоду. Через весь город. Просто потому что обещал. Шиничиро перевёл взгляд на Какуче, который стоял чуть поодаль, стараясь не смотреть на еду слишком уж жадно. Весь его вид говорил: «Я не голодный. Мне не надо. Сначала Изана». — Эй, Каку-чан. Иди сюда. У меня для тебя тоже кое-что есть. Он вытащил из кармана куртки тяжелый сверток. Внутри оказалась детально проработанная металлическая моделька байка. Тяжелая, холодная, пахнущая машинным маслом и настоящим металлом. Не дешевая пластмасса, которую можно раздавить каблуком, а вещь, созданная, чтобы пережить падение с полки. Какуче взял подарок дрожащими руками. Его гетерохромные глаза расширились так, что, казалось, сейчас выпадут. Шрам на лице — тот самый, через весь глаз, — стал будто ярче от прилива крови. Он открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Просто смотрел на модельку, как на чудо. — Это… мне? Настоящий? — Настоящий. — Шиничиро кивнул, наблюдая краем глаза, как Изана замер с палочками у рта, внимательно следя за сценой. — И рамен твой не такой острый, как у этого любителя экстрима. Ешь, пока не остыло. А то я реально обижусь. Я его вёз. Через ветер. Через дождь. Через... — Шиничиро-сан, — тихо перебил Какуче, и в его голосе впервые за всё время послышалось что-то похожее на улыбку. — Я понял. Спасибо. Изана откусил лапшу, и его лицо тут же покраснело. Он судорожно выдохнул — изо рта повалил пар, — но не остановился. Ел жадно, зло, почти агрессивно, будто пытался этой остротой выжечь внутри себя всё то, что наговорила ему Карен. «Сломан». «Никакая семья не исправит». Шиничиро сделал вид, что не заметил, как Изана шмыгнул носом. Не от перца. Какуче, придвинувшись ближе, молча пододвинул к нему свою порцию, когда своя у Изаны закончилась. Тот даже не спросил, просто придвинул. Как будто это было само собой разумеющимся. Как будто они уже сто лет жили вместе и делили всё на двоих. Какуче ел аккуратно, маленькими глотками, постоянно оглядываясь на Шиничиро. Словно боялся, что тот испарится, как только термос опустеет. Что это всё сон. Что если моргнуть — всё исчезнет. Шиничиро смотрел на них — двух брошенных пацанов, жмущихся друг к другу на дощечке от песочницы под моросящим дождём, — и чувствовал, как внутри ворочается что-то огромное. Тяжёлое. Почти невыносимое. «Блять. Если я сейчас заплачу, это будет самый позорный момент в моей жизни. В двух жизнях. В прошлой я хотя бы могла плакать в подушку, и никто не видел. Держись, блять. Держись.». Он выждал момент, когда рамен был уничтожен на две трети, а Какуче начал клевать носом — тепло горячей еды разморило его, и он привалился к плечу Изаны, не замечая этого. — Изана. — Голос Шиничиро прозвучал ровно, но он знал: сейчас что-то изменится. Сейчас воздух станет другим. — У меня есть новости. Он вытащил из внутреннего кармана куртки сложенный лист бумаги. Тот самый. С корявой, небрежной подписью Карен Курокавы. С гербовой печатью, которую директриса приюта поставила только сегодня утром. Которая стоила ему невероятного количества нервных клеток и осознания того, насколько глубока кроличья нора семейных травм. Изана замер. Палочки остановились в миллиметре от губ. Какуче, почувствовав напряжение, выпрямился и тоже уставился на лист. — Это... что? — голос Изаны прозвучал глухо. Осторожно. Так спрашивают, когда боятся услышать ответ. — Разрешение на твой выезд на выходные. Пока только на выходные. — Шиничиро старался говорить ровно, но голос всё равно предательски дрогнул. — Юридически ты теперь можешь поехать со мной в Токио. К Эмме. К Манджиро. В наш дом. Насовсем — позже, когда я добью этих бюрократических уродов. Но уже сейчас ты можешь уехать отсюда. На два дня. А потом ещё на два. А потом… Изана молчал. Его лицо застыло, как маска. Только глаза — эти чёртовы фиолетовые глаза — жили отдельно. Они метались по листу бумаги, по лицу Шиничиро, по лицу Какуче, снова по листу. Он не договорил. Потому что Какуче перестал жевать, и его лицо, только что розовое от горячей еды, внезапно побледнело. Он посмотрел на Изану, потом на Шиничиро, и в этом взгляде было столько надежды, смешанной с обречённостью, что Шиничиро захотелось зажмуриться. — А я? — тихий, почти неразличимый вопрос ударил под дых. Вот оно. Тот самый момент. Который он репетировал в голове сотни раз. Лёжа в кровати. Сидя в гараже. В душе. По дороге сюда. И к которому так и не смог подготовиться. Потому что подготовиться к такому нельзя. — Каку-чан... — Шиничиро опустился на корточки прямо в грязь перед мальчиком. Джинсы тут же промокли, но ему было плевать. — Послушай меня. Очень внимательно. Я пытался. Клянусь тебе, я вывернул наизнанку мозги всем юристам, которых смог найти. Я звонил. Я писал. Я приезжал лично. Но сейчас... сейчас это невозможно. — Он чувствовал, как внутри что-то рвётся с каждым словом. — У тебя нет родственников, которые могли бы черкануть такую бумажку. Чтобы забрать тебя, мне нужно полноценное опекунство. А я... мне четырнадцать. Мне четырнадцать, блять, лет. У меня нет стабильного дохода, кроме пары йен из гаража. Дед не может оформить на себя ещё одного ребёнка — у него уже я, Майки, Эмма и скоро Изана, он и так кряхтит, как старое дерево. Соцслужбы смотрят на меня как на малолетнего идиота, который решил поиграть в спасателя. И они правы. Но я не играю. Я серьёзно. Просто мне нужно время. Он замолчал, переводя дыхание. В висках стучало. В горле стоял ком размером с кулак. — Значит... только Изана? — Какуче опустил голову. Моделька байка лежала у него на коленях, и он машинально гладил её пальцем. Туда-сюда. Туда-сюда. Как гладят живое существо. Как он, наверное, гладил бы кота, если бы у него был кот. Изана внезапно вскочил. Качели за его спиной, которые он задел, бешено закачались, издав тот самый предсмертный скрип. — Если Какуче остаётся, то и я… — Сядь! — гаркнул Шиничиро так, что оба вздрогнули. Внутренняя девушка внутри подпрыгнула: «Блять, переборщил. Сейчас расплачутся». — Сядь и слушай, — повторил Шиничиро тише, но так же твёрдо. — Ты едешь. Это не обсуждается. Ты едешь по двум причинам. Первая: ты заслужил. Вторая: это нужно Какуче. Если ты сейчас останешься, если мы начнём качать права, соцслужбы закроют лавочку. Навсегда. Ни тебе, ни ему. Никому. Понимаешь? Ты едешь, чтобы я мог доказать им: я справлюсь. Я — адекватный опекун. У меня есть дом, есть семья, есть условия. Тогда — только тогда — у нас появится шанс забрать Какуче. Не сейчас. Позже. Но появится. Изана замер, тяжело дыша. Кулаки сжаты так, что побелели костяшки. На скулах заходили желваки — в шесть лет, блять, желваки. Шиничиро видел, как внутри него борются два желания: послать всё к чёрту и остаться с единственным человеком, который был рядом все это время, и — поверить. Поверить в то, что этот странный парень на байке не врёт. Что он действительно вернётся. Что Какуче не останется здесь навсегда. Изана молчал. Его плечи начали мелко подрагивать. Шиничиро на мгновение испугался, что тот сейчас взорвётся, начнёт орать, кидаться камнями, делать что-то, чего Шиничиро не сможет остановить. Но нет. Изана просто стоял, низко опустив голову, скрывая лицо за спутанной чёлкой. Его дыхание было частым, поверхностным — как у загнанного зверька, который уже не верит, что выход существует, но всё ещё надеется. — Какуче. — Шиничиро снова повернулся к мальчику, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Это было почти невозможно, но он старался. — Я даю тебе слово. Ливень, снег, апокалипсис, зомби-нашествие — мне плевать. Каждую субботу. Я буду здесь. С раменом. С книгами. С запчастями — научу тебя собирать байк, когда подрастёшь. Изану я тоже буду брать с собой — он будет приезжать к тебе. Это не «прощай». Ни в коем случае не «прощай». Это «до скорого». Понимаешь разницу? Какуче поднял глаза. В них стояли слезы, но он не позволил им упасть.  — Хорошо, Шиничиро-сан. Я буду ждать. — Он запнулся, сглотнул. — Каждую субботу? — Каждую субботу, — подтвердил Шиничиро, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается. Какая-то последняя перегородка, которую он поставил между собой и этим миром. — Я тебе ещё надоем так, что ты будешь мечтать, чтобы я исчез. Но так просто ты от меня не отделаешься. Понял? Какуче всхлипнул — тихо, почти беззвучно, — и уткнулся лицом в плечо Шиничиро. Его руки — тонкие, холодные, с цыпками от дешёвого приютского мыла — неуверенно легли на спину. И сжались. Маленькие пальцы вцепились в куртку с отчаянием человека, который хватается за последнюю соломинку. Шиничиро прикрыл глаза. В горле стоял ком, который он не мог проглотить. Внутренняя девушка молчала. Впервые за долгое время — молчала. Потому что слов не было. — Я не бросаю тебя, Какуче Хитто, — сказал он тихо. Так тихо, что услышать мог только Какуче. — Слышишь? Никогда не брошу. Просто... мне нужно время. И ты должен быть сильным ещё немного. Самую малость. Хорошо? Какуче кивнул, не поднимая головы. Его плечи вздрагивали. Октябрьский ветер усилился, швыряя в лицо холодные капли. Шиничиро поднялся, ощущая себя на сто лет старше. Изана стоял всё в той же позе — плечи опущены, голова втянута. — Изана. Собери вещи, которые понадобятся тебе на выходные. — Шиничиро скосил взгляд на Какуче, который теперь сидел на качелях, прижимая к груди модельку байка. — В воскресенье я верну тебя к нему. И ты сам ему расскажешь, как там, в Токио. Идёт? Изана поджал губы. Зло развернулся и направился к дверям приюта, бросая через плечо взгляды — острые, полные бессильной ярости. Так, словно Шиничиро был виноват в том, что мир устроен несправедливо. И Шиничиро, честно говоря, не мог с этим не согласиться. «Нечестно, — шептал внутренний голос, пока он смотрел вслед удаляющейся фигурке. — Это чертовски нечестно. Ребёнок не должен выбирать между свободой и единственным другом. Ребёнок вообще не должен ничего, блять, выбирать. Он должен жрать мороженое, падать с велосипеда и ныть, что коленку разбил. А не вот это вот всё». Какуче нарушил молчание первым. Его тихий, но удивительно ровный голос прозвучал словно гром среди ясного неба: — Я всё понимаю, Шиничиро-сан. Правда. Изане это нужнее. Он... он без вас совсем пропадёт. Ему нужно. А я сильный. Я подожду. — Он поднял на него глаза и в них светилась такая взрослая, такая неправильная мудрость, что Шиничиро захотелось заорать. На бога. На вселенную. На автора этой чёртовой манги. На кого угодно. «О боже, убейте меня кто-нибудь, — пронеслось в голове. — Почему в этой вселенной дети такие... такие идиоты в своей преданности? Почему они не орут, не требуют, не топают ногами? Почему они понимают? Им нельзя понимать. Они должны быть эгоистичными. Должны злиться. Должны ненавидеть меня за то, что я не могу их забрать обоих. Но они не ненавидят. И от этого ещё хуже». Шиничиро моргнул. В глазах защипало — и это был точно не ветер. Он даже не понял, что делает. Просто увидел перед собой этого мальчика — маленького, потерянного, с дурацким шрамом через глаз и сердцем размером со вселенную, — и снова опустился на корточки. И крепко притянул к себе. Какуче замер на мгновение. А потом его дрожащие руки сжались на спине Шиничиро. Отчаянно. Так, будто он пытался запомнить это тепло. Спрятать где-то глубоко внутри, чтобы хватило на неделю. До следующей субботы. — Слушай меня внимательно, Какуче Хитто. — Шиничиро говорил тихо, но каждое слово звучало как сталь. Как клятва, которую он давал самому себе. — Я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Спроси у Изаны — он подтвердит. Спроси у моих друзей — они скажут, что я больной, но слово держу. А теперь давай доедим твой рамен, пока он окончательно не остыл. И я покажу тебе, как крутить колёса у этой модельки. Там есть секрет. Если покрутить в обратную сторону, открывается крошечный багажник. Какуче отстранился, шмыгнул носом, вытер неаккуратно, по-детски — лицо рукавом. И улыбнулся. Слабо, неуверенно, но всё же. — Они крутятся? Правда? В обратную сторону? — Правда. Садись. Сейчас покажу. Ветер снова усилился, бросив в лицо горсть холодных капель. Где-то в приюте хлопнула дверь — наверное, Изана вернулся с вещами. Качели всё так же скрипели на ветру. Но теперь этот скрип не казался таким уж тоскливым. Скорее — успокаивающим. Шиничиро посмотрел на Какуче, который с восторгом крутил колёса модельки, и почувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое чувство. Сплав нежности и решимости. Такой силы, что, казалось, им можно пробивать стены. Бюрократические. Физические. Любые. Изана, только пришедший, со своим небольшим рюкзаком, выглядел так, будто его сейчас вырвет от избытка чувств. Он смотрел то на Шиничиро, то на Какуче, и в его фиолетовых глазах впервые не было льда — только чистый, незамутненный ужас от того, что его «спасение» разделяет их с Какуче. — Я... — начал он и осёкся. Слова застряли где-то в горле. Какуче подошёл к нему первым. Протянул модельку: — Смотри, что Шиничиро-сан подарил. Крутишь сюда — колёса крутятся. А сюда — багажник открывается. Круто, да? Ты там, в Токио, посмотри, какие там байки. Расскажешь потом. Хорошо? Изана закусил губу. Кивнул. Взял модельку в руки — осторожно, будто она была из стекла. Покрутил колёса. Багажник открылся. — Я расскажу, — тихо сказал он. — Обещаю. Всё расскажу. Шиничиро закинул рюкзак Изаны на багажник байка и затянул ремень. В груди жгло так, будто он проглотил раскалённый уголь. Он чувствовал себя предателем. Нищебродом. Четырнадцатилетней девчонкой, которая хочет просто обнять обоих и завыть от несправедливости этого мира. Которая хочет ограбить банк, подделать документы, украсть этих детей и увезти куда-нибудь далеко, где нет приютов, нет Карен Курокав и нет бюрократических гидр. — Садись, — скомандовал он Изане, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получалось плохо. Изана неловко вскарабкался на заднее сиденье. Его руки неуверенно обхватили Шиничиро за талию, будто он боялся, что ему сейчас скажут «отойди, не трогай». Шиничиро на мгновение накрыл его ладонь своей и чуть сжал. Без слов. Просто чтобы он знал: можно.  Какуче стоял у ворот, маленький, одинокий, но с зажатой в руке моделькой байка. Он помахал им вслед.  — До воскресения, Шиничиро-сан! — крикнул он, стараясь перекричать ветер. — До воскресения, Изана! Шиничиро кивнул, не оборачиваясь. Просто не мог. Потому что если бы обернулся, то увидел бы, как по щекам Какуче текут слёзы, которые он так храбро сдерживал. И тогда бы точно не уехал. Остался бы. Разбил бы палатку прямо у ворот приюта и жил бы там. С байком, термосом и двумя детьми, которых не может оставить. Он выжал газ. В зеркале заднего вида фигурка Какуче уменьшалась, пока не превратилась в точку. А потом исчезла совсем за поворотом.  Впереди был Токио. Впереди был Майки, который наверняка устроит Изане допрос с пристрастием. Впереди была Эмма, которая будет плакать от счастья.  Но сейчас — прямо сейчас — Шиничиро просто вёл байк сквозь дождь. Чувствовал, как Изана прижимается щекой к его спине. Как его руки, обкусанными ногтями, сжимаются на куртке всё крепче. И старался не думать о том, что в ушах до сих пор стоит скрип пустых качелей в октябрьской Йокогаме.