Безбожие

      С утра на остывшей постели моего «любовника» не оказалось. Сбежал, как крыса с тонущего корабля. Искать его я не собираюсь. Надо будет — сам явится. Может и не явится. Тогда ещё лучше. С глаз долой — из сердца вон. Приходил Вернер. Спрашивал, почему я не пошёл к провалу, хотя так желал прогуляться с Мери. Я отмалчивался. Его недолгие попытки выпытать у меня что-то потерпели поражение. — Ну и ладно. Надо будет, сами скажете, — пожал плечами он.       Смысла параноить нет. Никто ни о чём не догадается, я уверен. Но и ни намекать, ни уж тем более говорить об этом не стоит. Надеюсь, у Грушницкого хватит на это страха и мозгов.       Вечером, гуляя по бульвару в полном одиночестве (то есть без полоумных юнкеров офицеров под боком), я встретил Мери и пригласил её на мазурку. Она мило улыбалась мне. Улыбался бы мне так же мило Грушницкий, я бы, может, и не отвечал так неоднозначно ему.       Ответ на то, зачем я теперь добиваюсь Мери не слишком отличается от ответа, который я дал бы пару дней назад. Во-первых, это, конечно же, для собственного развлечения, дабы было, чем себя занять. А во-вторых, для того, чтобы вызвать ревность Грушницкого и посмотреть на его злость — многие люди невероятно смешны и на самом деле безвредны в слепом гневе. Ну и разницы, будет он ревновать княжну или меня, нет абсолютно. Всё один грех.       Невероятно пьяный и невероятно томный, Грушницкий ко мне всё же явился. Ночью. В окно. Я даже слегка испугался внезапному стуку в окно, и подумал сперва, что воры лезут, но быстро узнал знакомое лицо. Ему бы готовиться к балу, выспаться, а он ко мне идёт. — Здравствуй, любовь моя, — он спрыгивает с подоконника и вручает мне розу, которую до этого держал в зубах. — Ты дурень? Какого дьявола ты ко мне пришёл? — ситуация напоминает нелепый фарс. — Амур принёс меня на крыльях любви, — он корчит уморительную рожу, но смеяться мне не хочется. — Надеюсь, никто этого не видел!       Он валится в кресло и оглядывает комнату, будто он тут впервой. Я настоятельно прошу его уйти, на что он только глубже садится в кресло, и с наглой улыбкой мотает головой. Выгнать его получится, наверное, только грубой силой. Ну и ладно. — Ты как ветер, — копируя его манеру говорю я, — такой же переменчивый. Сначала уходишь, не попрощавшись, потом заявляешься, не предупредив.       Грушницкий выкидывает какой-то странный стих про переменчивость ветра и ждёт, пока я оценю его талант. Талант даже пьяным декламировать всякую низкосортную поэзию. Я медленно, с расстановкой, хлопаю и бросаю в него розу. Трезвый Грушницкий с трудом понимает сарказм, пьяный Грушницкий тем более, поэтому он ловит розу, вскакивает и кланяется как артист на сцене. — Не стоит, мусье, не стоит!       Он блуждает по мне взглядом, так цепко, будто ощупывает руками. Лунный свет очерчивает его стан. Грушницкий пил весь день. Наверняка для того, чтобы забыться. Или осмелиться. Мне до смерти хочется его оскорбить и унизить. Всё равно не вспомнит. Наверное. — А что, значит, тебе уже не стыдно за вчерашнее? За истерику твою, за признания всякие? — внезапно начинаю злиться я. — За… — я многозначительно киваю на кровать. Лицо Грушницкого принимает выражение какого-то отрезвления. Он хлопает глазами и нелепо открывает рот. — Хотя, что уж, ты наверняка покаялся, да? — продолжаю злорадствовать я.       С глаз долой — из сердца вон. Пожалуйста, обидься и уйди, я не могу больше спокойно выдержать твоего присутствия, делая вид, что ты мне безразличен. Я сам загнал себя в яму привязанности, выслушав душу чужого человека, а теперь безуспешно уверяю самого себя, что могу без труда выбраться из неё.       Грушницкий кривит губы, и мне становится его вдруг так жалко, что я даже себя не смог бы с такой силой жалеть. Прескверное чувство. Он валится обратно в кресло и шепчет одними губами: — Я лгун, жалкий лгун. Я так свято верил, что… — он шмыгает носом. — Мне, может и стыдно, и я наврал, что не буду каяться, но от слов своих не откажусь ни за что!       Сердце моё колотится бешено. Человеку мучительно, когда его ненавидят, но в стократ мучительнее, когда его любят! Порою я даже сомневаюсь, что любовь чувство положительное, ведь на такие страдания обрекает оно человека. И того, кого любят, и того, кто любит.       Молчание в комнате становится слишком громким. Мне становится стыдно перед другим человеком. Грушницкий удивительным образом извлекает из глубин моей души давно позабытые чувства, превращая меня в наивного юношу. Где тот зацикленный лишь на самом себе мужчина? — Я пригласил Мери завтра на мазурку, — хриплым голосом признаюсь я. Может, хоть сейчас он развернётся и уйдёт, оставив мне возможность всё обдумать в одиночестве. Но он, кажется, чувствует мою вину. — Вот как, — с лёгкой горечью говорит Грушницкий. — Всё волочился за княжной, я погляжу. А ты ведь замечательно танцуешь мазурку, я, помнится, на вечере как-то за этим смотрел… — мечтательно произносит он, склоняя голову набок. — Я заметил, что ты следишь за мной. — Ну, следил разве, так наблюдал, — он слегка краснеет. — Эх, мне бы такие бесценные знания по бальному танцу, а то ведь я почти не знаю фигур мазурки, — он становится чуть более бодрым. — Ты с дамами что-ли собрался теперича танцевать? — Ну а как ещё, надо же перед обществом держать маску. Да и кто знает, что может в жизни пригодиться?       Он лукаво подмигивает, подходит ко мне и делает учтивый реверанс. — Монсьёр, не изволите научить необразованного офицера парочке фигур? — смеётся и подаёт мне руку Грушницкий.       А отчего бы и нет? Я окончательно понимаю, что просто так Грушницкий не уйдёт. А подумать и истерзать себя я всегда успею. Почему бы не отпустить наконец душу, делясь «своими бесценными знаниями по бальному танцу»? Какое-то тихое, спокойное удовлетворение приходит ко мне, когда я кладу руку Грушницкому на плечо, и, под мои инструкции, мы тихо ступаем по комнате. Он закладывает розу мне за ухо. Без шипов, что удивительно. Наверняка сам ободрал, чтобы не уколоться. Грушницкий пьяно посмеивается и наступает мне на ноги. А потом нелепо извиняется на французском, пару раз применяя слово «mademoiselle», и нагло сжимаёт мою талию в своих руках. Вечно можно слушать его издевательства над французским языком. Я невольно улыбаюсь ему. Не знаю, какой танец с барышней на балу смог бы быть более приятным, чем неумелая мазурка в лунную ночь с новоявленным офицером. — Мне рядом с тобой даже ночь кажется светлейшим днём, — узнаю старого Грушницкого с его тянущейся интонацией и глупо-романтичными фразами. — Когда кажется — креститься надо, — беззлобно поддеваю его я.       Он уходит под рассвет. Уже через дверь. Грушницкий крепко целует меня в губы, обещая никому не попасться и прийти перед балом. Ноги гудят. Ночью надо спать, а не учить Грушницкого мазурке. Но мне всё равно. Выспаться можно и днём, времени до вечера полно. На душе моей по-особенному тепло, впервые за долгое время.       Ставлю розу в стакан на тумбочке. Завянет же скоро. Никогда не понимал дарения цветов. Не лучше ли им вечно цвести в садах?