Безбожие

      Грушницкий вертится перед зеркалом, разглядывая мундир и отряхивая эполеты. Одновременно самодовольство и неуверенность проглядывается на его лице. — Мне идёт? — натягивая лайковые перчатки говорит он, и тут же стягивает. Видно, жмут. — Ну, если смотреть одним глазом в темноте, то неплохо, — насмехаюсь я. Простая серая шинель хотя бы частично компенсировала напыщенность Грушницкого, а в роскошном мундире он теперь выглядит как карикатура на высшее общество. — Да неужто? — он раздосадован и возмущён. — Ну да, я ведь не какой-нибудь там прапорщик, на котором наверняка даже рыболовная сеть будет выглядеть аки наряд императора. И мазурку я совсем плохо танцую, в отличие от некоего господина П., да? — заискивающе говорит он. — Ай, шельмец, — свищу ему я. — Я бы очень хотел походить на этого господина, — Грушницкий думает, что мне его речь нравится, но мне просто смешно. Как-то умильно смотрятся его попытки кокетничать. Явно не хватает опыта. — Не сотворяй себе кумира, — я окидываю его оценивающим взглядом. — А знаешь, нет, тебе всё же идёт мундир.       Я подхожу и разглаживаю ему воротник с нашейным платком. Грушницкий принимает вид горделивого лебедя и блаженно улыбается. — Он тебя молодит, — я легко щёлкаю его в нос. — Это чтобы не зазнавался сильно.       Грушницкий с непониманием смотрит на меня. Потом осознаёт мои слова, и тут же надувает губы и хмурит брови. Я не могу сдержать тихого хихиканья. — О, с таким лицом ты вообще похож на школьника. — Перед тобой офицер стоит, а ты с ним как с мальчишкой, — бурчит он. — Я-то стою тут, хвалю его, а ему хоть бы хны. Старикашка ворчливый, — он шутливо толкает меня в плечо. — Не понимаю твоего недовольства. Любого ворчливого старикашку спроси — ему непременно понравится речь про то, что он выглядит моложе. Так что это ответный комплимент. — То я маразматик, то старик. Небось, спишь и видишь, как гроб мне готовят, — его обида принимает игривые интонации. — Не любишь ты меня совсем. — Совсем нет, — мотаю головой я. — «Совсем нет, не люблю», или «совсем нет, люблю»? — он тянется к моим губам, но я ловко отворачиваюсь. — А вот думай сам, — и целую его в лоб. — Ну, раз так, то я со всеми дамами сегодня перетанцую, а ты смотри, и кусай локти от того, что не тебе такая честь опять выпала, — задирается Грушницкий. — Честь всю ночь страдать от отдавленных ног? — Какой язвительный у тебя характер, ужас! — Грушницкий отходит к двери, и, уже за порогом, драматично бросает мне: — Я очень оскорблён! Очень!       На балу Грушницкий, едва завидев меня, начинает рассыпаться пред княжной в комплиментах. — Мэри, рядом с вами ночь становится днём! — как можно громче произносит он, косясь на меня. Я лишь отпиваю игристого из бокала. — Вы переменились, Грушницкий, — с неявной насмешкой отвечает ему Мери. Хороша девица. — Да нет же, как? Увидев вас хоть раз, уносишь с собой навсегда ваш божественный образ, — выпаливает он хрипящим голосом. Мне вновь становится смешно.       Княжне он быстро надоедает, и она уходит танцевать с другими. Грушницкий нарочито грустно вздыхает рядом со мной, как он влюблен в Мери, и что она совсем его не замечает. — Я думаю, вам просто стоит говорить голосом чуть менее похожим на тот, как если бы вы были курильщиком с двадцатилетним стажем, — говорю ему я. Рядом с нами все смеются. — А я думаю, что вам стоит говорить чуть менее похоже на то, будто вы ядовитая змея, — обороняется он. Рядом опять смеются.       Сегодняшний светский человек мало чем отличается от светского человека древности. Хлеба и зрелищ! Вот что нужно ему. Он смеётся, наблюдая за конфликтом двух офицеров, так же, как смеялись римляне над боем гладиатора со львами. О, как скучен и предсказуем свет! Как душит его рука свежую мысль!       Но, это всё лирика. С Мери в танце прокружили чуть ли не все мужчины, присутствующие в зале. Грушницкий третий раз занимает её кадрилью, и я вижу на лице княжны смертную скуку и недовольство. А Грушницкий только смотрит на меня, будто говоря: «Вот, сказал же, что буду с другой танцевать». Начинается мазурка. Мне, сквозь толпу поклонников, всё же удаётся напомнить Мери о приглашении. Она в танце шёпотом признаётся о том, что Грушницкий ей страшно надоел. — Я плохо буду спать сегодня. Он вытрепал мне все нервы! — Такова уж его особенность — надоедать каждому, кто с ним имеет дело, — замечаю я. Она скромно хихикает в ответ, прикрыв ладонью алые губы.       За столом какой-то капитан толкает Грушницкого локтем в бок и язвительно подтрунивает над ним. — Да что ж вы сидите, идите пригласите Мери на танец! В какой раз уже? В четвёртый? В пятый? Если уж так влюблены в неё, да? — хохочет капитан, и обращается уже ко мне. — Глазами всю сожрал, пока она с вами танцевала. Ревнует! Ох, господин Печорин, берегитесь его праведного гнева!       Я смеюсь вместе с ним. Нахмуренный Грушницкий сидит, скрестив руки на груди. Он похож на хулиганистого воробья, которому не досталось зерна. — А знаете, я пойду с ней, и станцую, вот сейчас прямо! У меня был превосходный учитель, поэтому моя Мери уж точно скажет, что со мной мазурка была лучшей в её жизни! — высокомерно заявляет он, вскакивая с кресла и твёрдым шагом направляется к Мери.       Дальше нам с капитаном предоставляется невероятно смешное зрелище. Грушницкий бегает за княжной, но та намеренно отворачивается каждый раз, как он приближается к ней. Раздосадованный, он, кажется, ещё чуть-чуть и начнёт рвать волосы на голове. Наконец, ему удаётся ухватить её и провести по залу, совершенно не обращая внимание на то, что лицо у Мери такое, будто ей приходится танцевать с ослом.       Красный, как варёный рак, Грушницкий убегает из центра зала и уводит меня в уголок. — Ну как станцевал с «твоей Мери»? — смеюсь я, покручивая усы. — Я ей случайно ногу отдавил, — сознается он. — Ну, в той фигуре, которая… — Странно, а ты ведь сейчас почти не пьян, в отличие от ночи. — Не об этом, — он мотает головой, жмуря глаза, пытаясь забыть о своём позоре. — Ревновал же, да? — ухмыляется он. — Ты бы лучше думал о том, как свою горделивость убавить, чем обо мне, — хмыкаю я и треплю ему волосы. — Что за фамильярности, господин Печорин! — восклицает он, оглядываясь, не заметил ли кто. — Оставьте это для другой обстановки, — подмигивает Грушницкий. — Фу, пошляк. Ты заметил, что надоел княжне? — укоряю его я. — Ну, немного, да. Чуть-чуть, я бы сказал, — он прячет взгляд. — Она сказала, что ты вытрепал ей все нервы. — Ну, просто станцевал с ней раза четыре, это много разве? А тебе я не надоел? — вдруг беспокоится Грушницкий. — Даже не знаю…       Он слегка обнимает меня одной рукой за талию и смотрит мне в глаза наивным взглядом. Ничего особенного. Никто не заметит ничего странного. Просто два мужчины стоят и беседуют. Разве можно будет подумать о них то, о чём даже упоминать стыдно? Но я всё же прошу Грушницкого держаться чуть подальше от меня. На всякий случай. Он тревожно отходит от меня на пять шагов. Почему у него нет чувства меры? Раздражает. Бесит.       Когда бал заканчивается и все начинают разъезжаться, я помогаю Мери сесть в карету. Быстро прижимаю её ручку к губам. Она улыбается мне, я чувствую это сквозь тьму.       Грушницкий стоит на крыльце и курит, вместе с другой молодежью. Смотрит на меня вопросительно, мол, что это были за странные телодвижения там, у кареты. — Я поцеловал её ручку, — шепчу я на ухо Грушницкому. Он возмущённо хочет что-то сказать, но я подмигиваю ему. — Ревновал что-ли, да?       После ужина, нескольких партий в карты и разоблачения одного шулера, мы выходим на улицу. Ночи здесь темны, хоть глаз выколи. Это не Петербург с его белыми ночами и горящими целые сутки огнями. Только пронзающая чернота неба, белёсые силуэты гор и пыль звёзд. Грушницкий тихонько затягивает песню. — А поедем-ка ко мне? — прерывая пение спрашивает он. — Опять лишаешь меня сна? Третью ночь подряд, между прочим. — Бог любит троицу, — смеётся он. — Тебе что, не хочется вместо сна заняться чем-то интереснее? — И вправду, сон ведь такая пустая мелочь. Поедем, что уж, — вздыхаю я. — А ночь хороша сегодня, замечаешь? Пешком лучше пройтись, в карете душно, — он берёт меня под руку и увлекает за собой.       Петляя мимо домов и проездных дорог, мы идём по полю. Сапоги вязнут в высокой траве. Грушницкий пару раз падает, и предлагает мне заночевать с ним в поле.       Ночь спокойна. Спокойствие и безмятежность меня убивает. Мне всякий раз требуется чем-то увлекаться, чем-то тревожить и волновать своё сердце. Балы, дамы, интриги — всё это надоедает так же быстро, как догорает лучинка. Я знаю, что Грушницкий скоро наскучит мне, наскучат бессонные ночи и открытая мне душа. Я уже проходил это, уже знал это всё. От осознания этого накатывает уныние.       Мы доходим до квартиры Грушницкого. Он зажигает свечи и задёргивает колышущиеся занавески. Приносит графин вина. — Ну, чем богаты, тем и рады. Разопьём? Местное, красное, — он ставит передо мной бокал. — Опять будешь разбавлять вино своими речами? — угрюмо усмехаюсь я. — Если хочешь, то конечно. Могу попросить принести сыра на закусь. — Не стоит.       Мы сидим напротив друг друга за колченогим столиком. Грушницкий всё подливает и подливает мне вина и постоянно спрашивает, не нужно ли мне ещё чего-то. — Что ж ты так невесел? Устал? — состроив брови домиком спрашивает он. — Третью ночь не сплю нормально, конечно же нет, не устал ни капли, — скалюсь я в ответ. — Ну извини уж, — Грушницкий как-то горбится и принимает виноватый вид. — Отчего ты так скверен характером? Я имею в виду… — он мнёт руки и закусывает губу, — В смысле, не может же человек просто так быть таким, на него влияет ведь что-то. Наверное? — он смотрит мне в глаза.       Я мотаю головой. Мне видно, как ему тяжело это говорить, и что от моих слов ему неприятно. Но пытаться вскрыть мою душу? Для чего? — Я просто понимаешь, ну, люблю тебя, — в первый раз, две ночи назад, он говорил эту фразу менее вымученно, — и думаю, что что-то терзает твою душу. Волнуюсь же. Вот.       Я медленно вздыхаю. Волнуется за меня, о как. Он надеется меня понять? Или потешить свой интерес? Хотя, с чего я думаю, что он не поймёт и станет смеяться надо мной? Риторические вопросы всё чаще волнуют меня. Наврать ему, только бы отстал. — Пожалуй, такова была моя участь с самого детства, — Грушницкий подался вперёд, внимательно слушая. Мне совсем расхотелось врать ему. — Понимаешь, на человека ничто не может повлиять так же сильно, как другой человек. Как общество. Заметь, в ком из своих знакомых ты можешь найти бескорыстность и доброту, кто честен и никогда не обрадуется чужому горю, кто из твоих знакомых готов возлюбить ближнего, как самого себя? Кто любит без страстей, без цели удовлетворить собственное эго? — Нет, — он перебивает меня и мотает головой, — нет, не может всё быть так худо. Я верю, что человек может быть и честен, и великодушен, и любить ради другого, а не ради себя. — Я также думал, когда был моложе, — я с грустью смотрю на Грушницкого. — Ничего не остаётся делать, как просто стать таким же, как все. Язвительным и бездушным. Ты станешь таким же, когда повзрослеешь. Ты готов сейчас любить весь мир, но тебя никто не поймёт, и ты выучишься ненавидеть, — Горло заполняет горечь. — Как и я. — Неужто совсем никто? И… Выходит, меня ты тоже не любишь? — Грушницкий подходит, и обнимает меня за плечи. — Не знаю, — абсолютно честно говорю я.       Ночь кончается тем, что я рыдаю на плече у Грушницкого.