Нельо

Он стоял на обледеневшей крепостной стене Химринга и смотрел на север, где тройная вершина Тангородрима была окутана облаками, густым туманом и дымом. Он не часто думал о времени, проведенном на горе, – там было слишком уныло, и он отчаялся. Зато он думал о своём спасителе. Часто. Но от этого ему становилось холодно. Потому что он тосковал по теплу Финдекано, его живости и блеску, его смеху, его весёлому нраву, его… Маэдрос вдруг рассмеялся. Давно ему не было так смешно. Глупец! Финдекано, возлюбленный Финдекано, ныне верховный король Фингон, не может приехать. Не сейчас, в разгар зимы, с королевством, которым нужно управлять, с Тургоном, которого нужно выманивать из его скрытого города, с Артанис, которая теперь называла себя Галадриэль (он слегка ухмыльнулся) и которую нужно держать на расстоянии вытянутой руки, а ещё умасливать Ородрета… Нет. Он знал, что Финдекано не мог приехать в холодный Химринг. Как бы этого ни хотелось. Сколько бы он ни представлял, как всадник на чёрном коне летит через лес, и следом струится синее с серебром знамя, и эти глупые золотые ленты… Он понимал, что своей досадой обязан прибытию всадника с запада. Из Барад Эйтель. И как бы он ни надеялся на Финдекано, он знал, что это вернулся Нармофинион, его личный конюший, который поднимется к нему сразу, как только почистит лошадь и устроит её в добротных стойлах Химринга. Маэдрос ему завидовал, ведь тот провёл неделю в Барад Эйтель, где мог вдоволь налюбоваться на Финдекано, мог насладиться его смехом, его улыбкой, его радостью. Но кроме того, было важное дело, и он волновался, удастся ли им заключить союз, добился ли Финдекано успеха с Тургоном. Деревья, остролист и сосны, казались чёрными на фоне снега. Холод снаружи стоял лютый, и в залах, где не зажигали огня, на камнях мелькал лёд. Все, кто не был занят работой, кутались в большие плащи и накидки, чтобы не замёрзнуть. Но лесные эльфы, которые нашли убежище в Химринге, а их было несколько, настояли на том, чтобы принести внутрь ветки и навесить на них серебряную тесьму и стеклянные шарики. Финдекано бы это понравилось, подумал он и отвернулся от унылой красоты заснеженных холмов и лесов к двери, которая открывалась напротив бойницы. Он толкнул тяжёлую дубовую створку и отступил внутрь, в тепло своего кабинета, где потрескивал и шипел огонь. На камине стояло вино, подогретое Хейрендиром и приправленное специями; прекрасный кубок рядом с серебряным кувшином был одним из двух, уцелевших со времён Амана. В удобном кресле, придвинутом поближе к огню, лежала кошка. Пиуакка, кошка Нармофиниона, которая, кажется, привязалась к Маэдросу за время отсутствия своего хозяина, спала, свернувшись клубочком, и чтобы сесть, ему пришлось бы нарушить её комфорт. А Маэдрос никогда и никого не лишал комфорта, будучи сам однажды слишком надолго лишён его полностью. Он налил себе в кубок подогретого вина. Ему было тревожно и в животе появилось неприятное чувство. Не переоценили ли они себя в этот раз? Не слишком ли рано? Когда снега растают, он выведет свою армию навстречу Фингону и их Союзу, чтобы начать атаку на Ангбанд, которая, наконец, освободит Средиземье, уничтожит Моргота, и он сможет вернуть Сильмариллы и уйти на покой, чтобы быть ближе к Финдекано. Конечно, не забывая об осмотрительности. Не забывая о том, что Финдекано нужно поддерживать репутацию. Как и ему самому. Но ему нравилось представлять, как Химринг станет обычной крепостью, Барад Эйтель – центром, столицей новой страны. Фингон останется королем, а Маэдрос, ну, он мог бы быть просто обычным советником. Его губы изогнулись в усмешке. С башенной лестницы донеслись гулкие звуки шагов, и он обернулся, зная, что это Нармо. Он заранее улыбался, соскучившись по его едкому юмору, тёплой привязанности и нежной заботе о самом Маэдросе, как будто Нармо считал, что тот может рассыпаться, когда чувствует прилив жизненных сил и огня. – Мой лорд! Улыбка Маэдроса стала шире. – Так ты уже дома, юный плут! Я думал, быть может, какая-нибудь красавица очаровала тебя и придержала у себя. – А ведь одна или две пытались, но я скучал по радушному теплу Химринга, прекрасным видам Тангородрима и свежему сернистому воздуху, который приносит восточный ветер. – Глаза Нармо, очень необычного, почти янтарного цвета, светились весельем. – Барад Эйтель определенно угрюм в сравнении со здешним духом Йоля, – съязвил он. – Но у меня есть кое-что для тебя, мой лорд. – Нармо ухмыльнулся, как будто едва сдерживал смех, и вытащил из-за спины пухлый свёрток, упакованный, как ни странно, в цветную бумагу и перевязанный серебряной лентой. Маэдрос приподнял одну бровь, ту, что не рассекал сморщенный шрам. – Что, во имя Арды, это за… лента? – Новый обычай Барад Эйтель, мой лорд. Цветная бумага и лента для заворачивания подарков. – О, это подарок? – От короля. – О. – Вот… он велел мне ничего не говорить, но убедиться, что ты это наденешь. Маэдрос задержал руку над лентами, ловя и пропуская их между своих пальцев так, словно это были пальцы его любимого. – Король сам завернул это? – Да. Он медлил, думая о том, как руки самого Финдекано связывали, разглаживали, просовывали и тянули, чтобы придать лентам нужное положение. Затем он осторожно потянул за один конец, как будто это была одна из золотых лент Финдекано, вытянув которую он освободит чёрный каскад гладких как шёлк волос, и сможет провести по ним рукой, ощущая прохладу и мягкость. Лента развязалась, и яркая бумага приоткрылась. Он просунул ладонь между бумажных краёв, как просунул бы между складками шёлковой рубашки Финдекано, забираясь внутрь. Его пальцы нащупали что-то мягкое, что могло быть только мехом. И под ним шёлк. Он достал чёрный меховой плащ, подбитый шёлком и бархатом, и набросил на плечи. И показалось, что это Финдекано встал у Маэдроса за спиной, прижался и обнял за плечи. Тепло укрывало его. Мягкость ласкала его. Любовь, заключённая в этом подарке, окутывала его, когда он стоял на холодных крепостных стенах Химринга и смотрел на север. В плаще из чёрного меха он больше не чувствовал, что стоит там совсем один.