Нельо

Маэдрос не хотел ничего этого. Так он подумал, глядя на спящих детей, уютно закутанных в одеяла. Снаружи виднелись лишь темноволосые головы, а красноватые отсветы очага играли на нежных щеках. Один из них вдруг засопел и потёр нос во сне, и Маэдрос непроизвольно провёл ладонью по тёплой детской макушке и едва слышно запел колыбельную, которую бессчётные годы назад напевал другим маленьким мальчикам. Теперь они были мертвы – все, кроме одного. Да и это была не жизнь. Он ни для кого не хотел бы такого. Его культя начала зудеть, и он небрежно её почесал – так бывало, когда он погружался в воспоминания. Он чуть нахмурился. Это Нармо был виноват, что дети здесь, подумал он. А ещё это была вина Макалаурэ. Но чья вина была в том, что они отправились к Сириону? Его собственная. И значит, его вина, что близнецы здесь, это надо признать. Ведь это его вина, что Эльвинг сбежала, его вина, что Диор их обошёл, его вина, что его бесшабашные братья не убедили Лутиэн быть на их стороне вместо того, чтобы уйти с Береном. Это его вина, что они принесли Клятву, ведь отец прислушивался к нему, и он смог бы, если бы постарался изо всех сил, убедить отца это отменить. Или убедить, что клясться должен только он один, Маэдрос, и спасти своих бедных братьев. Конечно, тогда он ещё не был Маэдросом. Он был Нельо. Майтимо. Слабым. Возможно, ему бы не удалось убедить отца не сжигать корабли, но он мог попытаться. Культя зудела уже нестерпимо, и он с силой поскрёб кожу. Он мог бы попытаться остановить кровопролитие в Альквалондэ. И, возможно, ему надо было остаться с Финвэ в тот страшный день, когда сошла Тьма, а с ней неутолимый голод, что являла Унголиант, и ужас, что являл Моргот Бауглир, убивший его любимого, доброго деда Финвэ. Он мог бы стоять рядом с ним. Нет. У Нельо не хватило бы духу на это. Это тоже его вина. …но главное, он должен был убить Ульдора. Да. Он должен был вздёрнуть Ульдора за ноги, медленно вспороть ему брюхо, вытащить внутренности и, пока тот ещё жив, скормить их Хуану. Может и не Хуану, сгодился бы любой пёс, волк или даже орк. Это было его главной ошибкой. Фингон погиб из-за него. Карантир погиб из-за него, Келегорм, Куруфин… Нет, наверное не они двое. Дым по хитроумному дымоходу вился вверх и наружу, а тепло оставалось внутри, наполняя некогда изысканный зал. Разорённый, но не заброшенный. Он слышал, как Карантир подолгу шепчет в этих стенах, стенах своего дома, и это служило ему утешением. И наказанием в той же мере. Он видел, как на него смотрят призраки его жертв, они выглядывали из мрака, и он смотрел на них, встречая их обвиняющий взгляд. Простите, говорил он. Простите. Простите. Он понимал, что расчёсывает себе культю до крови, кожу жгло, но ему так хотелось что-нибудь чувствовать. Потому что теперь он обычно не чувствовал ничего, он будто застыл, окоченел, и вместо крови в жилах был лёд. "Ты разрушишь свой дом более основательно, чем смог бы я", – однажды сказал Бауглир, очень довольный. Его титаническая рука сжалась в кулак. – "Мне надоело твоё неподчинение, твоё упрямство. Или его остатки. Меня это больше не занимает." – Затем он медленно повернулся к своим валараукар, к своим слугам, к Саурону. – "Подвесьте его на вершине Тангородрима и не выставляйте стражу. Посмотрим, как долго он выдержит. Посмотрим, кто за ним явится… И посмотрим, что будет дальше." Оглядываясь назад, Маэдрос понимал, Бауглир всегда знал, что Финдекано придёт, сам подготовил эту крайне занятную пьесу, а затем издалека наблюдал, как Маэдрос погрязает всё глубже и глубже в его западне, и в своём бесчестье. "Смотри, как я сокрушу все надежды, все мечты, каждую оставшуюся крупицу любви." – Бауглир склонился к Саурону, кто в злодеяниях предпочитал скорее холодный расчёт, чем забаву. – "Смотри, как я нанизаю его кости на вертел отчаяния, как наполню чашу страдания до последней капли его крови. Как я уничтожу его, и не останется ничего, кроме пепла." Маэдрос моргнул. Что-то мягко коснулось его саднящего обрубка, который он царапал в печали и раскаянии из-за смерти Фингона. Посмотрев вниз, он увидел маленькую ладонь, накрывшую культю, вынуждая его прекратить. Личико, смотрящее снизу вверх, округлость детской щеки, нежная кожа, гладкие мягкие волосы, похожие на шапочку из черного шёлка. И серые внимательные глаза. Элронд, конечно. Маэдрос всегда мог отличить одного от другого, даже если им удавалось запутать всех остальных. – Ты не спишь? – задал он ненужный вопрос. Элронд кивнул. – Ветер мешает тебе уснуть? Тот быстро огляделся и опять кивнул. – Ветер – это просто воздух. Помнишь, мы говорили о том, как тепло вытесняет воздух наверх, а холод… – Да, – быстро перебил Элронд. – Я знаю… – Тогда ты знаешь, что бояться не нужно. Не ветра. – Разве что, мерзкого старого феанариона, предателя и убийцу родичей, додумал он жёстко. Элронд не отпустил его, и ласковое тепло, согревающее культю, по-прежнему поражало. Маэдрос не позволял трогать её никому. Но это тепло не было ни назойливым, ни нежеланным. Он ощущал удивительное спокойствие, будто на него снизошёл мир. Медленно он опять опустил взгляд туда, где маленькая ладонь так мягко прижималась к пораненной коже. Элронд посмотрел на него очень серьёзно и торжественно произнёс. – Не чеши больше, а то станет хуже. Маэдрос хотел рассмеяться, но этим обидел бы мальчика, чего делать ни за что не хотел. Поэтому он кивнул с такой же серьёзностью и ответил: – Если настаиваешь, маленький Энвиньятар. – Энвиньятар… Элронд на мгновение замер, а затем, догадавшись, что означает необычное слово, просиял улыбкой. – Настаиваю. – Он лукаво вскинул бровь, как часто делал сам Маэдрос. Было так странно видеть своё выражение на лице ребёнка. Но Элронд продолжил: – И если позволишь, я нанесу успокаивающую мазь, которая снимет зуд с… предплечья. Тяжкий вздох вырвался из занывшей груди. Ну а боль в душе? Предательство в сердце? Кровь на руках? – Она снимет всё, – сказал Элронд с невероятной нежностью, оставив Маэдроса в немом изумлении. Неужели ребёнок проник в его мысли? Он видел, что эти серьёзные серые глаза смотрят на него с беспокойством. Как мог маленький Элронд беспокоиться о нём, своём похитителе, убившем деда, можно сказать, что и мать, хотя та спрыгнула вниз по своей воле. Но он знал, как дико выглядел с мечом в руке, и она была не виновата. Злая печаль стиснула его сердце. Без жалости он открылся ей, чтобы наказать себя своим горем. Моя вина. Моя вина, мысленно ударял он себя в грудь в порыве раскаяния. Во всём. Моя. Вина. Элронд продолжал за ним пристально наблюдать, чем напоминал маленького Финдекано, когда тот впервые приехал погостить в Форменос: любопытный, смышлёный, внимательный. Смотрел и учился, чтобы не делать ошибок, чтобы вписаться в необыкновенную семью, где эмоции всегда были на поверхности, где в один момент ссорились, а в следующий уже смеялись и подшучивали друг над другом… Поначалу Кано был таким замкнутым, но его привязанность к Нельо… Нет, Нельо мёртв. Как и Фингон. Для себя Маэдрос их разделял – Фингона и Финдекано. – Нельо? Он приоткрыл было рот от удивления, но по привычке ответил: – Нельо мёртв. Элронд моргнул. – Мне жаль это слышать, – произнёс он со знакомой торжественностью. Он протянул руку и коснулся лица Маэдроса, с любопытством провёл пальцем по едва заметному следу от старого шрама. – Но ты жив и заботишься об Элросе и обо мне. – Да. Забочусь. – Маэдрос слегка улыбнулся. – У тебя наверное ноги замёрзли, – добавил он, заметив маленькие босые ступни, жмущиеся на холодном камне. Он имел в виду, что Элронд должен вернуться в постель, но вместо этого ребёнок положил руку Маэдросу на плечо и забрался к нему на колени. – Замёрзли, – сказал Элронд, придвигаясь вплотную, и Маэдрос накинул свой плащ на них обоих.