Наши демоны нас берегут

      Набежавшие с запада рваные тучи затянули, казалось бы ещё недавно бывшее довольно светлым, небо тёмной вуалью, сделав поздний вечер почти неотличимым от ночи и загнав по домам последних прохожих.       Разумовский вышел на улицу, поспешно вытащил из кармана мобильный, быстро набрал в мессенджере «Олеж, я всё. Скоро буду», ткнул «отправить» и, наконец, огляделся.       Незнакомый район в густых сумерках выглядел совсем уж неприветливо и пролегающая через его дворы дорога к метро, не внушала оптимизма приятной вечерней прогулки.       Серёжа и не предполагал, что задержится здесь допоздна, но проблема оказалась несколько глубже, чем обрисовал заказчик, и с сервером пришлось серьёзно повозиться. Можно было, конечно, отложить завершение работы на завтра, но, во-первых, не хотелось снова сюда тащиться после занятий, а во-вторых хозяин пообещал доплатить, если к утру всё будет работать, так что не особо раздумывая, Разумовский обменял ещё три часа своего свободного времени на радующее глаз уведомление от банка о зачислении средств.       И вот теперь уставший и уже успевший изрядно проголодаться, он отгонял от себя малодушную мысль о такси: всё же, удовольствие недешёвое, а времени он сэкономит не так уж и много, если подумать.       Серёжа ещё раз обвёл взглядом опустевшую улицу, неуютно поёжился, поправил на плече рюкзак и решительно двинулся вперёд.       Миновав несколько ближайших дворов, Разумовский шагнул в тёплый свет уличного фонаря и остановился, пытаясь сориентироваться.       Темнота изменила очертания видимых им днём объектов, и сейчас Серёжа не мог уже сказать с полной уверенностью, какой из двух лежащих перед ним путей был правильным. Одна дорожка, идущая вдоль жилого дома и подсвеченная разноцветными окнами, смотрелась вполне гостеприимно, вторая же, плохо различимая в сумерках, пролегала вдоль территории уже закончившего работу, и потому совершенно тёмного детского сада. Конечно, тянуло туда, где светлее, но ошибиться и плутать поздним вечером по незнакомому району тоже не хотелось.       Разумовский озадаченно заозирался по сторонам, окинул взглядом детскую площадку, в надежде увидеть какую-нибудь загулявшуюся с ребёнком мамочку или бабушку, чтобы уточнить дорогу, но наткнулся лишь на компанию молодых людей, распивающих что-то определённо не детское на опустевшей лавочке.       Серёжа обречённо вздохнул, снова достал мобильный, откинул с лица тут же полыхнувшие медью в фонарном свете волосы, и открыл карту.       Как и следовало ожидать, по закону подлости, его маршрут проходил по тёмной дорожке. Одно хорошо: до станции оставалось уже не так далеко, о чём свидетельствовал легко узнаваемый значок с красной буквой «М».       Резкий, словно привлекающий внимание свист, раздавшийся со стороны площадки, заставил Разумовского отвлечься от изучения приложения и оглянуться.       К своему неудовольствию он заметил, что выпивающая компания теперь действительно внимательно смотрит в его сторону. Серёжа торопливо сунул телефон обратно в карман и поспешил к метро.       Разумовский идёт, опустив голову, и натянув до самых кончиков пальцев рукава тонкого худи лаймового цвета. Рыжие пряди контрастно растрепались по отброшенному за спину капюшону, по рюкзаку: резинка предательски лопнула и потерялась ещё в универе, так что теперь встречный вечерний ветер то и дело проказливо кидает на глаза длинную чёлку, закрывая обзор и мешая рассмотреть дорогу.       Серёжа на ходу то и дело поправляет её с нарастающим раздражением, вслушивается в тишину. Песок хрустит под подошвой и шаги отдаются в сумерках скачущим приглушённым эхо, так что начинает казаться, будто кто-то идёт следом, пытается тебя догнать. Или не кажется.       — Эй, рыжуля! — голос за спиной окликает его, и звук чужих торопливых шагов становится более явным. — Куда так торопишься? — его обгоняют справа, преграждают путь. — Как на счёт посидеть в хорошей компании?       Разумовский резко тормозит, вперившись взглядом в носки чужих кроссовок, и медленно поднимает глаза.       Парень, судя по всему, один из тех, что выпивали на лавочке, стоит прямо перед ним, расслабленно заложив большие пальцы в шлёвки джинсов. Черт его лица в полутьме толком не разглядеть, но видно, что улыбается: широко, нетрезво и довольно нагло, а ещё посматривает изредка куда-то Разумовскому за плечо, словно выглядывая кого-то.       Серёжа торопливо оглядывается: действительно, со стороны площадки к ним на встречу движутся ещё две фигуры.       Он подтягивает сползшую с плеча лямку рюкзака, попутно оценивая ситуацию: проскочить мимо, не получится, парень закрывает спиной почти всю дорожку, поворачивать назад — тоже не вариант.       Ощущения от этого неприятные, знакомые ещё с детства, с детдома, когда зажимали в кольцо, давили численным превосходством. Казалось, он уже забыл про них, за несколько лет учёбы в солидном ВУЗе, где постоять за себя если и приходилось, то как-то всё больше на словах, но нет, оказывается, он всё помнит, и тело напрягается рефлекторно, в ответ на подспудное ощущение опасности.       — Спасибо, но я очень спешу.       Серёжа старается ответить как можно спокойнее и вежливее, в надежде, что к нему быстро потеряют ненадёжный хмельной интерес, но парень напротив лишь перестаёт улыбаться, и как-то удивлённо вытягивает вперёд шею, пытаясь что-то разглядеть в слабом сумрачном свете.       — Оппа-на! — озадаченно выдыхает он. — Ты чё, парень? — и, не дожидаясь ответа, с нервным смешком бросает Серёже за спину: — Мужики, прикиньте, да это пацан!       Серёжа мысленно закатывает глаза: ну сколько можно?! Ладно, всё детство ребята в детдоме девчонкой дразнили, но ведь вырос уже давно! Пусть не сурово-брутальным, но ведь и не женственным! И голос у него не манерный, и черты лица, хоть и тонкие, но, без сомнения, мужские, и мышцы какие-никакие есть! Да лет с пятнадцати вблизи никто с девушкой не путал! А с расстояния…       Серёжа вздыхает удручённо, ставит себе в голове галочку в каком-то гипотетическом будущем, когда будет больше времени, постараться набрать хоть немного мышечной массы.       Одно хорошо в этом раздражающем моменте: молодые люди явно ошиблись, обознались в сумерках, и теперь, когда это выяснилось, они все просто разойдутся в разные стороны.       — Вот это номер, — новый голос за спиной откровенно веселится, — выходит Лось парня склеил! А говорил, что не такой!       Подошедший выглядит ещё более нетрезвым, чем первый, скалится глумливо и насмешливо, явно наслаждаясь растерянностью приятеля.       — Слыш ты, упырь, завались! — тут же взвивается названный «Лосем». — Меня вообще Лёха послал! Я чё знал? Скажи, Лёх! — обращается он за поддержкой к ещё невидимому третьему.       В этой перебранке Серёжа слишком явно ощущает себя лишним: ему не интересно слушать «радужные» подколы, его вообще не интересует весь этот пьяный междусобойчик, его только что (опять!) приняли за девушку, и он не понимает, что до сих пор тут делает?! А ещё он устал, проголодался и хочет домой!       Однако Лось и «упырь» (и с чего такие клички?), увлекшиеся перебранкой, хоть уже особо и не обращают на Разумовского внимания, но и с дороги не уходят.       — Оба захлопнулись! — командует последний из троицы, заставляя Серёжу обернуться.       Выглядит он трезвее и спокойнее первых двух, а ещё как-то благополучнее что ли? Намётанный взгляд детдомовца с детства привык в любой, даже самой разномастной компании безошибочно выделять их — домашних детишек из нормальных полных семей, даже если те, поддавшись дворовой романтике, и старались максимально походить на местную шпану. Они просто были другими.       Вот и в этом Лёхе едва уловимо было что-то такое, некое ощущение уверенности в крепком тыле. Только вот всем своим видом, всей манерой поведения, он походил вовсе не на попавшего в плохую компанию бунтующего студента, а скорее, как раз на того, кто эту плохую компанию вокруг себя собирает.       Так себе сочетание, если подумать. Очень уж непредсказуемое.       — А, то есть, это типа Лёха у нас…       Пытается продолжить каламбурить «упырь», но его тут же резко и бесцеремонно одёргивают:       — Влад, стих я сказал! — коротко рявкает Лёха, разглядывая Разумовского. — Пацан, значит? — уточняет он после небольшой паузы. — А чего волосы как у бабы?       Серёжа готов стонать в голос. Опять всё из-за причёски! Сколько мужчин сейчас носят длинные, но цепляются все, почему-то только к нему! А волосы остригать не хочется. Волосы-то неплохие, густые. Только вот рыжие! Но Олегу они нравятся. И Птице. Хотя, у Птицы свои такие же, и даже ещё лучше. Да и что за бред, в конце концов?!       — Имею право! — начинает закипать Разумовский. — Двадцать первый век, свобода самовыражения!       — Право выглядеть как девка? — пренебрежительно хмыкает Лёха.       — Право делать всё, что не вредит другим! — Разумовский цитирует четвёртый пункт Декларации прав, стараясь говорить максимально отстранённо.       Влад с Лосем переглядываются непонимающе, но голоса больше никто из них не подаёт, лишь наблюдают заинтересованно за происходящим: иных развлечений на вечер всё равно нет, так хоть над додиком постебаться.       Лёха пробегает взглядом по лицам всех троих, подмечает нетрезвый азарт в глазах своих приятелей, хмурится, очевидно, прикидывая про себя что-то.       — Не бьётся, — резко усмехается он прямо в лицо Разумовскому, — ты уже навредил!       — Кому? — Серёжа удивлённо вскидывает правую бровь.       — Нам!       Лёха коротко сплёвывает себе под ноги, словно это должно придать хоть какого-то веса его словам, на деле же этот, почти подростковый жест, лишь подчёркивает тот факт, что парень банально нетрезв.       — Чем это? — Разумовский собирает в кучу всё своё самообладание и к левой брови присоединяется правая.       — В заблуждение ввёл, — наигранно укоризненно перечисляет Лёха, — приятный вечер обломал!       Фарс! Чистой воды фарс! Серёжу аж передёргивает от паясничества и фальши. Дешёвые понты на фоне страха уронить авторитет! Один пьяный идиот не смог не отпустить избитой шуточки (на большее-то ума не хватило!), а другой, хоть и строит из себя сейчас поборника традиционных скреп, на деле же стоит и оправдывается, мол «Вы только не подумайте, что мне парень понравился, просто он выглядит как женщина! Он специально меня провоцировал!». Как же это, на самом деле, смешно и глупо! Насколько же нужно быть тупым или пьяным, чтобы этого не понимать?!       «Или бей, или забей» — вовремя пришедшая на ум незамысловатая житейская мудрость от Волкова, заставляет Серёжу коротко выдохнуть и досчитать до пяти, прежде чем ответить.       — Ну извините! — разводит руками Серёжа, в надежде что сумрак и алкоголь не дадут разглядеть саркастичную ухмылку на его губах.       Судя по самодовольно переглянувшимся приятелям, сарказма не уловил никто.       — Так извинения не булькают! — снова склабится Влад: видимо за несмешные шутки в этой компании отвечает именно он.       — В каком смысле?       — Да в прямом! — охотно подхватывает Лось. — Не по-пацански знакомство как-то вышло! Надо бы загладить!       — И то верно, — согласно кивает Лёха, — угостил бы ребят.       — Так я и не навязывался! — напоминает Разумовский. — И вообще, у меня другие планы на вечер.       — Да ты не волнуйся, — обманчиво успокаивает Лёха, — мы и без тебя справимся! Ты иди. Денег только оставь.       Серёжа про себя смеётся устало над этой неуклюжей попыткой сместить акценты и принципиальным желанием урвать от него хоть что-нибудь.       — Не ношу наличные, — собственно, почти правда: наличных в кармане пара сотен всего.       — Ну и мы не из пещеры! — хмыкает Лёха, похлопывая Серёжу по плечу почти покровительственно. — На карту скинешь.       Разумовский брезгливо кривит лицо, что на невербальном языке должно означает категорическое «нет» и возмущённо отбрасывает чужую руку.       Посыл считывают правильно, и вся напускная доброжелательность из голоса оппонента тут же улетучивается.       — Эй, а тебя мама в детстве делиться не научила?       Даже в тусклом свете видно, как лицо напротив становится жёстче, а в голосе слышится неприкрытая угроза.       Только вот не стоило про маму. Не ему. Не этому парню, которого с детства окружали безусловные любовь и поддержка, который должен был вырасти в хорошего порядочного человека, а вместо этого бухает на детской площадке, пристаёт к одиноким девушкам на тёмных улицах да пытается вымогать у прохожих деньги, ради лидерства в эфемерной иерархии местного быдла, становясь от этого не только равным ему, но даже куда более омерзительным.       — Да пошёл ты! — зло выплёвывает Разумовский.       Он резко разворачивается, намереваясь немедленно уйти, словно успев за короткий миг забыть, что рядом находятся ещё двое, что бежать-то по сути некуда, и практически налетает на вросшего в землю Лося.       — А ну стоять! — резко окликает его Лёха. — Слыш, парень, лучше не беси меня!       Чужая пятерня бесцеремонно сгребает ворот зелёной кофты, слишком яркой для парня, слишком раздражающей. Тянет на себя грубо выкручивая и заставляя капюшон тесно сдавливать шею.       От оказавшегося слишком близко к лицу кулака, несёт алкоголем и куревом, вперемешку с каким-то довольно мажорским парфюмом, и вся эта какофония запахов оказывает на голодный студенческий желудок поистине тошнотворное воздействие. По краю сознания даже успевает пронестись едва осознаваемая мысль: если его сейчас вырвет прямо на этого придурка, его просто отбросят как падаль, или, всё же, попытаются избить?       — Руки от него убрал!       Спокойный, но вместе с тем, требовательный голос звучит настолько внезапно, что заставляет встрепенуться всех без исключения и всмотреться в темноту.