Наши демоны нас берегут

      Птица появляется из тени совершенно неожиданно, оставляя всех, кроме Разумовского, в недоумении, почему до этого момента, никто не слышал приближающихся шагов?       Вид у него абсолютно человеческий, не вызывающий подозрений, а привычные чёрные рубашка и брюки в густых сумерках и вовсе делают его силуэт размытым и нечитаемым, и лишь рыжие волосы выделяются ярким пятном.       Лёха, продолжая цепко удерживать свою жертву, недовольно всматривается в случайного свидетеля, несколько раз окидывая его бегающим взглядом.       — Сегодня здесь съезд фриков? — он кривится, подмечая некое сходство между ним и этим бесячим рыжим. — Вы косплеите что ли кого-то? Иди куда шёл!       Он резко кивает в сторону, подтверждая сказанное, а заодно и подгоняя неугодного прохожего.       — Убери руки!       Длинные тонкие пальцы уверенно ложатся на широкое запястье.       — Или что?       — Или я их тебе переломаю.       Лёхину руку сдавливают с неожиданной, подобной тискам, силой, и продолжают сжимать всё крепче и крепче, неспешно, но при этом, совершенно неотвратимо.       Постепенно хватка на вороте яркого худи слабеет и ткань выскальзывает из онемевших пальцев, даря Разумовскому долгожданную свободу.       Серёжа автоматически тянется к шее, рвёт кофту в сторону, растягивая горловину, словно пытаясь вырывать больше пространства для воздуха, выдыхает почти облегчённо.       Лёха, тем временем, оторопело переводит взгляд с собственной безвольной руки на Птицу, и, кажется, даже начинает трезветь: то ли бухать пора завязывать, а то сил под градусом уже совсем не осталось, то ли, обещая переломать руки, этот тощий вовсе не шутил.       — Эй ты чё!       Лось первым выходит из оцепенения, и пытается привычно отпихнуть Птицу резким толчком в грудь, но темнота и алкоголь играют с ним злую шутку (а, может, и противник оказался слишком вертлявым): ладонь натыкается на пустоту, тело по инерции делает шаткий шаг вперёд, теряет равновесие, и Лось неуклюже приземляется на колени.       Дальнейшее проносится перед Серёжиными глазами как в рваном видеоклипе. Вот где-то рядом орёт матом Влад. Вот Лёха, отступает на шаг назад, чтобы не споткнуться о стоящего на четвереньках Лося. Вот Влад кидается вперёд, метя в бледное лицо в окружении медных волос. Вот поднимается с земли озадаченный Лось, трясёт тяжёлой головой.       Кадры сменяют друг друга хаотично, выхватываемые из общей картины мечущимся синим взглядом.       У Влада теперь рука неестественно вывернута, задрана, и он скулит на одной тоскливой протяжной ноте, удерживаемый Птицей как сломанная марионетка.       Лось пялится ошарашено, возмущённо всхрапывает, бычится, отводит локоть для широкого замаха.       Ну ж нет, такого Разумовский допустить точно не может! Чтобы какое-то дворовое быдло, да заехало в прекрасное лицо его демона?!       Лямка рюкзака скользит в ладонь привычно и уверенно, Серёжа размахивается, и на парня обрушивается весь немалый груз знаний студента-отличника МГУ. Лося разворачивает прямо на взлёте, так яро начавшаяся атака неумолимо гаснет, споткнувшись об обтянутые полиэстером рёбра учебников.       Разумовский успевает победно ухмыльнуться, но крепкая рука тут же сгребает его за волосы и резко тянет назад.       Серёжа шипит сквозь зубы, не столько от боли, сколько от обиды (волосы! опять волосы!), дерёт короткими ногтями предплечье ухватившего его Лёхи, пытается вывернуться.       Птица подлетает на помощь мгновенно, тут же утратив всякий интерес к воющему Владу, одной рукой прикрывает Серёже затылок, другой прицельно бьёт обидчика в челюсть.       Лёха удар выдерживает, с ног не падает, однако равновесие теряет, пятится, взмахивает руками дезориентировано, от чего выпускает шевелюру рвущегося прочь Разумовского.       Серёжа по инерции шагает вперёд, и падает в объятия выросшего прямо перед ним Птицы. Только что раздававшие удары руки принимают его, обнимают бережно и нежно, прижимают к себе не давая упасть.       Ещё мгновение и демон торопливо отталкивает от себя Серёжу, уводя любимого из-под удара.       Разумовский видит две несущиеся к ним фигуры, бьёт без разбора, не задумываясь по кому именно, попадает, сам получает в ответ кулаком под дых, отлетает в сторону, согнувшись хватает ртом воздух, гоняет перед глазами сверкающих бабочек.       Лось, меж тем ловит Птицу под локти, прижимает к себе, пытается удержать, но демон не теряется, оттолкнувшись от земли, он обеими ногами впечатывается в грудь Лёхи, заставляя того отлететь на довольно приличное расстояние.       Серёжа торопливо восстанавливает дыхание, кидается снова туда, в кучу, где тут и там мелькают в слабом свете всполохи огненных волос, наносит несколько пусть и хаотичных, но весьма злых и довольно сильных ударов, пока не натыкается на взгляд Птицы.       Глаза хтони в сумерках видят лучше, чем человеческие. Встревоженные, обеспокоенные они находят отчаянные Серёжины, цепляются за них, смотрят пристально. «Уходи!» — выкрикивает Птица, и не понятно, чего в этом возгласе больше, приказа или мольбы.       Разумовский ошарашено пятится назад, хватается за голову: дурак, какой же он дурак! Они же делали так в детстве! Птица же их просто отвлекает, давая ему время сбежать, оторваться, а там демон просто растворится, уйдёт за ним сквозь тень.       Разумовский торопливо озирается, замечает свой оброненный рюкзак, кидается к нему, сгребая лямки широким мажущим по земле движением пятерни (содержимое у сумки слишком ценное, чтобы просто так бросить), выпрямляется резко, готовый тут же бежать дальше.       Что-то твёрдое, острое, холодное даже через одежду, упирается ему между рёбер и горячий, почти обжигающий голос шипит под самым ухом:       — Руки, ублюдок!       Рюкзак снова обречённо падает под ноги.       Птицу держат двое, заломив руки за спину и заставив согнуться. Держат с видимым усилием, хотя пленник, на первый взгляд и не дёргается особо. Демон и правда не вырывается, лишь напряжён предельно, да головы склонить не даёт, не сводит внимательного взгляда с прижатого к Серёжиному горлу широкого лезвия.       Разумовскому кажется, что он попал на съёмки какого-то дурацкого бандитского сериала девяностых годов: дворовые разборки, драки, гопота, ножи.       Кто вообще в двадцать первом веке носит с собой нож? Да и был бы ещё нож, а так ведь наверняка даже не «холодное», а просто игрушка, из тех, что понтов ради покупают себе домашние мальчики — помахать чем-то большим и страшным перед глазами неискушённой публики. На деле же таким ножом лишь колбасу резать!       Только вот, каким бы паршивым ни был клинок в Лёхиных руках, к сожалению, его прочности всяко хватит, чтобы проткнуть тощее горло одного не стриженого студента.       Чёрт, если здесь где-то в кустах притаилась съемочная группа, то сейчас самое время скомандовать «Стоп! Снято!».       Но голос режиссёра не разрезает вечер, «актёры» из своих образов не выходят и Серёжа, удерживаемый за шкирку, так и остаётся нелепо замершим. Он стоит с задранным подбородком и разведёнными в стороны ладонями, косится болезненно на обездвиженного демона: прости, Птица, я подвёл.       Слышно, как Лёха за плечом победно склабится, хмыкает довольно, дёргает Разумовского за основание капюшона, чтобы лишний раз утвердиться в своём превосходстве.       Птица смотрит исподлобья, зло, как готовая выстрелить взведённая пружина, мерцает золотым отливом глаз в слабом сумрачном свете.       — Тронешь его, и я тебе лицо отгрызу!       Голос хтони непривычно глубокий, грудной, откуда-то из самого нутра, пробирающий до бегущих вдоль хребта мурашек, и Серёжа чувствует, как замершее было под челюстью лезвие неожиданно и опасно вздрагивает.       Торжествующая ухмылка с Лёхиного лица сползает помимо воли хозяина, словно говоривший со своего места дотянулся и грубо утёр ладонью самодовольную рожу.       Он нервно облизывает от чего-то вдруг пересохшие губы, окидывает бегающим взглядом настороженно смотрящих на него приятелей.       Наспех собравшись с духом, он толкает Разумовского в спину, не отнимая ножа от горла, заставляет его подойти вплотную к застывшей, словно статуя троице.       Птицу продолжают держать, согнув параллельно земле, заведя руки за спину и упираясь ладонями между лопатками, чтобы не смог разогнуться.       Демон же упрямо тянет шею, вскидывая подбородок и пытаясь поймать взгляд синих глаз.       — Ты чё сказал? — нарочито бычится прикрывающийся Разумовским Леха. — Самый борзый тут что ли?       Он разворачивается чуть боком, ровно так, чтобы не слишком открыться, но при этом иметь возможность зарядить Птице согнутым коленом в лицо. Удар выходит точный, резкий и весьма сильный. Рыжие волосы взметаются языками пламени вслед за мотнувшейся головой и несколько крупных, почти чёрных в сумерках, капель срываются с кончика бледного носа и падают в гранитную крошку под ногами.       Лёха опасливо переступает с ноги на ногу, следит за реакцией, но демон лишь шипит, хватая воздух, и сплёвывает на землю.       — На кого вякаешь, мразь! — на этот раз приободрившийся Лёха отвешивает куда-то в живот пинок грубым ботинком.       Следующие удары летят уже без разбора: по рёбрам, ногам, куда только удастся дотянуться рифлёной подошве. Хаотичные, частые, жёсткие, злые. У Птицы нет ни возможности уклониться, ни сгруппироваться, ни поставить блок, так что он просто терпит, пока ноги не подкашиваются, и он практически не повисает на удерживающих его руках.       Разумовский орёт, цепляется нервными пальцами за удерживающую рукоять ножа кисть, косит потемневшим безумным взглядом на тонкую тёмную, надломленную фигуру.       Лицо хтони полностью завешено длинными волосам, так что даже и не разглядеть, в сознании Птица или нет. Серёжа чувствует, как едко печёт уголки глаз, а щёку обжигает горячим и горьким.       — Нет! — голос дрожит и срывается почти на шёпот. — Хватит! Заберите всё, только его не трогайте!       — Ишь как запел! — Влад паскудно скалится, грубо зарывается пятернёй в волосы демона, резко тянет Птицу за макушку, заставляя приподнять голову, но длинные пряди надёжной завесой продолжают закрывать лицо.       — Отпустите его, — тихо просит Разумовский пересохшими губами.       Он смотрит на Влада просяще, почти умоляюще, совсем перестав обращать внимание на практически упирающуюся в кадык кромку лезвия, наплевав на гордость, на вечную привычку держать лицо. Всё отходит на задний план, всё становится неважным кроме Птицы. Ему же больно! Подхватить под руки, прижать к себе, защитить, сберечь.       Где-то за плечом удовлетворённо хмыкает Лёха. Хватка ослабевает, а нож опускается ниже и упирается острым кончиком в яремную впадину, приказывает чуть развернуться.       Они стоят теперь друг напротив друга, смотрят глаза в глаза.       У Лёхи взгляд глумливый, липкий, неприятный.       — На колени!       Он властно надавливает клинком, не настолько сильно, чтобы проткнуть кожу, но достаточно, чтобы Серёжа почувствовал опасный болезненный укол.       Разумовский, не сводя пристального взгляда со своего противника, медленно опускается сначала на одно колено, затем и на другое, сохраняя, при этом, спину идеально прямой.       Нож неприятно проходится по подбородку, губам, переносице, замирает, подобно дулу пистолета, где-то между глаз.       — Так ведь привычнее, да? — Лёха довольно рассматривает Серёжу сверху вниз, упивается моментом своего торжества и чужого унижения, явно красуясь перед жадно наблюдающими за ним приятелями. — А теперь проси! — приказывает он.       — Пожалуйста! — покорно шепчет Разумовский.       — Ну не так же! — манерно тянет Лёха, надувая губы в наигранной обиде. — Проси лучше, голубок!       — Я не понимаю, — устало выдыхает Серёжа.       — А чего понимать? — тон Лёхи становится значительно жёстче, и он выплёвывает почти зло: — Шлюха она и в штанах шлюха!       — Нет!       Разумовский отшатывается с плохо скрываемым отвращением на лице, подскакивает чисто на рефлексах, от накатившего омерзения.       — Разве я разрешил тебе встать?!       Резкий удар оставляет начавшееся движение незавершенным, заставляет упасть обратно. Разумовский давится воздухом, хватает его онемевшим ртом, отворачивает лицо, вслед за чужой ладонью ошарашено, удивлённо.       Вроде бы банальная оплеуха, но удар левой у Лёхи, оказывается, неожиданно сильным, а шинка кольца на среднем пальце, болезненно впечатывается в и без того искусанную нижнюю губу, от чего тонкая истерзанная кожица лопается, и мгновенно набухшая бордовая капля, тяжело сползая по подбородку, падает на землю грузно и вязко.       И демон распахивает глаза…       Тягучий янтарь вспыхивает тлеющими углями за частой медью нависших волос, а из груди, из-под самых отбитых рёбер, раздаётся звериный рык.       Серёжа и не знал, что Птица может издавать подобный звук: глухой, утробный, раскатистый… совершенно нечеловеческий.       В следующую секунду крылья выстреливают с коротким хлопком, раскрываются за спиной хтони двумя огромными шелестящими полотнищами, отбрасывая Влада с Лосем в разные стороны, будто разметав фигурки с шахматной доски.       Демон резко выпрямляется в полный рост, словно не он только что висел обессилившим телом в чужих руках, яростно пушит перья на груди и вдоль хребта, окончательно расправляет крылья и поднимается в воздух.       Видел ли когда-нибудь Серёжа, как летает выросший Птица? Не маленький, потешно кувыркающийся под потолком бесёнок, с часто молотящими воздух пуховыми крылышками, а взрослый демон: высокий, хищный, с громадными сильными крыльями, остро очерченными жёсткими маховыми перьями, с фосфоресцирующими в ночи глазами и опасно заострившимися когтями на длинных пальцах? Видимо нет, потому что, оказывается, это выглядит действительно пугающе: красиво и страшно одновременно. И когда чёрная стремительная тень проносится мимо, сбивая с ног и по инерции протаскивая за собой по земле попятившегося было Лёху, вопреки здравому смыслу, у Разумовского, в первый момент, леденеет в животе от иррационального ужаса.       Клубок из тел и крыльев катится по земле, летят в стороны перья, звериное рычание перемешивается с человеческими вскриками, слышится треск рвущейся под когтями одежды, приглушённые удары, отборный мат. Кто где так просто не разобрать: сцепились, словно два озлобленных кота, только искры летят, и захочешь — не растащишь.       Серёжа поспешно утирает тыльной стороной ладони кровящую губу, настороженно переводит взгляд на оставшихся без присмотра Лося и Влада. Те так и сидят на земле ошарашено всматриваясь в творящееся перед ними и не веря своим глазам.       Лось первым подаёт признаки жизни: складывает пальцы правой руки щепотью, несколько раз широко и размашисто осеняет себя крестным знамением.       «Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя, яко на небеси и на земли!»       Лось тараторит сбивчивым шёпотом, под удивлённые взгляды Разумовского и немного пришедшего в себя Влада, отталкивается ногами суетливо, пытаясь отползти как можно дальше от явившегося на Землю дьявола. Пропахав задницей с метр песка, не выдерживает, неуклюже перекатывается на колени, поднимается, запнувшись и чуть не упав снова, припускает в сторону тёмных дворов.       Серёжа поспешно нашаривает в песке камешек (к сожалению, куда более миниатюрный, чем хотелось бы):       — Беги, мразь трусливая! — орёт он в след петляющему Лосю и, в сердцах, со всего размаха, запускает в него осколком гранита.       Лось лишь прибавляет ходу. Судя по звуку, Разумовский, всё же, попал.       Что-то ударяется о землю с тихим лязгом, и Серёжа с Владом одновременно отвлекаются от внезапно явившего набожность и неплохое знание православных молитв Лося.       Выбитый из Лёхиной руки, нож лежит в паре шагов от них, маняще отсвечивая широким лезвием в тусклом свете. Влад кидается к нему первым. Даже не тратит драгоценные секунды на то, чтобы подняться на ноги, а резко бросается всем телом, словно змей на охоте, распластывается грудью по земле, выстреливает вперёд правой рукой, готовый сгрести рукоять напряжённо разведёнными пальцами. Если подумать, слишком уж хорошие самообладание и реакция для нелепого парня с несмешными шутками. Но у Разумовского времени на размышления сейчас совсем нет, поэтому он одним коротким рывком бросается Владу наперерез, в последний момент пинает лежащий на земле нож, выбивая его из-под почти опустившейся ладони. Клинок неуклюже подпрыгивает, кувыркнувшись в воздухе, и, бесславно улетает в тёмные заросли кустарника.       Серёжа его взглядом не провожает, смотрит на Влада, с беснующимся в глазах ледяным штормом и, без раздумий, дарит ему свой следующий пинок.       — Тварь! Я просил тебя отпустить его? Просил?!       Он ударяет ещё несколько раз от души, яростно, совершенно не беспокоясь, что «лежачего не бьют» и жалея лишь о том, что на ногах у него обычные кеды, а не тяжёлые, стилизованные под армейские, ботинки, как у Лёхи. И плевать на благородство с милосердием! Был ли кто-то из них благороден по отношению к нему? Был ли кто-то из них милосерден по отношению к Птице?       Ногу перехватывают совершенно неожиданно, выворачивают стопу одним резким движением, и Серёжа даже не успевает осознать, как теряет равновесие и летит на землю. Где-то фоном проносится запоздалая мысль, что Олег ведь учил подобному ещё в детдоме, а он расслабился, забыл! Стыдно!       Влад чужих ошибок не повторяет, перекатывается, наваливается сверху, седлает поверженного противника. Всё что остаётся в такой ситуации Разумовскому, это вскинуть руки, закрывая лицо и голову. Первый удар ожидаемо, приходится в вовремя подставленные предплечья, второго же уже не следует.       Невидимая сила сдувает придавившее Серёжу тело, словно ураган, унёсший домик Элли в страну Жевунов, позволяет вздохнуть с облегчением и открыть лицо.       Птица стоит над ним, пытаясь отдышаться, весь взлохмаченный, с тут и там точащими перьями, всматривается взволнованно. Серёжа улыбается ему рассечённой губой тепло и искренне, ловит протянутую руку, принимая помощь и поднимаясь с земли.       Влад валяется неподалёку, судя по всему хоть и в сознании, но в глубоком нокауте, а вот распластавшийся чуть в стороне Лёха признаков жизни не подаёт.       Серёжа подходит ближе, окидывает обеспокоенным взглядом лежащее перед ним тело. Вид у парня такой, словно его собаки драли: одежда местами заляпана кровью и висит лохмотьями, на ставшем болезненно-бледном лице, от виска до подбородка, багровыми полосами выделяются рваные следы четырёх когтей, правая рука неестественно вывернута намекая на наличие, как минимум, одного перелома.       — Он жив? — интересуется Разумовский с осторожностью.       Птица несколько неуверенно пожимает плечами:       — Вроде.       Демон присаживается на корточки, сгребает Лёху за грудки, приподнимает неделикатно встряхивая. Голова парня безвольно мотыляется несколько раз вперёд-назад, прежде чем он с трудом открывает глаза, пытаясь сфокусироваться.       Птица скалится довольно, нарочито хищно облизывает окровавленные губы, мурчит томно и жутко:       — Ну привет ещё раз! Я обещал тебе лицо отгрызть?       Хтонь поднимает верхнюю губу, почти по собачьи демонстрируя острые длинные клыки, приоткрывает рот и подаётся ближе.       Даже в темноте видно, как Лёхины глаза резко закатываются, сверкнув белками глаз, и отключившийся парень повисает словно сломанная кукла удерживаемый когтистой лапой.       Птица захлопывает рот и вскидывает брови в искреннем удивлении.       — Вот ведь падаль! — жалуется он Серёже с какой-то почти детской обидой. — И что теперь с ним делать?       — Оставь, — просит Разумовский, мягко касаясь плеча демона.       — Пожалел? — хмыкает хтонь.       — Тебе этим ртом ещё меня целовать, — усмехается в ответ Серёжа, — не тяни в него всякую дрянь.       И Птица целует. Бросает, переставшее интересовать его тело, поднимается навстречу Разумовскому, мягко прижимается к разбитой губе, осторожно, по-звериному лизнув в ранку и не намекая на продолжение.       — Идём домой, птенчик.