Наши демоны нас берегут

      Крыть Серёжу начинает уже дома, когда Олег, заботливо усадив его на диван в комнате, обрабатывает антисептиком ссадины. Под уверенными прикосновениями родных и надёжных рук, накопившееся напряжение медленно уходит, и Разумовского начинает мелко потряхивать.       Весь путь, до ставшей уже родной квартиры, он торопливо преодолевает на всё ещё гудящем в крови адреналине победы. Серёжа возбуждённо влетает в прихожую, суетливо стягивает верхнюю одежду, и только когда ловит на себе обеспокоенный взгляд Волкова, когда понимает, что всё уже позади, всё закончилось, осознание случившегося сваливается на него внезапно, давит на плечи бетонной плитой.       — Олег! — выдыхает Серёжа с облегчением, и, обмякнув, почти падает в бережно принимающие его объятия.       Волков тщательно, но предельно осторожно, стирает с рассечённой губы успевшую уже запечься кровь: смачивает ватный тампон антисептиком, несколько раз промакивает ранку, чуть задерживаясь при каждом прикосновении.       Серёжа морщится, сбивается со своего, и без того нестройного повествования, шипит приглушённо. Олег поспешно дует на растревоженную кожу, унимая жжение, кивает одобрительно, подталкивая Серёжу продолжать рассказ.       Разумовский рвано вздыхает, сглатывает подступивший к горлу комок, возвращается к тому, на чём остановился.       Волков не торопит и не перебивает, хотя внутри всё попеременно то холодеет, то клокочет, сохраняет самообладание, слушает внимательно, стараясь не пропустить ничего. Он неторопливо переключается на Серёжины руки: бледные ладони в мелких ссадинах, фаланги исцарапаны. Олег осматривает и ощупывает их также внимательно, как до этого осматривал лицо и голову, греет в своих ладонях ледяные тонкие пальцы. Убедившись в отсутствии переломов, педантично обрабатывает ободранные костяшки.       — Где-нибудь ещё болит?       Волков осторожно ощупывает плечи и бока притихшего Разумовского, нет ли где ушибов или ещё каких-то повреждений.       — Нет, — Серёжа задумчиво качает головой, и вдруг, резко вскинув взгляд, совершенно серьёзно просит: — Олег, научи меня драться!       Волков приподнимает бровь в лёгком удивлении от столь резкой сменой темы:       — Я же учил, Серёж, — напоминает он. — Но мы повторим, если хочешь.       — Не так! — Разумовский упрямо мотает рыжей шевелюрой. — Научи по-настоящему! Как в спецназе учат!       Олег слегка улыбается, мягко и чуть снисходительно, Серёжины чувства ему понятны, так что он решает просто не спорить и тихо соглашается:       — Хорошо.       — И с ножами обращаться научи! — решительно требует Сергей с твёрдой уверенностью во взгляде. — Обязательно!       — Эк тебя понесло!       Волков не выдерживает и коротко фыркает. Выходит не насмешливо, а лишь немного удивлённо, но Разумовский всё равно привычно закусывает израненную губу и смотрит в ответ отчаянно распахнутыми васильковыми глазами, словно боится, что ему откажут.       — Волче, я так за него испугался! — выдыхает он болезненным громким шёпотом. — Я не знаю, что было бы со мной, если бы не Птица, но я правда смертельно испугался за него!       — Ну тише, — Олег успокаивающе берёт Серёжины руки в свои, осторожно поглаживает большими пальцами, старательно обходя повреждённые места, — Птица парень боевой!       — Они били его, Олег! — выходит почти со стоном. — Эта мразь била его ногами!       — Серёж, вы дома, всё позади!       Волков продолжает заботливо и размеренно успокаивать вновь разволновавшегося Серёжу, хотя и не понимает, почему тот, вроде бы уже почти успокоившись, решил снова впасть в панику.       У Разумовского изогнутые острым домиком тёмные брови, подрагивающие пальцы и мечущийся, крайне обеспокоенный взгляд. Ответ не заставляет себя долго ждать:       — Он не выходит, Олег! Я волнуюсь за него!       — Ты звал его, и он не отвечает?       Во взгляде и голосе Волкова проскальзывают тревожные нотки: одно дело искренне считать, что демон просто спит в своём мире теней, и совсем другое узнать, что тот не откликается на Серёжин зов. На какой-то короткий миг, он даже успевает почувствовать опустошающее ощущение полной беспомощности: ведь Олег не экстрасенс, не медиум, он во всех этих потусторонних мистических вещах ровным счётом ничего не смыслит! Он готов поднять на уши всех своих армейских приятелей, перевернуть город вверх дном, провести целую спецоперацию по вызволению Птицы откуда угодно, хоть из плена, хоть из секты, хоть из научной лаборатории, но параллельный мир… Здесь Олег, увы, бессилен.       — Отвечает, — отмахивается Разумовский чуть раздражённо, и Волков тихонько выдыхает с явным облегчением, — только вот выходить отказывается!       — Ну… — неуверенно тянет Олег, — может он отдыхает?       — Да я же его всю жизнь знаю! — оскорблено вскидывается Серёжа. — Нет, здесь что-то не так!       Разумовский сосредоточенно хмурится, словно решая сложную дедуктивную задачу, упирается подбородком в сцепленные в замок пальцы, глядит в пустоту отсутствующим взглядом: то ли задумался, то ли слушает демона внутри себя, Олег пока так и не научился различать эти два состояния.       — Ну, Птица! — устало зовёт Серёжа, на сей раз вслух. — Вот видишь! — жалуется он Волкову разводя руками.       В синих глазах море беспокойства, да капля наивной обиды, и Олег всматривается в них, как в распахнутые окна, словно ожидает увидеть, как с той стороны на него внимательно и чуть насмешливо смотрят такие знакомые и родные янтарные.       — Птиц, ну вот чего ты Серёжу расстраиваешь? — мягко журит Волков всё ещё невидимую ему хтонь. — Покажись уже, не капризничай!       Разумовский в ответ глядит на него предельно укоризненно, скептически дёрнув уголком рта, так, как, наверное, мог бы сейчас смотреть и сам Птица:       — Олеж, можно я не буду повторять, что именно он тебе сейчас ответил? — многозначительно вопрошает Серёжа.       — А он что, и такие слова знает? — удивляется Волков с лёгкой ухмылкой: пернатый хоть и любил частенько поязвить, но, как и Серёжа, в пристрастии к низменному арго замечен не был.       Разумовский на это лишь вздыхает:       — Он и не такие знает, — Серёжа измождённо потирает висок. — Нет, так ничего не выйдет, — он разочарованно качает головой и, словно вдруг вспомнив что-то важное, произносит чётко и требовательно: — Птица, ты нужен мне!       Тень в углу приходит в движение, густеет и Птица переступает границу миров.       — Ты ведь не отстанешь? — беззлобно ворчит он.       — Птица! — Разумовский подскакивает со своего места, кидаясь навстречу.       Вид у демона полностью человеческий, растрепанный и непривычно помятый. Серёжа притормаживает в полушаге, всматривается пристально, протягивает руку, осторожно убирает с лица хтони нависшие волосы.       — Ты в крови весь! — испугано шепчет он.       — Это не моя!       Демон ухмыляется беспечно, и Разумовский со вздохом облегчения сжимает его в объятиях.       — Я так волновался!       Олегу видно, как на мгновение глаза Птицы над прижавшимся к нему плечом, расширяются, лицо белеет пуще прежнего, а медовую радужку почти полностью затапливает угольно-чёрный зрачок. Демон судорожно хватает ртом воздух и тут же прикусывает нижнюю губу.       — Да было бы ещё из-за чего! — Птица старается звучать равнодушно, но обнимает в ответ легонечко, нежно, и прикрыв подрагивающие веки, чуть отирается виском о Серёжины волосы.       — Ты не выходил! — напоминает со своего места Олег.       Янтарные глаза тут же вспыхивают тлеющими углями, сверкают раздражённо:       — Может у меня быть личная жизнь?!       Демон фыркает оскорблённо, настолько явно переигрывая с возмущением, что это заставляет Волкова лишь внимательнее всмотреться в его бледное лицо.       — Мы! Мы твоя личная жизнь! — глухо возмущается Разумовский, не отрываясь от Птицы.       Демон тушуется, теряет весь боевой настрой, зарывается ласково подушечками пальцев в рыжую макушку, массирует бережно.       — Ты прав, птенчик. Прости. Я не это хотел сказать, — нашёптывает он успокаивающе. — Я просто устал немного.       Волков наблюдает за Птицей, с заметно притихшим в его объятиях Сергеем, замечает смазанные кровавые разводы на болезненно-бледном лице, сбитые костяшки пальцев. На лежащую рядом упаковку ватных тампонов и антисептик косится после этого с определённым сомнением.       — Серёж, ты тазик с водой и полотенце не принесёшь? — Олег подходит почти неслышно и мягко касается Серёжиного плеча.       Тот отлипает от демона, кивает согласно и поспешно ныряет в коридор.       Стоит Разумовскому скрыться за дверью, как Птица хватается за бок, приглушённо стонет и, тяжело привалившись плечом к стене, чуть сползает по ней, обмякнув и не в силах больше стоять ровно.       — Не твоя, значит? — только и может спросить ошарашенный столь резкой переменой Волков.       — Ну, не только моя, — философски дёргает тёмной бровью Птица.       — В спальню! — коротко командует Олег и идёт за аптечкой.

***

      — А где Птица?       Разумовский стоит на пороге с большой миской воды в руках, шарит по комнате растерянным взглядом.       Волков прикрывает за собой дверь в смежную комнату, снимает с Серёжиной руки полотенце, закидывает себе на плечо и уверенно берётся за пластиковые края белой посудины:       — Серый, там плов в холодильнике, ты разогрей себе пока.       Олег старается говорить буднично и беззаботно, но почти сразу осекается.       — Волч, какой к чёрту плов?! Что с Птицей?       Разумовский звучит неожиданно строго, почти грозно.       Они пару коротких мгновений перетягивают несчастную миску с водой, пока Серёжа буравит Олега жёстким давящим взглядом. Волков помнит его таким ещё с детского дома, маленьким, отчаянно ощерившимся зверёнышем, решительно готовым биться за то малое своё, что у него есть, так что и сейчас не сомневается: ещё миг, и Серёжа кинется вперёд, сметая на своём пути Олега, дверь, самого еле стоящего на ногах Птицу… И Волков почти сдаётся.       — Серёж, гастрит заработать захотел? — вздыхает он заботливо. — Ты ж голодный весь день! Дай мне пару минут, а сам пока поешь, ладно? Всё будет хорошо. Веришь мне?       Олег смотрит мягко, почти просительно, не давит, но использует самый верный, самый надёжный свой аргумент.       Разумовский колеблется, мучительно разрывается между накатившей тревогой за своё, за родное и абсолютным, безоговорочным доверием — все сомнения на лице, во взволнованном взгляде, в ломаной линии бровей, в тонкой полоске нервно сжатых разбитых губ. Бой между чувством и разумом. Трудное решение. Наконец, он коротко кивает, разжимая, казалось бы, намертво задеревеневшие пальцы:       — Позови, сразу, как только…       Серёжа не договаривает. Жуёт нижнюю губу, смотрит на Олега так, словно хочет сказать: «Я верю тебе. Не разочаруй меня», уходит на кухню торопливо, пока не передумал.       Птица сгорбившийся, ссутулившийся, сидит на краю кровати, уронив голову, но лишь услышав шорох открывающейся двери, мгновенно вскидывается, выпрямляется, щурится настороженно на входящего.       Волков со своей ношей протискивается в образовавшуюся щель боком, демон видит его тёмную макушку, знакомую чёрную футболку с принтом, и напряжённые плечи снова опадают с облегчением.       Олег ловко цепляет носком ножку стула, подтаскивает поближе к кровати, водружает на него миску с водой, кидает рядом аптечку, сам садится возле Птицы. Тот сидит, по-прежнему опустив голову, дышит глубоко и слегка затруднённо.       Волков аккуратно, за подбородок, разворачивает лицо Птицы к себе, убирает мешающие волосы, бережно протирает смоченным в воде полотенцем лоб, скулы, губы. Делает всё неторопливо, бережно, словно реставратор, очищающий от грязи драгоценное полотно и боящийся повредить оригинальный слой краски.       Олег стирает с шеи демона тонкую, убегающую под ворот кровавую дорожку, откладывает полотенце, тянется к пуговицам на чёрной рубашке, но Птица слабо ловит его руку:       — Не надо. Дай мне ещё пять минут, и я уйду.       — А что мы скажем Серёже?       Хтонь лишь пожимает плечами:       — Что я спать пошёл.       — Не держи его за идиота! — укоризненно восклицает Олег, и тут же, задумавшись, добавляет: — Тебе будет легче… там?       — Только если буду тянуть силы из Серёжи, — не видит смысла юлить Птица.       — Но ты не будешь.       — Не буду.       — Тогда давай, показывай, что там у тебя.       Птица молчит, хмурится, отводит тяжёлый взгляд, но не сопротивляется, когда Волков, совладав с пуговицами, осторожно тянет с его плеча рубашку, обнажая явно травмированный бок.       — Ого! — не удержавшись, присвистывает Олег. — Чем это тебя так? Ногами?       — Какая тебе разница? — моментально щетинится демон, раздражённо выпутываясь из рукавов.       — Да просто интересно.       Олег пожимает плечами, осторожно примеряется проступающим под синяками и кровоподтёками рёбрам. Прижимается пальцами к наименее поврежденному участку кожи, слегка надавливает.       — Интересно чем меня прибить можно? — Птица резко дёргается, шипит зло и сдавлено. — Лучше всего лопатой по основанию черепа. Доступно и эффективно!       Волков незаслуженную колкость в свой адрес пропускает мимо ушей и лишь слегка укоризненно качает головой.       Демон косится на него зверем из-под насупленных бровей, сверкает настороженным золотом глаз. Весь напряжённый, резкий, ершистый, собравшийся в один плотно сжатый нервный комок. Хтонь и в обычной-то жизни порой та ещё язва и заноза, а сейчас он устал, он раздражён, он избит, ему больно, вот и огрызается. Ничего, такое бывает. Просто способ защититься, скинуть накопившийся стресс. Волков неоднократно наблюдал такую реакцию у своих ребят, да что там, он и сам испытывал подобные ощущения! Это пройдёт. Это нормально. Для людей, во всяком случае.       Олег чуть сдвигает пальцы, настороженно замирает:       — Ну-ка вдохни! — командует он.       Птица нахохлившийся, недовольный, но просьбу выполняет не задумываясь, просто автоматически, и Олег улыбается про себя такой, ставшей уже естественной, доверчивости. Демон делает глубокий основательный вдох, заставляя грудную клетку высоко подняться, и Волков внимательно ощупывает подозрительный участок.       — Знаешь, тебе крупно повезло!       Досталось парню, конечно, крепко, но, к счастью, переломов Олег не нашёл, а со всем остальным они справятся.       Он удовлетворённо кивает, убирает руки от Птицы, и снова тянется за влажным полотенцем, чтобы продолжить обрабатывать раны.       — Без тебя знаю! — неожиданно огрызается Птица. — Думаешь, я и сам не понимаю, что облажался? — добавляет он уже тише и спокойнее.       Волков на это заявление лишь хмурится и качает опущенной головой: ничего подобного он не имел в виду.       — Я этого не говорил!       Он возвращается к своему занятию: деликатно проходится мягкой махровой тканью по рёбрам демона, очищает их от запекшейся крови, рассматривает ссадины и гематомы. Касается легко, осторожно, стараясь причинить как можно меньше боли, настолько бережно и заботливо, что хтонь втягивает невидимые колючки, убирает шипы, прячет агрессию, меняя тон на более располагающий к диалогу.       — Но думал.       Демон роняет фразу без обвинения, просто как известную ему данность и Олег вздыхает, вынужденно подключаясь к обсуждению:       — Да, — неохотно соглашается Волков, потому что, всё же, под «облажался» эти размышления всё равно не подпадают, — думал, что тебе было бы лучше в перьях, — он откладывает полотенце в сторону, снова берёт в руки пузырёк с антисептиком. — Они немного гасят удар и дают хоть какую-то защиту. Если бы ты был в них, то пострадал бы чуть меньше.       Олег прижимает смоченный в антисептике тампон к разбитой брови демона, и тот морщится, то ли от боли, то ли от собственных мыслей:       — Я просто не хотел подставлять нас. Подставлять его, — Птица вздыхает и продолжает неожиданно серьёзно: — Я же всё понимаю, одно дело раньше, когда приходилось появляться перед детьми, подростками… Кто воспримет всерьёз их фантазии о каком-то там чудовище с крыльями? — хтонь хмыкает совершенно по-человечески, с лёгкой горчинкой. — А со взрослыми всё может быть сложнее, даже если это просто пьяные гопники. Лучше уж заработать пару лишних синяков.       Волков слушает внимательно, заинтересованно, но ни на миг не забывает о своих сегодняшних обязанностях медбрата.       — Тогда в чём же твоя ошибка? — искренне не понимает Олег.       Он отодвигает в сторону локоть демона, открывая себе доступ к очередной ссадине, заставляет того чуть развернуться. Птица сейчас задумчив и податлив, словно послушная кукла, позволяет вертеть себя как угодно, лишь изредка вздрагивая, или сдавленно шипя, когда антисептик слишком сильно щиплет и Волков видит эту уступчивость, пользуется ей, чтобы не пропустить ни одной ранки, ни одной царапины, так неуместно выделяющихся на этом, таком хрупком на вид, теле.       — Я ошибся, когда думал, что справлюсь и так. Когда не учёл, что меня могут лишить возможности сопротивляться, заставить терпеть побои, терять силы. Что они могут это именно так сделать.       Птица перечисляет свои промахи последовательно, размеренно, чётко, словно детально анализирует недавно проведённую операцию, и Олег поражается насколько меняется в этот момент выражение лица хтони. Демон выглядит серьёзным, рассудительным и каким-то неожиданно взрослым, зрелым.       Волков даже ловит себя на мысли, что вполне может представить этого парня у себя за спиной во время боя, более того, что он эту самую спину ему бы доверил. Представлять такое совсем не хочется, поэтому Олег встряхивает головой и тянет из аптечки заживляющую мазь.       — Ты не мог этого знать. Никто не мог, — он не успокаивает и не лукавит, просто озвучивает то, что думает. — Ты мог только уйти, исчезнуть и не терпеть это, но ты не стал. Почему?       — Я не мог так рисковать, когда ему приставили нож к горлу. Вот это всё, — Птица красноречиво кивает на свои, обрабатываемые мазью синяки, — быстро пройдёт, а воскрешать я, увы, не умею. Да и как бы? — он нервно дёргает уголком рта. — Я же сразу за ним уйду! А ещё, они держали меня, — добавляет он чуть слышно, после небольшой паузы.       — Ты хочешь сказать, — медленно проговаривает Олег, пытаясь осознать услышанное, — что не можешь исчезнуть, если тебя держат? Но как же Серый?       Память услужливо подбрасывает Волкову яркие картинки, где Птица буквально растворяется в объятиях Разумовского и это никак не вяжется с его догадкой.       — Как минимум это крайне сложно, — подтверждает демон. — А птенчик не в счёт. Это другое.       При упоминании Разумовского, на лице Птицы, наконец, появляется робкий намёк на мягкую улыбку, и Олег считает этот момент вполне удачным, чтобы подвести итог покаянной речи демона.       — Вы живы, вы целы, а это главное, — он продолжает наносить мазь поглаживающими успокаивающими движениями. — Ты всё сделал правильно. Я не смог бы сделать лучше, — уверяет Волков притихшую хтонь.       — А я бы мог, — тихо бросает Птица задумчивым отрешённым тоном, и пальцы Олега напряжённо замирают на его рёбрах. — Я мог просто убить их. Сразу. Всех.       — Но не стал даже потом, — завершает его мысль Волков.       — Не стал, — вздыхает хтонь и поднимает взгляд: — Разочарован?       — Нет, — Олег уверенно мотает чёлкой и замазывает ещё один синяк на теле Птицы.       Демон щурится заинтересованно, любопытно, совсем по-вороньи склоняет голову на бок:       — А о чём тогда думаешь?       Олег ухмыляется чуть лукаво, и отвечает честно:       — Думаю, что ты мужик, Птиц!       Хтонь теряется от необычного комплимента, привычно закусывает нижнюю губу коротким человеческим клыком, давит ползущую в стороны улыбку.       — А до этого ты думал, что спишь с женщиной? — демон прячет смущение за ехидством, подначивает беззлобно. — У меня плохие новости Олежа!       — Остришь, значит жить будешь! — Волков фыркает в ответ смешливо и тут же командует: — Снимай штаны.       — Милый, я сейчас немного не в форме!       По инерции наигранно кокетничает Птица, но тут же устало спотыкается о одновременно строгое и заботливое:       — Ноги показывай, язва!       Олег помогает обессилившему демону избавится от остатков одежды, тут же тянет с кровати тонкий, выполняющий роль покрывала, плед, бережно прикрывая беззащитно обнажённую хтонь. Птица вымотанный, ослабленный, глядит в ответ на это с искренней благодарностью: лишней, ненужной обнажённости он не жалует. Волков знает, своего тела демон не стесняется (хоть и не находит в нём ничего особенного), но без перьев и одежды чувствует себя раздетым дважды, лишённым всякой защиты, а потому, особенно уязвимым. Сейчас же Птицу тревожить не хочется, хочется наоборот, успокоить, укачать, убаюкать.       Олег деликатно поправляет ткань и опускается на колени, чтобы лучше осмотреть ссадины на ногах своего «пациента».       Птица, конечно, «мужик», так что и ноги у него вроде как не женские, но всё равно длинные, стройные. По-хорошему, такими ногами по подиуму ходить, податься в танцы или куда-то там ещё, Волков в этих делах не очень разбирается, просто больно видеть уродливые кровоподтёки на такой красоте.       К счастью, на ногах ссадин оказывается не так много, и Олег управляется с ними довольно быстро, уже привычно промывает, обрабатывает, и лишь на миг замирает перед последним, самым маленьким синяком, еле удерживаясь от того, чтобы не прижаться губами к острой гладкой коленке. Он одёргивает себя за, хоть и вполне невинное, но несвоевременное желание, поднимает глаза на демона.       Птица сидит словно затаив дыхание, нервно комкает в руках край пледа, смотрит на Олега потерянным взглядом.       — Ты чего, Пташ? — Волков поднимается с пола, снова присаживается на кровать рядом с демоном.       — Он перед ними на коленях стоял! Они унижали его! Они хотели…       Хтонь запинается, только глаза широко распахнуты, беспокойные, болезненные.       — Ну тихо, тихо! Всё же обошлось! — успокаивает его Волков.       Он кладёт Птице ладонь на затылок, тянет к себе, заставляя уткнуться в плечо.       — Нет, ты не понимаешь! — Птица совершенно по-детски бодается лбом, бубнит приглушённо: — Он же из-за меня! Он не должен был!       — Просто он любит тебя, — Олег ласково поглаживает демона по голове.       — Что это меняет? — Птица с сомнением шмыгает носом.       — Всё! — уверенно отвечает Волков не терпящим возражения тоном. — Нельзя унизиться, защищая того, кого любишь!       Олег ещё несколько мгновений массирует подушечками пальцев рыжую макушку, потирает сквозь плед, словно согревая, трогательно-худое плечо. Наконец Птица вздыхает и отстраняется.       — Ну как, успокоился? — Олег подбадривающее сжимает в своей ладони тонкие пальцы, улыбается ласково. — Всё хорошо?       — Да, — коротко кивает хтонь.       Демон зябко поводит плечами, одной рукой подтягивает повыше тонкую ткань, сгребает её в горсть у себя на груди. Такой притихший, задумчивый, с робко выглядывающими острыми ключицами, земной до невозможности.       — Мне нужно идти, — добавляет он тихо, и смотрит на Волкова так, словно бы разрешения спрашивает.       А ведь он и правда спрашивает!       Олег переводит взгляд на свою руку, по-прежнему сжимающую кончики бледных подрагивающих пальцев: пока его держат, Птица уйти не может. Правда может вырваться, отнять руку, времени-то ему совсем немного нужно, чтобы раствориться туманным облачком, но демон ждёт чтобы его отпустили добровольно. А может… Чтобы уговорили остаться?       — Зачем? Тебя же Серёжа ждёт. Даже спокойной ночи ему пожелать не хочешь?       — Просто не хочу, чтобы он меня видел таким.       — Да каким таким? — закатывает глаза Волков. — Думаешь для него это в новинку? Да Серый ещё в детдоме меня после всех драк лечил! Чего он, синяков да ссадин не видел? — он задорно фыркает. — И видел, и сам получал! Не переживай, Птиц, считай, ты в норме!       Демон смотрит на него снизу-вверх болезненно, цепляется за Олега затуманенным взглядом с, застывшей в уголках глаз, влагой и тот осекается. Птица бледный, осунувшийся, с мелко дрожащими в чужих руках пальцами, и едва заметными, совсем для него не типичными, бисеринками пота на виске.       — Или нет? — настороженно уточняет Волков. — Пташ? — зовёт он, сильнее стискивая пальцы хтони, не желая отпускать. — Не молчи.       Олег заглядывает в янтарные глаза глубоко-глубоко, словно надеясь разглядеть в них то самое невысказанное, увидеть, понять и Птица сдаётся с тяжёлым выдохом:       — Мне крыло повредили.