Мне рассвет подрезал крылья

      — Чуя, прекрати хмуриться, — Кое не смотрела на собеседника, отдавая все свое внимание нитям на маленьком столе, — то, что ты ведьма, не делает тебя неустойчивым к возрастным сборкам, — она бросила быстрый взгляд на мужчину и тут же вернулась к делу, — К тому же у тебя все на лице написано. И без Всевидящего можно обойтись.       А это уже непрофессионализм для ведьмы по найму. Сидеть с хмурым лицом или же пышащим яростью — удел шарлатанов. Озаки всегда учила, что специалиста выдает выражение его лица, повадки и походка. Бездельник затрясется, если из котла в процессе работы что-то выпрыгнет и будет икать при виде любого горшка. Кое всегда натаскивала его на всякие ужасы и мерзости, чтобы не ударил в грязь лицом перед заказчиками.       В ее представлении сунуть ребенка лицом в болото ради закалки — проявление заботы. И Чуя благодарен за это, хоть и не может сказать, что именно действия сестрицы выработали эту самую «закалку».       — Неужели тебя вывел Порт?       Чуя хмыкнул: — Много чести.       Кое улыбнулась:       — Ты сидишь здесь и дуешься, как ребенок, получивший низкий балл на ненужном и добровольном тесте. Мори не появляется здесь, больше не может, и мне не от кого узнавать новости Порта. Так сложно найти ту подрывницу-ведьмочку или не поделил что-то с новым коллективом?       — Не веришь в то, что пришел погостить?       — Ты? — замерла Озаки, впиваясь взглядом в собеседника и лукаво улыбаясь, — Чуя, ты перестал цепляться за мою юбку, когда тебе исполнилось одиннадцать, — сестрица прикрыла глаза, — Ах, ты был таким милым.       — Ане-сан…       — Помню, однажды, ты заявил, что мои девочки пожрали человека, ха-ха, сказал, что не подойдешь к ним впредь и на шаг.       — Ане-сан!..       По позвоночнику пробежался холодок, впиваясь мелкими иглами в косточки. Неприятными, холодящими. «Мои девочки». Настолько открыто и прямо прозвучали эти слова, будто бы Кое не ведает, что эти твари услышат. Или специально допустила подобное в своей фразе, давая повод явиться? Явиться по душу воспитанника.       — А потом я нашла тебя в их комнате! Буквально на следующий день! — продолжила Озаки, — Они раскрасили тебя и вырядили в платьице. Ты дулся неделю. И уже после этого не подходил к ним месяц, сбегал при виде. Удивительно расставлял приоритеты.       — Ане-сан, хватит! Прошу тебя! Услышат!..       По полу пронесся ветерок:       — Чу-чан, ты не серчай…       Заслышав тонкий девичий голосок, Накахара вздрогнул. Высокие нотки журчали и бились о деревянный настил. По стенам побежали тени. Ряби. Гробовая тишина захватила гостиную, отрезая все звуки жизни: шелест листьев и звон уличных колокольчиков.       — Чу-чан, нам так хотелось сестренку!       Вторил ему другой голос, более низкий. Он скреб стены, шуршал по седзи. Издевательские смешки доносились из всех щелей, плясали паучьими лапками по позвоночнику.       — Чу-чан, тебе и сейчас палетка бордовая к лицу будет!       Седзи с грохотом отъехали в сторону, в проход заглянули с десяток девичьих лиц. Они светились искренним счастьем и азартом, изящные пальчики дам впились в бумагу и стены. Их руки и силой не выдрать — еще немного и расколят древесину.       — Нам было так обидно, когда Чу-чан не зашел поздороваться!       Любой прихожанин храма Кое Озаки скажет, что эти барышни прелестны, как цветы. Аромат, манеры и задор; очаровательные хранительницы, помощницы и служащие. Если бы помещение отапливалось огнем, то любовные письма от прихожан стали бы постоянной и лучшей топкой. Чуя хорошо помнит: каждый раз, когда наведывался в храм, становился свидетелем того, как «цветы» задорно бегают по подушкам комнаты, читая очередные записки и заливаясь невинным смехом.       Смехом. Эти создания не знают и не понимают пылких признаний — лишь подражают. Играют. Веселятся. Подмигнуть очередному человеку, улыбнуться, сыграть на инструменте. Посмотреть, кто больше очарует. Для них это невинное развлечение.       Сложно винить тех, кто заперт здесь и не может покинуть территорию храма. Они и не ведают жизни за стенами, не знают, так ли страшно, что храм Кое Озаки злые языки называют публичным домом из-за их выходок.       Человек видит эти кукольные личики на любой вкус и восхищается их красотой. Но ведьмин взгляд скользит по кривым ухмылкам и впечатляется разнообразием цветов и оттенков.       — Верно! Госпожа!       — Госпожа!       — А можно нам с милашкой Чу-чан посидеть?       Цветы. Не просто комплимент, а суть их формы. Самые настоящие цветы, живущие благодаря магии своей Госпожи. Кто-то в свой тон, а кто-то расписан всеми оттенками. Они горят улыбками жадных до общения дамочек.       — Да! Хочу с милашкой Чу-чан! Нам один прихожанин такое показал, — девушка прикрыла рот рукавом кимоно, нагло хихикая, — Благи человечества!       — Самые настоящие! Старшая сестрица верно говорит! — подхватила другая, качнув белоснежной макушкой, — Пойдем, Чу-чан, пойдем! Покажем, что у нас появилось!       «Сестрица». Пустой звук. Каждое тысячелетие меняются ролями, отыгрывают «старших» и «младших», ссылаясь на литературу и на человеческие шоу. Они растягивают свои улыбочки. Человек видит белоснежную кожу, алые тонкие губы, убранные в изысканные прически волосы. Цветастые кимоно и белые носочки. Тогда как взору ведьмы открывается вид отнюдь не черно-смоляных волос: локоны с переливами тонких цветных красок, изредка перебивающиеся в тон с кожей, которая так же отдает оттенком. Розы. Камелии. Белоснежные или Тигровые Лилии. Цветы со всего мира. Они хихикают, щурят свои глаза-самоцветы, видя, каковы они в отражении только некоторых зеркал. На Чую глядят тонкие прорези темных оттенков, без белка, так привычного человеческому взору. Почти черные. Темно-синие, бордовые и болотные. У самой младшей лишь из-под бурых ресниц глядят океаны оттенка чуть темнее цвета Аделаиды.       И цветные кимоно. И белые носочки. Обязательно.       — Да-да, это такие вещицы прелестные! Ах, ты от зеркала не отойдешь, Чу-чан!       Войти без разрешения Госпожи они не могут, потому скребут подоконник и порог.       — Паразитки, — устало выдохнула Озаки, — добрались до интернета, теперь все дни пропадают у экрана и заказывают всякие побрякушки.       — Это не побрякушки, Госпожа!       — Верно! Как мы без этого жили, Госпожа!       — Пойдем, Чу-чан! Люди такие изобретательные!       По помещению прошлась череда смешков, кто-то покраснел и спрятался от смущения, а кто-то воспрял духом, готовясь выдать все.       — Очень изобретательные.       — Очень…       Озаки затянула последний узел, щелкнула ножницами на конце, отсекая лишнее.       — Неужели явились всем составом, чтобы позвать Накахару развлекаться? Говорите по делу и возвращайтесь к работе. Чуя и так насмотрелся на людские извращения.       Девочки тут же встрепенулись, заулыбались, пока самая «старшая» не взяла слово.       — Та юная леди ушла, Чу-чан. Можешь выходить.       По залу пронёсся смех, информацию тут же подхватили.       — Такая милашка!       — А Чу-чан от нее прячется!       — Некультурно! Мы тебя не таким воспитывали, Чу-чан!       — Неужели я доживу и снова побываю на свадьбе!       — Ты и не была ни разу! Не ври!       — Но я видела! На картинках!       — Не пойдёт Чу-чан под венец с Кумо! Она его съест!       — Кумо не едят ведьм, глупая! Только облепит шелком и высосет кровь.       — А это разве не романтично?       — Мне бы не понравилось! Да и Чу-чану тоже!       — Верно! Чу-чан у нас один, его нельзя, кому попало!       — Чу-чан, приведи же нам свою невесту!       — Или жениха!       — Нет, только не жениха! Я же завидовать буду!       — Но только не Кумо, Чу-чан! Мы посовещались и решили, что лучше с простым оборотнем. Хочешь подберем?       — Они верные, и волк всяко лучше насекомого!       — Ты так и не забыла ту Кумо, что в сорок седьмом угостила тебя несвежей дыней?       — Два часа, — обронил Чуя, постукивая кончиком пальца по циферблату серебряных часов. Значит, ее хватило на два часа караула, — Ане-сан, я останусь у тебя до полуночи.       И снова смешки-колокольчики.       — Чу-чан завел подружку на новой работе.       — И нам не даст посмотреть, как милуются!       Со стороны и правда может показаться, что Цветам недостает общения. Что они не просто так крутятся вокруг прихожан; что искренне дорожат цветными картинками разных эпох; что интересуются чужими жизнями от чистого любопытства. Но Чуя знает — эти демонические твари отдают дань лишь земле, от которой питаются. Только духовным силам храма.       — Ты заходи, Чу-чан! До полуночи еще долго!       — Заходи-заходи! У нас полный набор, Чу-чан, ты не видел такого!       — Только одно слово, Чу-чан, и мы сделаем из тебя такую невесту!       — Жениха!       — Невесту!       — Чу-чан наша сестренка, потому — невеста!       И тут же исчезли ураганом. Тишина. Растворились в стенах, исчезли в досках и залегли в тени. Словно их не было здесь. Даже борозды от когтей исчезли с поверхности седзе. Помещение вновь наполнилось легким шумом ветра и тонким звоном музыки ветра.       — Девочка Кумо? Юная Дзёро-гумо? — нахмурилась Озаки, — Разве они еще остались в Йокогаме?       — Не остались, — подтвердил Чуя, — официально — нет. Последняя Кумо, которую я встречал, была не старше двенадцати. Их распределяли по программам, что-то с этнографическим проектом по сохранению культуры.       Накахара заправил кисэру, покачивая тонкую изящную вещицу между пальцами. Слегка красноватая, бордовая; на вид не изысканней обработанной древесины, лишь при ближнем рассмотрении можно увидеть орнаменты и гамму цветов. Маленький трюк.       — Она не Кумо в первом поколении. Скорее вторая или третья ветвь, но все же Дзёро-гумо, — Накахара слегка коснулся трубки, делая первую затяжку, — И она из мафии.       — Порт обзавелся магической тварью? — Озаки принялась раскладывать материалы по резным шкатулкам, прибирая стол, — Не быстро ли они разогнались с ведьмы до Арахны?       — Скорее всего Порт не знает о ней, — Чуя прикрыл глаза, выдыхая струйку дыма, — Я видел ее: выглядит как человек; ощущается, как человек; двигается… почти как человек.       — Полукровки могут быть нестабильны, — сухо прокомментировала Озаки, — Доложишь Мори или оставишь?       Постукивая пальцами в черных перчатках, Чуя лишь на секунду приоткрыл глаза, уделяя внимание солнечным бликам на полу. И тут же прикрыл. Вопрос не требовал ответа — разумеется не скажет. Кем бы она ни была — в Порту своя. А значит, справляется отлично и преследует свои цели. Какой смысл вмешиваться? Его дело закончить с куклами, а не проверять каждого сотрудника на наличие «волшебных» родственников. Возможно, она просто почувствовала чужака на своей территории и наблюдает. А может и вовсе не знает о своем наследии.       — Это меня не касается, — Чуя открыл глаза, — Пока не убьёт кого-нибудь и Мори не даст распоряжение — не мое дело.       К тому же, может, первой жертвой Дзёро-гумо будет Дазай? В нем есть что-то паучье. Каково же ему будет оказаться в качестве жертвы по другой конец паутины? Подвешенным в кислотном коконе из шелковых нитей.       — В любом случае, — Озаки перевела свой взгляд на блики, что медленно расползались по стенам, — хорошо, что она выжила.       Хорошо. Чуя приподнял уголки губ. Кумо в своей лучшей форме схожи с пауками — большими, здоровыми и голодными. Голод. Вечный голод заставляет их двигаться и поглощать больше крови и плоти. Их век долог, только в конце жизни Кумо могут дать потомство. Их наследие исчисляется тысячами. Но выживают немногие. Жизнь сурова к детям Кумо.       Если только они не решают провести свое время, как люди. Накахара не знал таких, но слышал. По человеческим меркам Кумо — те же самые Арахны, и в своей двуногой форме они пугающи. Что первое поколение, что десятое. Вряд ли их смогут принять. Возможно, только в таком месте, как Порт, они смогут найти покой.       Интересно, как столь юную особу занесло в мир якудза. Может, и правда ген настолько слаб, что не проявляет себя внешне? Это было бы неплохо. В первую очередь, для самой обладательницы наследия.       Без наставника и грамотного образования способности убьют ее. То же умение производить нити будет медленно убивать человека, заполняя шелком легкие и разрывая гортань.       Но что-то дает и свои плюсы. Хорошей слежкой юная Кумо начала развлекаться почти что сразу, шагая след в след за Накахарой, используя свое наследие. Может, трех дней хватило, чтобы слухи дошли и до нее, а может, в Порту бывает не часто. Ее наблюдение не мешало и, в отличие от слежки Дазая, не воспринималось удавкой на шее и прокисшим молоком в желудке. Ее наблюдение скорее походило на изучение. Нейтральное. Как когда смотрят в бинокль за зверьми. Надоедает через минут восемь, но оторваться трудно. * * *       И все-таки, в храме Кое Озаки спокойно. Не так, как бывает людям в их домах, скорее так, как бывает в знакомом месте. Тонкий матрац внизу, небольшая подушка и легкий плед рядом, слишком жарко, чтобы укрываться. В комнате душно, но по полу изредка проносится ветерок, не цепляясь о мебель в пустой комнате. Вставать рано — проклятье, самое настоящее. Зовется «попытка нормализовать свой сон».       Цикады всегда такие громкие?       — В Марселе их не было. Отвык.       В Марселе много чего не было: добротного кофе, ракушек для ритуалов и шабашей. Их больше не проводят — боятся. Ракушки — природное наследие, уже лет десять их не позволено трогать. Кажется, во всей Европе постепенно вводится запрет на использование порошка из них. А что до кофе? Чуе он просто не понравился. Но с этими вещами можно было смириться — город интересный, богатый на энергетику.       Там не было его. И это было самым неприятным. Там не было Поль Верлена.       Накахара садится и тут же немедленно поднимается на ноги. Солнце начнет всходить через час-два, а значит, можно вернуться в Порт и посмотреть на изменения ситуации. Карты должны были достаточно напитаться и отлежаться, пора заканчивать с работой на Порт. Сегодня наверняка появится новая кукла, а с тем приготовлением, что они намудрили с Саяко, поймать ведьму за руку не составит труда.       Небо еще темное. Скоро поднимется и сестрица Кое. Запахнувшись в хаори, что аккуратно лежало рядом с матрацем, Чуя вышел в коридор. Темно и тихо. Обманчиво. Кто-то из Цветов наверняка почувствовал, что седзи в его комнате отъехали в сторону. Чиркнув кремнем, зажег фонарь, так хоть не споткнутся и не кинутся гурьбой, если есть желание побродить вместе.       Их лица иногда появляются во тьме коридора, они смеются, зазывают в гости в свои комнаты, но, получив ответ, предпочитают идти рядом, растягивая что-то шепотом.       — В самом деле? — приподнял Чуя бровь, улыбаясь, — Мизэки, а Ане-сан в курсе?       — Конечно! Чу-чан, Ане-сан сама говорит, что мы можем есть, что пожелаем. И принимать людские дары. Кто ж знал, что сакэ настоятся, помню, как Юнисо готовил его.       — В тот года это была такая гадость.       — Может… это ностальгия? Чу-чан, это ностальгия?       — Хочу, чтобы это была она!       — Тихо, не кричи так.       На улице немного посвежее. Чуя опускает ноги в гэта, когда вслед за шуршанием появляется очередное спокойное лицо. Блаженно прикрыв глаза и растянув улыбку, держа стан «старшей», девушка кивает:       — Не спится, Чу-чан?       Накахара кивает головой, предлагая пройтись вместе. Кто-то из девочек уже потерял интерес к беседе, растворяясь в лунном свете.       — Они сказали тебе?       — Что именно? О том, что накидались при группе на экскурсии? Или как назаказывали тонны краски и случайно разлили ее на кухне?       Спутница рассмеялась:       — А то, что они получили нагоняй и, решив исправиться, принялись стаскивать оставшиеся банки, но в итоге случайно опрокинули их друг на друга, рассказали?       — Теперь понимаю, почему Ане-сан, — рассмеялся Чуя, — не в восторге от игры в «старших и младших».       — Их выходки скорее нелепы.       — А твои были гениальны?       — Разумеется, — дамочка гордо вздернула подбородок, нехарактерным для роли жестом, — Через пятьдесят лет моя очередь, хочешь расскажу, что придумала? — и тут же сочувственно спросила, — Сколько тебе будет годиков, Чу-чан? Не хотела бы, чтобы тебя хватил инсульт от неожиданности.       — Сколько, по-твоему, мне будет?       — Лет восемьдесят? Девяносто? — «старшая» щелкнула спутника по носу, — Не дуйся, Чу-чан. Ты похож на человека. Почем мне знать, хочешь ли ты прожить век с ними или отправиться на поиски бессмертия?       Как будто бы это так просто. В мире «Цветов» бессмертие — это выбор. И отнюдь не с философской точки зрения.       Однажды, Чуя подумает об этом. Позже. Потом. Главное, найти.       — Не прерывай обход, Чу-чан, — разговор прервался так же резко, как та остановилась, — И посмотри дальше, чем хотел смотреть изначально.       Да так и исчезла. Будто бы и вовсе не веселилась до этого.       Фонарь покачивался, пока Накахара, следуя совету, направил взгляд вглубь ночи, дальше за пределы территории храма. Устало прикрыл глаза. Такой шанс сделать вид, что он ничего не видел. Такой шанс закрыть глаза.       И Чуя правда возвращается в храм. Только не в комнату, а на кухню.       — Хана, — зовет Накахара, тихо открывая дверцы шкафчиков, — мне нужны помидоры, немного яичного белка, соевый соус и все специи и пряности, что есть. Акине, добудешь пару бутылок? И каких-нибудь сушеных тварей из кладовки. И мармелад. Фруктовый.       На кухне смех идет шепотом, вместе с «Чу-чан собрался что-то варить, кто скривится при пробе — пригубит целую банку». Под руку не лезли, лишь изредка снимали пробу и просились помочь со специями. Готовую смесь процедить и остудить до температуры чуть теплее комнатной.       Гэта стучит по дороге, когда Чуя выходит за территорию храма. Руки греют полные бутылки редкостной гадости. «Редкостной гадости» для него — слишком пряно. Вглядываясь во тьму, он откупоривает одну и делает два щедрых глотка, не морщась. Демонстрация отсутствия яда. Вытирает рот ладонью, ставит две бутылки на землю, разворачивается и идет обратно.       Это не помощь. Не поддержка. Скорее конфетка для ребенка на утреннике. Только Накахара оставил смесь не милой четырехлетке с косичками, а Дзёро-гумо, которая снова затаилась среди построек, наблюдая. Даже не смутилась, когда на нее смотрели, лишь насторожилась. Сейчас Чуя смог разобраться — девушка еще совсем юная, а ген хоть и маленький, но ощутимый. Не первое поколение, но точно не пятое. Значит, с зельем Накахара угадал. У Кумо в своей форме вкусы специфичны. Кто бы что ни кричал, а исследования и сами Кумо говорят, что они в своих кругах с удовольствием знакомят детенышей с кровью. Для нормального развития она необходима. Чья будет кровь не так важно, главное восстановить баланс кое-каких витаминов.       Второе, третье, пятое и последующие поколения, как и смежные ветви, не теряют своих пристрастий в еде. Им тоже необходимы некоторые вещества в юном возрасте. К счастью, такие можно изготовить из простых продуктов, если знать рецептуру. Единственная загвоздка — это повар, не каждый сможет напитать это месиво. Да и снять пробу — гадость редкостная. Отравление обеспечено.       В отличие от человеческого желудка, Кумо напиток покажется вкусным. Да и польза от него имеется, что-то вроде натуральных соков для людей. Маленькая пометочка, что ведьма в курсе о наблюдении и знает наследие сталкера.       Утром бутылок не было. Никто не поджидал.