Тетради и пыльные склянки

      Когда-то все бывает впервые. Какому-то событию мы будем рады: сердце зайдется в радостной ноте, щеки озарятся блеклым румянцем, а голос будет искриться счастьем. Такого все ждут больше всего. И это очевидно, кто не будет томиться в ожидании приятного момента? Кому не будет приятна трепетная дрожь ладоней и пульс, что никак не хочет вернуться в свое прежнее состояние? Кончики пальцев подрагивают, с ними ничего не сделать, поэтому остается только прятать реакцию тела в сжатых кулаках.       Только вот у каждой медали есть обратная сторона, которую игнорируют. Кажется, что тебя это не коснется и пронесется мимо коротким всплеском морской волны, оставит лишь едва ощутимый влажный след. Каждый, кто думал о таком, всегда попадает в обратную свои ожиданиям ситуацию. Теперь его сердце заходится не в приятном ощущении, оно пытается пробить железные пруты тревоги. И это кажется совершенно невозможным.       И все-таки эмоции схожи в обоих случаях, только источник их возбуждения разный. И каждый раз для Уильяма был чем-то неприятным, вязкая пелена предчувствия окутывала его взор, мешала воспринимать поток чувств адекватно. Проясняется в один момент, но уже в следующую минуту становится гуще прежнего, окончательно путая мужчину. Ему всегда кажется, что даже самый радостный момент прячет за собой пышный букет, содержащий в себе только шипы.       Страх прочувствовать всю их остроту заставлял вести себя сдержанно, не показывать свой реальный мир. Время всегда будет помнить каждую твою слабость, чтобы в самый неожиданный момент надавить на больное место. Уильям уверен в этом на все сто процентов. Жизненный опыт, пусть и короткий, зато ценный и объемный, показывал, что время не щадит никого: ни богачей, ни гениев, ни главных добродетелей.       Именно поэтому Мориарти любил запираться в своей комнате, выливать весь свой поток счастья или страданий на мягкую подушку: бить ее со всей силы раскрытой ладонью от плещущейся радости или кулаком от гневного негодования, кричать открыто или просто имитировать, закрывать пылающее лицо руками. Если никто, кроме него этого не видит, то можно выдохнуть. Ведь это никогда не пойдет против него. Все останется здесь, за закрытыми дверями.       Даже самым близким он не хотел открывать ту «ужасную» частичку себя. Ту, что умеет видеть все краски, а не делать вид, что знает лишь оттенки серого, приукрашенные красным. Исключение в виде такого броского цвета он делал лишь для Шерлока. Открывал по одному оттенку каждый раз, только вот не заметил, что с красного давно уже перешел на фиолетовый, и цвета уже заканчивались. Дал юному творцу полную палитру, а тот и не против: изображает свой шедевр и открывает новые и новые его стороны, понимает, что замысел произведения становится все более идеальным, но все также раскрытым лишь на сотую его часть.       И Уильяму нравится слышать то, как Холмс называет его своим шедевром, нравится знать, что кто-то понял тебя всего полностью и не отверг. Принял со всем, что накопилось за годы душевных разочарований. И Уильям готов часами думать о гениальности «своего автора», готов воспевать его и сделать из него свое творение, но трепетом принимает свою роль и не пытается воплотить ее в своем объекте восхищения. Знает, что порой достаточно лишь пары слов, и человек расцветет, словно полная луна.       Рядом с ним он чувствует себя любимым и нужным как никогда раньше. Даже братья не давали ему такого тепла, такого приятного и вязкого чувства, как патока в груди. Только он и только он вечно крутится на языке мягкой нотой, только он обжигает своими касаниями, даже если находится в другой стране, только он не выходит из его головы. Это чувство, эта ситуация и этот момент не ограничиваются временем, они застывают рядом с ним и не исчезают, копятся вокруг него и раскрашивают бледный холст жизни.       И именно ему он раскрывает всю свою боль сейчас, это в его плечо он рыдает, не скрывая ничего. Слова крутятся на языке, их первый звук вылетает из горла, но тут же тонет в новых всхлипах, вырывается наружу горячими слезами. Больно, но не так страшно, когда он рядом. Знает, что даже это превратят в новый прекрасный отлив утреннего неба, смешанного с глубоким синим. От этого хочется разрыдаться еще сильнее, он уже не знает от чего, окончательно путается в своих мыслях, но с каждым новым всплеском становится легче.       Дыхание скачет, кончик носа жжется, а глаза покалывает. Он ничего не видит перед собой, слезы так и льются маленьким ручейком. Бессильно отрывается от чужой мокрой белой рубашки, приподнимает голову и пытается направить взгляд туда, где должен разливаться чужой океан. Спокойный, мерный, но таящий в себе невероятное буйство. Только так он может выйти из своей трагедии, только так он сможет смириться со всеми переменами в жизни.       Сможет принять тот факт, что дети выросли, их больше не будет рядом. Все силы, все время, что он потратил на них, оказались разбиты сейчас. Остается лишь гулкая привязанность, желание оставить хотя бы на еще один год. Хочется увидеть их полное взросление, их будущее, не думать о том, что в тяжелый для них момент никого не окажется рядом.       Уильям всегда был ближе к этим детям, чем их родители. Он помогал им идти на контакт со сверстниками, приседая, чтобы оказаться на одном уровне с ними и удостовериться в том, что до них дойдет каждое его слово; видел их впервые горящие глаза, когда те все-таки находили свое главное пристрастие; видел их первые влюбленности, неловкие, но невинные; оказывался рядом, когда дома никто не обращал внимание на подавленность ребенка.       Сейчас ему приходилось задирать голову, чтобы быть на одном уровне с ними, поэтому теперь приседали ученики, чтобы помочь. Огромный труд учителя не прошел зря, дети впитали в себя все, что было действительно важно для жизни. Они выросли, у всех появились свои мечты и стремления, каждый уже был готов вырваться из гнезда, что им так бережно создал и все время поддерживал Уильям.        Только вот Мориарти не был готов, но и не мог мешать этому. Смотрел со стороны и глотал слезы, чтобы уйти раньше, чем закончится «праздник» и оказаться здесь, чтобы не захлебнуться в потоке собственных чувств. Пришел к своему маяку, держась за его свет среди всех штормовых волн. И Шерлок сразу же понял, когда нужно оказаться ведущим, кинулся вслед за Уильямом, когда тот спешно вышел из большой залы, прижимая ладони к глазам.       Не старался поравняться с ним, просто шел за ним и ждал, когда блондин уйдет в то место, где ничего не будет сдерживать его. Видимо, ватные ноги математика отказались вести своего владельца на третий этаж, поэтому он устремился в прохладное место под лестницей. Несмотря на то, что уже был конец мая и стояла теплая погода, под лестницей все также складывалось впечатление, что ты заходишь в морозильную камеру.       Из последних сил Уильям ускорил свой ход и прижался спиной к стене, закрывая рот ладонями. Сдавленные хрипы все же были слышны, но иного выхода не было. Либо он разрыдается при всех посреди празднования, либо подавит все возможные шумы и останется наедине с собой хотя бы на какое-то время. Просто, чтобы перевести свои чувства в другое русло.       Только вот «просто» не получается, сразу же чувствует чужое тепло и все рычаги срываются. Горячий воск льется из глаз, плавится под мягким пламенем рук Шерлока. Он из делает из него бесформенную массу, что быстро расплывается в руках, чтобы снова восстановить из быстро застывающего материала Уильяма. Мориарти покорно принимает это, позволяя себе растекаться дальше.       Когда он снова может дышать полной грудью, когда он видит перед собой не только синеву напротив, Шерлок позволяет себе немного отодвинуть мужчину от себя, чтобы поправить мокрую часть рубашки. После мягко улыбается, поглаживая блондина по макушке. Сразу идти обратно он не собирался, нужно подождать какое-то время, ведь слезы все еще бегут из драгоценных глаз.       Тишина перестала забивать голову, Уильям услышал то, как из зала доносились звуки музыки и редкие радостные крики. Он выпустил едва заметную улыбку, как бы ему не было грустно, но дети сейчас радовались своему выпуску. Они заслужили отдых перед всеми сложностями взрослой жизни, также, как и Мориарти заслужил отдых от лишних мыслей.       Громкие визги и топот прекратились, зазвучала еле слышимая тонкая мелодия. Кто-то вышел из праздной залы, громко хлопнув дверью, всегда такие бедняки находятся и с этим ничего не сделаешь. Только вот Уильям хотел привести в пример себя и Шерлока, как обнаружил, что Холмс выставил одну руку вперед, приглашая. Математик встал в неловком ступоре, утирая очередную слезу, но все же внял чужому желанию, аккуратно обнимая. Расположил свою голову в изгибе бледной шеи, устало прикрывая глаза.       Здесь нашлось еще одно их место, о котором будут помнить лишь желтоватые тени, время, летящее слишком быстро и тот самый ученик, решивший, что покурить под лестницей — хорошая идея. Шерлок незаметно отнял свою ладонь с чужой талии, быстро показывая парню, что сейчас лучше уйти, хотя та музыка уже давно затихла, но танцу это никак не мешало.