Крути.

      В кругу лица кажутся незнакомыми, приносящими дискомфорт, от которого сушит горло. Ники поправляет воротник и садится, облокотившись о кожаную подушку кресла. Ему сложно дышать, зная, что вокруг ядовитое напряжение. А все взгляды, эта смесь тусклых оттенков направлена на него. Пальцы обхватывают прохладный стаканчик с ликёром? Он уже не различает вкусы, ощущая голый спирт. Глотает, как воду, и пытается отдышаться, а Хисын смотрит разочарованно, укладывая голову на плечо Юджин.       — О, именинник! По-моему, мы ещё не успели поздравить как следует, — Ники едко улыбается и смотрит на Сону, у которого от выпитого краснеют щёки, напоминая нежные лепестки незрелых роз. Хочется коснутся их губами, отпечатать свой след. Но за него это делает Чхэвон, цепляя на мягкость тонкий слой розоватого блеска. Ники кривится и смотрит на горлышко пустой бутылки.       — Давайте без криков, — успокаивает Хисын, и Нишимура благодарен ему. Расслабляется, потому что позволяют, и делает ещё пару глотков. А ведь все делают вид, что так и нужно, глупо улыбаются и говорят между собой.       — Именинник, крути, — Ники раздражают привилегии и первые очереди, но он всё равно тянется к бутылке и цепляет её за горло.       Первая попытка он сам, вторая — Ынчэ. Ладони потеют, парень знает, что они давно уже не играют по-детски, прячут своё ребячество и говорят всю ту жуть, что приходит в голову. Но сейчас там пусто, и он растерянно смотрит на подругу, пытаясь связать хоть пару предложений.       — Правда или действие? — девушка паникует, но прячется за своей же маской, сжимая ладони в кулаки до полумесяцев на нежной коже.       — Действие, — и Ники теряется, разглядывая комнату, словно уцепится за какую-нибудь подсказку.       — Возьми соус тэрияки, облей им грудь Чхэвон и слижи его, — выдыхает, словно выполняет свою миссию, и расслабляется.       Чужие голоса мешается, но его взгляд направлен только на Сону, что с изумлением наблюдает за действиями девушки. А Хон действует медленно, завораживающе, будто понимает намерения Ники. Расстёгивает топ Ким, по пуговице и оставляет её в бюстгальтере с небольшим пушапом. Нишимуре неинтересно это представление, но приходится опускать глаза на лёгкие движения языком по молочной груди и смотреть на румяное лицо Чхэвон. А Сону грызётся, отворачиваясь и делая поспешные глотки из своего стакана. Ники понимает, чувствует эту ревность и ощущает подобное, но в разы сильнее и неприятнее.       — Да всё, достаточно, ты увлеклась! — смеётся Чхэвон и отпихивает от себя весёлую подругу, по подбородку которой скатывалась капля янтарного соуса.       Ынчэ крутит, неинтересно, когда горлышко указывает на людей, не учащихся в этом спектакле. Исподтишка наблюдает за действиями и слушает банальные ответы. Подробный рассказ первого секса на кухне — Ники плевать. Поцелуи с языком и обнажёнка — всё равно. Интерес нарастает к середине, когда зеленоватая бутылка останавливается на нём. А крутившей была Ким Чхэвон. Их взгляды взаимно враждебные, напряжённые, но на личных границах.       — Правда или же действие, Ни-ки? — говорит игриво, напоминая заведённую тигрицу, ходящую по пустому вольеру. Её эмоции изящные, а мимика скупа.       — М, правда, спроси что-нибудь умного, удиви меня, — огрызается, вызывая бурю в кругу и ухмылку на пухлых губах.       — Что лучше делаешь: сосёшь или целуешься? — невинно сжимает губы в трубочку, совсем без стыда смотрит в кофейные глаза сквозь цветные прожекторы.       — А ты у парня своего спроси, раз так интересно, — отвечает, получая несильный толчок в плечо и смотрит лишь в одни глаза, что разочарованно блестят в ответ. Помнит ведь, но хочет забыть. А как же быть Ники, когда перед глазами раздвинутые ноги и влажный член, а сверху поблескивающие губы. И это не было чем-то серьёзным, шалость, что отпечаталась в памяти обоих, как чёрное и белое пятна.       — Боже, избавь от подробностей, — не сдаётся, по крайней мере, делает устойчивый вид и жмётся к полу. Точно растерянная.       — Дура, сама попросила, — Чхэвон хмурит брови и показывает безобидный средний палец на оскорбляющее высказывание.       — Так-так хватит! Нишимура, крути, — и крутит, ловя кончиком недовольное лицо Хисына. Всё кричат поддерживающе, намекая на серьёзные точные задания от Ники.       — Правда или же действие? — приподнимает густую бровь и ждёт, тарабаня длинными пальцами по липкому от разлитого алкоголя полу.       — Вот сволочи, — сдаётся и смотрит на сидящую рядом Юджин с растерянностью. — Действие.       — Накрась губы той же помадой, что и у «мамы», и целуй её с языком на протяжении двадцати секунд, — Юджин смеётся и тихо радуется сложенным обстоятельствам. Её рука шастает по маленькой сумке. Глаза направлены на пухловатые губы Хисына, пока она сосредоточенно красит их, стараясь не выходить за контур, но темнота не позволяет.       Оба наслаждаются близостью, пока другие увлечённо со смехом отсчитывают паршивые двадцать секунд. А Ники сволочь, что мог и задать минуту, чтобы «родители» наконец-то в поцелуи признались друг другу. Потому что этих двадцати секунд мало. Языки касаются друг друга, словно в смущении, и они не успевают убрать напряжение, как произносится «один».       Опять круги, что не затягивают интересом. Ники мнёт стаканчик и с интересом наблюдает, как напрягается Сону с каждым «крути». Его отвлекает только женское «Чхэвон, малышка, лезь к нему на колени и подари волшебный поцелуй, позволяя трогать там, где он захочет». Тогда пробирает до дрожи, Ники прикрывает глаза и откидывает голову на мягкую обшивку кресла. Его дыхание судорожное, нет желания смотреть на эти лобзания. Тёплая ладонь Ынчэ в поддержке обхватывает его и гладит. Она понимает, как ему плохо, и подсаживается ближе. Берёт за щёку и направляет его глаза на свои.       — Отвлекись, — он и отвлёкся, без позволения целуя в хмельные губы. А Ынчэ подставляет себя, не давая особого выбора. Кладёт руки на дрожащие плечи и всё ещё знает, что глаза парня направлены на Сону, что блестит стеклянным взором.       Что-то не то, когда Ники ухмыляется в поцелуй и смотрит грубо на парня, что держит свою пассию под бёдра. Они говорят без слов, эмоциями, словно могут передать что-то толковое. А Сону не дурак, всегда притворяется, что не замечает чужую влюблённость, а сейчас ощущает её тяжёлым напором на своей туше.       — Воу, воу, воу! Вы что творите?       Ники игнорирует, не обращает внимание на шум и с раздражением вгрызается в мягкие губы девушки, на что та лишь выдыхает. А Сону паникует, обхватывает Ким за талию и жмёт ближе к себе. Ники так не может, ему не нравится женское тело, чтобы опускать на него руки. Это борьба чувств, что сейчас на окраине срыва. Нишимура продолжает целовать даже когда Сону с дрожью в руках сталкивает со своих колен лёгкую Чхэвон. Цирк — именно его устраивает Ники, показывает своё безразличие и наконец-то отстраняется, борясь с рвотными позывами, запивая их мешаниной из стаканчиков.       — Что это было? — одними губами шепчет Сону, и Ники меланхолично пожимает плечами. Ревность, это была взаимная дотошная ревность.       — Нишимура, я тебя ненавижу, придурок, — Ынчэ слабо улыбается и падает головой ему на колени. — Прости.       Не доходит, пока очередь крутить бутылку не касается Хон. Она продолжает лежать на коленях, пока горлышко не указывает на парня. Его бьёт в конвульсиях, ладони потеют до солоноватых капель, скатывающихся к локтям. Даже мысли читать не нужно — понятно, и парень не противостоит, быстро мирится и просит действие. Правда, в их время ничего не стоит, чтобы выбирать её. За все круги лишь единицы, что боятся жестокости действий, выбирают словесные ответы.       — Выбери любого парня и усади его на стол, его шея — твой холст для засосов, — видит ревностный взгляд, и это его забавит. Делает вид, что выбирает, когда его единый ответ стеклянно наблюдает за напряжением.       — Сону, детка, поднимайся, — его за ладонь держит Чхэвон, но парень зачарованно вытягивает руку из хвата. Что с ним? Но Ники забавится.       — Только не трахни мне его, — сквозь музыку кричит девушка, наблюдая, как бёдра её Сону хватают сильные руки.       — Жадничаешь? — усмехается, наклоняясь к покрытой мурашками шее.       — Пошёл к чёрту, — Чхэвон поднимается, даже когда её держат за локоть и пытаются остановить. Ей душно находиться в комнате, где холостом для страстных утех служит её парень.       Ники жмётся к пульсирующей жилке на шее, оставляя там поцелуй. Он не торопится, зная, что время принадлежит ему, а за всем этим представлением наблюдают двадцать, не меньше, пар глаз.       — Зачем ты это делаешь? — первый вопрос задаёт Ники, вгрызаясь в мягкую плоть; его руки, хозяева этого тела, пробираются под свободную футболку.       — У меня к тебе тот же вопрос, — выдыхает, касаясь тёплым воздухом мочки покрасневшего уха. Чувствует, как кровь собирается в одном месте, а сосуды лопаются под напором вакуума.       — Тебе это нравится, но ты строишь из себя жертву, Сону. Молчишь? Я прав, — кусает, больно, едва ли до алой крови. Ким мирится со своим наказанием — заслужил.       Заслужил, потому что путает всех, не только себя. Мучает парня, зная его чувства, и отдаёт любовь девушке, что притянула его за свою симпатию. Любит ли он её? Да. Ему нравится проводить с ней время, целовать мягкие губы и поддаваться ласкам. Но так же нравится больное, безумное внимание Нишимуры. Он мазохист собственных чувств.       — Выведи букву своего имени, ты же хочешь позлить её, она прекрасно знает о твоих чувствах, — шепчет Сону и запрокидывает голову назад, цепляя ногами за бёдра парня и двигая ближе к себе.       — Дьявол, — едва рычит и торопливо всасывает кожу, по порядку, выстраивая букву «N».       Она красуется там, бардовая, нагретая тёплыми губами буква. Сону щиплется и спрыгивает со стола. Наклоняет голову, проводя пальцами по меткам. В его глазах огонь, что не понимает Ники, он пугается этой личности, которая сейчас выходит за рамки.       — Поговоришь со мной? — хватает за плечо, но его отталкивают и следуют на место. Ники выдыхает и ищет глазами поддержку, что стоит уже рядом с полупустым стаканчиком виски.       — Не пожалей, — говорит Ынчэ и отходит, занимая место на кресле.       Эта игра на эмоции, что получают пьяные в невменяемое состояние студенты. Веселятся, когда другие с отвращением выполняют задания и вострят слух на новые сплетни. Ники отсаживается, но так же продолжает быть игроком. Бутылка рисует круги, останавливается и выбирает жертву. В девушку с каре Ники вглядывается и узнаёт Чхэвон, что отречённо сидит у подлокотника, ревностно смотря на шею Сону. Она главный экспонат сегодняшней вечеринки. Предмет обсуждения и осуждения, а парню всё равно: он сосредоточен на игре и стакане в свободной руке.       — Правда или действие? — голос Юджин пропитый и ленивый, она откашливается и облокачивается на Хисына, как на спасательный матрас.       — Действие, — видно, напугана, потому что, когда пришла, то видела кровь на маленьком столике, оставшуюся от опасного прокола крыла носа. Видела разбитую бутылку у входа и кухонные ножи в середине круга.       А Ники питается экстримом, смотрит на этот абсурд и дует губы, словно наивный ребёнок. Ведь он загадал однокурснику разрезать на себе боксёры, а тот из-за пошатываний исполосовал себе бок, игнорируя кровь. Его желанием было нырнуть девчонке с одного потока в чужие трусы и коснуться члена.       — Снимай топ и всё под ним, заставь Сонхуна коснуться языком своих сосков, — Ники свистит вместе с голодной толпой, но не смотрит на Ким, что на грани истерики. Ему интересно другое — то, как реагирует Сону. А тому ведь не нравится, он молчит и поджимает губы. Ревнует её, но игнорируя выходящие за рамки морали действия.       — Какого чёрта? Что за хуйню вы творите? — по щекам текут слёзы, которые не видно из-за цветных огоньков на тёмном поле.       — Выполняй.       — Сону, я…       — Выполняй, ты должна, — грубо, и девушка безнадёжно расстегивает пуговицы.       Оголяет небольшую грудь и мнётся под чужими взглядами, а от Сону ощущает неприязнь. Что-то пошатнулось, надломилось в их отношениях сегодня. День становится пиковым и невыносимым, потому что всё тонет в крайностях. А Ники дальше не видит, ему не интересно разглядывать происходящую ахинею.       Сону поднимается, так тихо, вжимая пятки кед в пол, и выходит из холла. И Ники находит его в ванной своей комнаты, стоящим напротив натёртого до блеска зеркала. Глаза парня уставшие, мечутся по собственному отражению. Пальцы трут щёку и спускаются на зудящие пятна. Хмурит брови и откидывает голову, хрустя шеей — затекла.       — И что ты тут делаешь? — Сону смотрит в зеркало; он заметил его сразу, но молчал, настраивая себя.       — Это ванная в моей комнате, забыл уже? — складывает руки на груди и прижимается спиной к холодному косяку.       — Хватит напоминать об этом, — видно, что слова даются с болью и дрожью в руках. Каждый раз Сону чувствует вину, когда Ники даже поверхностно напоминает о их несостоявшемся петтинге, что разогнал обоих по углам. Нравится мучать его, потому что мучает в ответ.       — Не могу, ты же знаешь, Сону, — Ники близко в метре от него, а через секунду — уже в сантиметрах. Смотрит сверху вниз, поджимая пухлые губы, на которые хочется пустить свои.       — Не подходи ко мне, пожалуйста, прошу тебя, Рики, — качает головой и кладёт ладони на блеклую щёку, поглаживая эту лихорадную мягкость.       Сону блефует, когда пятится назад и больно упирается бёдрами в мраморную раковину. Он движется к комоду, прижимаясь к оббитым углам. Строит из себя жертву, чтобы не чувствовать вину за свои проступки. А Ники глотает воздух, потому что сказать ничего не может, знает о желании Сону прорвать словарный устой.       — Не трогай меня, ты не понимаешь? Там Чхэвон, тебя не останавливает это? Чего ты ждёшь, блять, Ники, не веди себя, как чёртов избалованный ребёнок. У меня есть девушка, отношения, которыми я дорожу. А ты каждый, сука, раз цепляешься за что-нибудь, чтобы напомнить о том, как мы с тобой чуть не трахнулись. Ты сам себя мучаешь, ладно, наплевать на меня, но сам-то… Ты довел её, вы с ней хорошо общались, а сейчас что не встреча ты пытаешься задеть её. Это низко, будь человеком и прими поражение, — съедает изнутри, как чёрствый кусок мякоти. Он говорит несуразицу, околесицу человека в полном бреду. Ники не понимает его, но слушает, видя ценность каждого слова.       — Ты позволяешь себя трогать. Не убираешь мои руки, противоречишь своим словам. Если бы дорожил, то ударил бы меня, например, за то, что я себе позволяю. И если бы тебя действительно не волновало, ты бы не реагировал на эту провокацию, — видит под веком стеклянную слезу и впитывает её сухим пальцем, аккуратно, будто навредит простым касанием. — Это было год назад, ты опять же не оттолкнул меня, не сказал, что это ошибка. Сону, ты себя хоть понимаешь? Тебе нравится путать себя и других? И какое к херу поражение. Если кто проиграл, то только ты, а мы ещё боремся уже за своё благосостояние. Тебе так свойственно меняться… где мой нежный Сону, детка, кто ты? — поднимает подбородок, когда по нему не спеша ведут длинным пальцем.       — Его и не было, — Ким смеётся, но слёзы неторопливо скатываются по розоватым щекам.       Его режет изнутри остриём ножа, что он сам наточил. Чувствует кровотечение и то, как сосуды рвутся от нахлынувших нервов.       — Почему ты ей позволил снять топ и просто ушёл? — Ники задаёт в лоб и ведёт носом по влажной щеке, почти доходит до уха, где слух запредельно напряжён.       — Я… я не знаю, — опрокидывает голову назад и жмётся затылком к холодному стеклу. — Я её люблю.       — Любишь, — насмешливо подтверждает и кусает за мочку уха, оттягивая её и опаляя горячим дыханием. — Я вот тебя тоже люблю, знаешь же? Знаешь же, что меня лихорадит уже от этих чувств, знаешь, как я извожу себя, видел, как я глотаю бесполезные таблетки, тебе нравится наблюдать за этим? — сдавливает зубами так сильно, что парень скулит, напрягая мышцы. — Представляешь, а проснулся я в свой день рождения — день, когда нужно сполна наслаждаться жизнью — с желанием вскрыть вены и никого не видеть, — Сону пугается, а его слёзы кажутся безграничными, горящими и болезненным.       Разум отказывается складывать моменты, в которых нет этого парня. Но в голове собирается картина изуродованного молодого тела. Были бы руки по локоть в крови, бездонные неживые глаза и замершие слёзы в них. И упакованные навечно чувства, которые терзали и при жизни. Сону чувствует, как к горлу поступает тошнота, а в груди давит. Он сволочь… конченная сволочь, что позволяет себе мелкие потехи, так неосознанно. Бросает в жар, как на окраине пожара, что не спеша гложет языками пламя кожу. Ким жмёт к себе парня, словно тот уже на готове упасть, и понимает, как ему его не хватало. Липнет к этому телу, стягивая ткань рубашки на спине и обхватывая бёдра ногами. Слёзы текут без остановки, прорубая моральный устой и осознание, от которого теперь не скрыться. Его трясёт от чёткого и тяжёлого сердцебиения Ники, да и собственное ни чуть слабее от страха того, что он чуть не потерял. В ванную не пробирается музыка, давая слышать всё до малейшего вздоха и каждого всхлипа потерянного в пучине эмоций Сону. Их будто разделили на несколько лет, но нет, они всегда были рядом и всегда были друзьями с малейшими привилегиями, которые разрушил Ким. Как вообще так получилось, что всё, что выстраивал Нишимура, сломалось от одной фразы «мы встречаемся» и искренней улыбки? А потом-то видел сочувственные взгляды, только вот накручивал себе — «это показалось». Ники знает, ему не повезло, не получится внушить то, что Чхэвон изменит Сону. Она не такая, она серьёзная, дотошно серьёзная. Она любит Сону и дорожит каждой секундой с ним, а вот Ким актёр сгоревшего театра, что примеряет на себя маски. Не плохой и не хороший герой, лавирующий от собственных поступков.       Нишимура сдаётся, целует опухшие мягкие щёки, оставляя ожоги от своих сухих губ. Он долго держался, хотел помучить, а сейчас нервы — они натянуты и рвутся. И Сону сломался от собственной запутанности, разошёлся на мелкие осколки, подставляя нетронутые участки кожи под палящие касания.       — Я… Ники, ты мне так дорог, а я, прости это, я не знаю, что движет мной в эти моменты, — Нишимура понимающе кивает и кладёт палец на его губы, запрещая продолжать дальше. Бессмысленно, потому что только сейчас ударяет алкоголь, отключая чувства.       Вес Сону кажется неощутимым, его вечные диеты, отсутствие регулярного занятия спорта дают о себе знать. Держит его под мягкие бёдра и несёт на свою кровать. Как тогда, он лежит перед ним, закрывая глаза от смущения, только в этот раз руки вытягиваются в протесте. А Нишимура всё равно, он раздвигает его ноги и ставит между ними колено, склонившись как над своей жертвой. Слёз уже нет, они без следа исчезли на бледном лице. Но Ники уверен: ещё пара минут, и они будут напоминать о том, что парень творит безрассудство. Ведь Сону хоть как-то пытается оттолкнуть, но слабо, потом что сам увлечён. Впрочем, до боли напоминает прошлый раз. Только тогда он был свободен во всём, а Ники — занят своими чувствами. Хорошо поддаваться ласкам и понимать, что тебя любят, а не ты страдаешь от не взаимности.       — Господи, перестань, — Ким бьёт его в грудь, не сильно, только способствует смешку.       — Не перестану, пока не ударишь сильнее, — и ведь не ударит, потому что не уверен в себе.       Сону выдыхает и откидывается на махровую простынь, прикрывая вновь наполняющиеся солёной жидкостью глаза. Позволяет касаться кожи под тканью и царапать её короткими ногтями. Нишимуре ведь нравится, желание именинника — закон. Было бы ещё так… если бы желание было односторонним.       — Поцелуй меня, — язык скользит по губам, слизывая бисеринку прозрачной слезы.       Ники не нужно повторять, он склоняется ниже и овладевает мягкими губами, вгрызаясь в них, как в кусок мяса. Терзает, подобно зверю, и оттягивает покрасневшую плоть, ощущая на своих устах вибрацию тихих стонов. Нравится ощущать власть над чужим сознанием, он прямо хозяин, что может делать сейчас всё то, что приходит в голову. Сону хнычет в поцелуй, пытаясь как можно ближе прижать к себе горячее тело, чтобы ощутить трение в районе напряжённого возбуждения. Ники просовывает руку между ними и тянет застёжку ширинки, неуклюже пытаясь расстегнуть её.       Его рука горячая, скользит по набухшему члену и зажимает его у основания, чтобы вытянуть тяжёлый стон. Ники осознает что делает только в иррациональном русле. Он далеко от реальности, потому что в ней нет места больным чувствам. Чужие губы — мишень для него, яблочко, которое хочется разодрать холодным оружием. Жмётся к ним, цепляется и толкается острым языком, пока рука быстро ублажает влажный член, когда собственный ноет, истекая мерзопакостной смазкой.       В прошлый раз — да, мысли возвращаются к нему — они не были пьяными, а их мысли граничили с адекватностью происходящего. Никто их не осудит за петтинг, за любовные ласки, но только не сейчас. Они под прицелом раскола отношений, на нити от яркого разрыва. Ники добивается этого, выставляет себя сволочью. Разве он сам заслужил того, что переживал все годы, проведённые в любовном забытии? Когда он свернул на ту дорогу под названием «страдание»? Чего это стоило? Стоило тёмных глаз, что с искренними чувствами смотрели на него и нежной улыбки.       — Ты соскучился по моим губам на твоём члене? Скажи, блять, это, и я встану на колени, — Ники в пьяном бреду несёт околесицу, о которой теперь уж не пожалеет. Зачем, если сейчас можно насладиться. Что будет потом, не интересует его.       — Возьми его в рот, — шепчет Сону, а в голове гудит от низких нот его голоса.       Ники — пёс, что спускается на колени и стягивает с бёдер джинсы. О, как же он скучал по этому взгляду сверху. По этим глазам, которые смотрят полуслёзно из-за страха совершить ошибку. Браво, Сону, ты совершил её тогда, когда позволил Ники овладеть тобой. Сам он не хуже жалкой шавки, что зажимает глаза в опаске от удара. Нишимура глотает его член, облизывает и втягивает щеки, когда проталкивает глубже. Его глотка напряжена и першит от больного проникновения. Мазохизм. Длинные пальцы Сону впиваются во влажные волосы и сжимают их под самые корни, чтобы остановить. Но Ники лишь закатывает глаза и проводит языком по малиновой головке, слизывая собственную слюну.       — Убери руки, — шипит, создавая вибрацию на чувствительной плоти. Сону скулит, закрывая сгибом локтя слезящиеся глаза.       Он думает о себе, о Чхэвон и о том, как Ники жадно принимает его в свой рот. А ведь за толщей стен веселится или же переживает пропажу его девушка. Но зная её и чрезмерную привязанность, Ким сидит на кресле или же диване, потягивая в тревоге алкогольный напиток. Сколько времени осталось до того, как она пойдёт на поиски? Можно начинать отсчёт.       Тело покрывается мурашками от холодного дыхания на горячий, всё ещё возбуждённый член. Ники отстраняется, размазывая липкую слюну по опухшим губам, и приподнимается лишь для того, чтобы впиться в незанятые уста. Сону стонет, едва ревёт и держится за напряжённую спину. Его член трётся о джинсу, пока Ники торопливо не стягивает с себя низ, ударяя тяжёлой пряжкой ремня о пол.       — Подожди… — Сону задыхается и резко отстраняется. На губах всё ещё присутствует вкус тёплого спирта и собственного тела. Как грязно. Но разве эта грязь вызывает мерзость на душу?       Нишимура даёт ему считанные секунды. Одна… две… три… и вновь зверьём рвётся к лепесткам покрасневших уст. Его поцелуи — бабочки, что сначала порхают, а после цепляют с тонкой болью. Длинная крепкая ладонь обхватывает две налитые кровью и возбуждением плоти, сдавливая и двигая, медленно вытягивая все живые соки из открытого рта.       Ники без ума от его голоса, тела и просто присутствия, которым наделила его жизнь. Сону везде, в его аудитории, голове и просто хлещет по организму, как кипящая кровь. Но разве от этого есть польза? Ники рвёт на куски и мучает, потому что Ким не его, не в его владениях. Ещё чуть-чуть, и любовь перейдёт на границу психического отклонения.       Им хорошо, в глазах Сону застыли слёзы, как на свирепом морозе. А рука Ники греет — эта близость совсем другая. Не наполненная ребячеством и экспериментами, она наполнена воздействием алкоголя. Ещё немного, и они пойдут к концу. Их увлечённость нетрезвая, равнодушная к происходящему.       Дверь скрипит, но разве этот писк кто-то слышит? Кто-то видит горючие слёзы на фальшивых румяных щеках и больной шок, застывший в глазах? Музыка — она заглушает жалкий писк, грохот по ту сторону стены. Дверь-то осталась открыта, а девушка за ней сломлена. Её конечности, как слабый шарнир дешёвой куклы, свисают, едва касаясь прохладного пола. Чхэвон не устроит скандал: не позволит мёртвый дух и парализованное состояние.       Перед глазами моменты, в точь кадры на старой фотоплёнке. Щелчки — шаги, что болезненно отдаются в ушах. Она смотрит их жизнь, наслаждается блеклой краской и понимает, что ни одного яркого изображения уже не сохранить. Начинает винить себя за поведение и вечную вражду. Чхэвон знала о Ники, о том, какой он подлый на самом деле, но всегда манипулировала им, вызывала скандальные эмоции с помощью Сону, которого любит… Её сердце рвётся в клочья, а каждая часть — на распятье. Больно, оно кровит, исполосованное мелкими, но глубокими порезами. Они там за стенкой, отдаются близости. И Ким не может понять: чего не хватало Сону? Почему она не удержала его? Но мысль о том, что он не любил её, отгоняется за пределы. Ей хочется идеализировать его, примерять образ хорошего парня.       Сколько ещё онемевшее от увиденного тело покоится на холодном полу? Время идёт кругом, минуты то ли секунды, то ли целые часы. Слёзы застывают в глазах; кроме темноты, в них ничего. Девушка бьётся затылком о стену, не чувствуя тупую боль, которая пронзает её череп. Колышется, как лист на ветру, но всё на ровном месте.       Её вытягивает рука, что греет непривычным теплом. Зажимают объятья, что напоминают что-то отдалённо знакомое, а потом шёпот:       — Пойдём вниз, пожалуйста, тебе нужно освежится, можем сходить на улицу? — Ынчэ пытается понять её состояние, потому что мысленно она с Ники, что сейчас в комнате. Да, она тоже стала зрителем этого короткого фильма. Хон больно за подругу и за лучшего друга…       Она ведёт девушку сквозь толпу за тонкую ослабленную кисть. Чхэвон не хуже бездушной массы, ей можно задать фигуру — настолько она раскисла.       — Тише, — Ынчэ жмёт её к своей груди, давая всецело себя, для излияния эмоций. Но Чхэвон молчит, только дыхание повышает градус.       — Он там с Ники? — словно самой себе задаёт вопрос и глядит куда-то в пространство. Ынчэ кивает, стирая одиночную слезу под глазом.       — Может, тебе вызвать такси? Не думаю, что тебе стоит здесь находится.       — Всё в порядке, я останусь тут, — нервно, а её взгляд всё ещё в воздухе. — Только я не понимаю, чем я это заслужила? Вот ты знаешь, Ынчэ? У нас же всё было хорошо, мы любим… любили друг друга. Мои чувства не пропали, я просто в замешательстве, — она хохочет, присаживаясь на холодное крыльцо, даже не поправляя юбки. — Ники такая сволочь, хотя причём тут он? Ведь меня с ним ничего особо не связывало. Сону, вот он…какая же я дура. На моих же глазах трахали моего парня, прям предел мечтаний. Почему же он тогда ответил мне взаимностью, если чувствует что-то к этому засранцу? Чувствует же ведь, я уверена.       Ынчэ молчит, не прерывает монолог. Её ранит каждое слово, но чем? Обидой? Она слишком дорожит своими друзьями, от которых теперь останется только название. Прежним ничего не будет. Чхэвон не та, кто сможет стянуть нить общения после измены. Отдалится от всех, а скорее всего, переведётся в другой университет, делов-то, когда родители тесно связаны с министерством образования.

***

      Когда-нибудь Сону чувствовал себя так паршиво? Настолько, что била мелкая дрожь, а слезы становились осадком его настроения? Сбивается настрой, а хотя его уже нет. Он, обессиленный, лежит на кровати, прикрывая сгибом локтя опухшее лицо. Его губы пульсируют, под глазами набухают синяки от солёных слёз, а на щеках красные пятна. Ему мерзко думать о себе, как о человеке. Животное без тормозов и с инстинктами удовлетворения. Расклеился, распластался на несколько частей и сжал тебя изнутри. Рядом лежит Ники, смотрящий в потолок, его дыхание почти возле уха, обжигающее. И сердце, граничащее с припадком, неугомонно бьётся, отдаваясь в висках.       Ладонь на щеке грубая и пальцы длинные, Сону воротит голову с большим отвращением к себе. Но Ники упрямый, стирает горячую слезу и смотрит, пронзая глубокими зрачками. И Ким видит в них безумие, что владеет парнем всё время.       — Хватит лить слёзы, — голос ясный, вгоняющий в дрожь. Сону поворачивает голову и поджимает губы.       — Зачем? — ослабленно.       — Задавай этот вопрос себе, если ты, сука, до сих пор сожалеешь о чём-то, — он ожидал, что Ники сорвётся на крики, которые ничем не хуже горящих пощёчин.       — Я ей изменил, — твёрдо, от чего сам пятится, вжимаясь в постель.       — О да. Ты ей изменил, чёртов Сону. А знаешь почему? Потому что всё ещё не умеешь держаться за одно. Тебе нужно всё сразу. Попробуй только соврать, что у тебя нет ничего ко мне. Хотя да, можешь, тебе же плевать на мои грёбанные чувства. Ты же ни в чём не виноват. Невинная овечка, которой вечно всё сходит с рук. И сейчас сойдёт, если ты закроешь свой рот и признаешь, что тебе понравилось. Понравилось изменять своей девушке с тем, кто намного властнее. Да тебе, блять, нравится это отношение к себе. Ты тащишься от моего внимания. А сейчас задумался о том, что изменил. Ты должен был думать об этом с самого начала, хоть раз включить голову. Знаешь, мне правда жаль Чхэвон, но я настолько её ненавижу, что не хочу признавать, что она не виновата в твоей измене, — в стальном голосе разбиваются нервные, на грани истерики ноты.       А Ники не чувствует ничего, кроме боли, скопившейся в мелкой слезе, которую едва видно под толщей густых ресниц. Он смотрит прямо в глаза, подавляя всю ту злость, что накопил. Запутался. Да тут все запутались. Ввязались в одно дерьмо, из которого уже не выбраться.       — Тебе повезло, что я пьян, я выпил столько, сколько ещё ни разу не держал в руках. Послушаешь, что я чувствую к тебе? — ему не нужен ответ, Ники просто хочет продолжить.       — Прекрати, — почти отчаянный крик и истерика, что сжирает, начиная мелкими конвульсиями.       — Не собираюсь. Тебе больно? Я чувствую себя паршиво, когда причиняю тебе вред. У меня разрывается сердце, когда я вижу твои слёзы. Но сейчас иначе. Мне хочется посмотреть на тебя, ведь ты такой прекрасный в моих глазах. И ты бы знал, как я завишу от тебя, от твоей улыбки и простых слов. А как меня лихорадит рядом с тобой? Несколько чёртовых лет, даже больше, ты не выходишь из моей башки. Тогда, я думал, мне стало легче, но наша близость только ухудшилась. А ты знал, что я лечился от депрессивного расстройства? Откуда же такое может появиться у богатенького жизнерадостного ребёнка? Я резал кожу, смотря на твои фотографии, глотал таблетки, думая о тебе, — разве чувствуется боль, с которой рассказывает Ники? Сону чувствует лишь грань истерики, ему страшно.       — Это психическое расстройство, это ненормально, Ники! Да, я виноват в том, что игнорировал тебя и просто сводил к френдзоне. Но твои поступки — отклонение от нормы, это нельзя назвать любовью! — ладони дрожат, но он всё равно берёт чужие, чувствуя холод.       — Я знаю, что я схожу с ума, знаю, что мне нужно лечиться, но я не хочу! — кричит, что слышит один Сону, потому что заперты в комнате. А ту щель, что оставила Чхэвон, прикрыла Ынчэ, уводя девушку.       — А я в чём виноват?!       — Во всём.       — Ты ошибаешься! Моей вины нет в том, что ты не можешь смириться!       — Смириться с тем, что ты просто боишься? — его голос спокоен, но надолго ли это? Ники уже стоит на против кровати, чувствуя слабый дух Сону.       — Может быть, и так, — признаёт?       — Да пошёл ты к чёрту, — Ники впервые уходит, бросая всё, затаптывая в прах свои принципы.       Разговор не окончен, ему просто нет конца. В голодной толпе его съедает, вновь же тянут в танцы, словно близкие люди. Ники тащится сквозь неё, толкая и не заботясь о безопасности. Желание упасть на пол и истошно кричать, выпуская всю кровь от острого удара в сердце. Как оно может биться после всего, что происходит с ним? Как ещё даёт признаки своей функциональности от горстей вредных таблеток? От курса лечения, о котором не хочется вспоминать. Ведь привычка возить по рту горсть осталась от него. Грудь сдавливает и в толпе невозможно дышать. Ники выходит через задний двор. Крыльцо промёрзло от ночного холода и сверху покрылось влагой. Разве ему это мешает? Тело моросит, но жар всё ещё идёт от груди. Кашляет, словно выплюнет лёгкие, и смотрит на уже светлую ночь. Ещё чуть-чуть, и яркий рассвет.       Крики, почти вопли выбивают из колеи, заставляя Ники с хрустом в суставах встать и пойти на передний двор. Женский голос неприятно режет, Ники постепенно отходит от аффекта и слышит знакомый писк. Его шатает из стороны в сторону, ноги ослабевают, но движение механическое, едва ли инерция.       — Не устраивай тут скандал! — Ники на доли секунд теряет чёткость зрения и смотрит слепым котёнком, различая лишь голоса.       — Не смей на меня орать. Закрой свой рот. Просто закрой его, сволочь. Я просто не понимаю, что со мной, блять, не так? Объясните мне, может, я дура, что не понимаю? — Сону видит её слабое состояние, но убивает в себе желание подойти. Киму необходимо одиночество, но Чхэвон разбила все возможности. Он обязательно бы с ней поговорил, только не сейчас, от его состояния осталось только само название.       — Пожалуйста, прошу тебя, поехали домой, завтра поговорим, Чхэвон, умоляю, — у него нет сил говорить что-либо, но разве Кима спрашивают? Чхэвон видела их, застала, и Сону бьётся в ненависти к себе, представляя, что она чувствовала. Её боль — его боль, но не полный размер, а лишь ничтожная часть, как он сам часть.       — Завтра? Ты серьёзно? — его ранят её слёзы, которые аккуратной дорожкой стекают под глазами. Тушь давно размылась водой, оставляя страшные и едкие разводы, до которых всё равно. — Сону… почему с Ники?       — Потому что особенный, — Нишимура не хочет говорить, выдавать своё присутствие, но слова выбираются сами, как и раскрывается бранный рот.       — Что в тебе особенного-то? — смотрит в глаза Ники и слабо улыбается — это нервное, это не хорошо. Ещё чуть-чуть, и девушку снесёт волной истерики.       — Ники, замолчи, пожалуйста, тебе нужно пойти и лечь спать, ты на ногах стоять не можешь, — Сону обречён вздыхать и унимать тревогу в болящей груди.       — Да нет пусть останется, тебе же с ним хорошо, — как бы Ким не хотел всплеска, он просто держится, сжимая кулаки до красных полумесяцев на ладони. — Не отрицаешь даже. Мило. Как же я вас обоих ненавижу — это меньшее, что я могу сказать.       Праздник испорчен, а свечи погасли из-за выдоха именинника. Можно срывать гирлянды и заканчивать всё. Сворачивать, как торговую лавку, и расходиться от провала. Одного взгляда Сону хватает, чтобы почувствовать, как он гаснет внутри. А из-за чего? И есть ли вообще виноватые? Ники — несдержанность, Сону — предательство. А Чхэвон — злость и растерянность. Не нужно напрягаться, чтобы вычислить икс, это простое жизненное уравнение.       Едва касается хрупких плеч, чувствуя мёртвый холод, как щёку обжигает ладонь и длинные ногти, что оставляют полосу. Взгляд Чхэвон дикий, как у кошки, которую избивали хозяева. Ещё одна — больнее, а третья не чувствуется. Сону молчит, принимая груз в виде телесного наказания. Сколько он пропускает ударов? Сбивается со счёту, пока тонкую ладонь не отдёргивают.       — Не трогай, — она рычит озлобленно, метая раскалёнными обидой глазами по лицу, что кажется мерзопакостным.       — А ты не трогай его, — Сону теряется, не понимая происходящего. Но резкий пронзительный звук пощёчины выводит из транса.       — Ты ещё тот ублюдок, — сколько боли в её глазах?       Сону видит тонны, но что сказать? Его рука судорожно лезет в карман за мобильным, дрожащие пальцы набирают номер такси. А Ники держит холодную ладонь на своей щеке, пощёчина сильная, его пошатнуло от этого замаха. Девушка оглядывается, ища спасение и поддержку, но Ынчэ, что, казалось была здесь, недавно испарилась. Она ушла, как только в поле видимости появился Сону.       Молчание губит. Ники, поджимая губы, входит в дом, даже не смотря на друзей. Его морозит. А Сону дожидается машин, держа дистанцию от девушки.       Их ночь закончилась. Солнце оранжевой волной охватывает светлеющее небо. Коттедж на свете яркой звезды кажется сказочным и нетронутым, а вокруг участка разбегаются лучи.       Силуэт в окне второго этажа сливается с серыми шторами, Ники ждёт вместе с ними, наблюдая, как расходятся гости, а машины отъезжают от мощной ограды.