Крути.

      В комнате мрачно, она пропитана одиночеством и слезами апатии, что накатила на бренное тело. Сколько ещё можно лежать в постели, натягивая на голову плед, чтобы не испортить зрение от яркого света? Этому нет границ так же, как и самобичеванию. Ники собирается, он настроен и понимает, что этот разговор ему нужен. До обеда, который он редко проводит с матерью, остаётся пятнадцать минут. Нужно собираться. Он дома, достаточно сменить футболку и шорты, а на внешний вид всё равно.       В голове блещет красками, фейерверками и разливаются реки шума. Ники считает ступеньки, как в детстве, ступая на каждую и в голове чётко поговаривая цифру. Двадцать четыре ступени со второго на первый этаж, не хватает ещё одной. Кто был дизайнером? Рики выкидывает из головы математику и выходит в столовую.       — Доброе утро, дорогой. Почему ты такой бледный? — Мисаки волнуется, помешивая чайной ложкой осадок на дне кружки.       — Доброе. Всё хорошо, не переживай, — улыбается, раскрывая своё детское обаяние, но впалые щёки не позволяют вызвать на родной лице взаимность. Слишком бледен, как зачаток смерти.       — Если у тебя проблемы ты можешь мне сказать? Малыш, депрессия не шутки, ты же знаешь, как я переживаю и хочу, чтобы поскорее всё закончилось, — её руки тёплые, отдающие домом, Мисаки обнимает за мальчишечью, нет, уже мужскую талию и утыкается в бушующую грудь.       — Я хочу закончить обучение в Америке, ты можешь подать документы в тот же ВУЗ, что и у Конон? Я думаю, там у меня больше возможностей и также хорошие специалисты. До отъезда я постараюсь догнать американскую программу, чтобы сдать проходные экзамены и закончить семестр на хорошо. Мне, правда, это нужно, мам. Давай переедем хотя бы до конца учёбы, на два года к отцу? Если всё же решусь на магистра, то ещё на два, — глаза матери глубокие и безкрайние, она смотрит, изучая растерянность сына.       — Кёнхи — хороший университет, в нём для тебя так же много возможностей. Почему? Тебе будет сложно учиться в Сиэтле, это другая страна и другие люди, — Мисаки отходит, чтобы достать вторую кружку, а Ники стоит на месте, сжимая ладони.       — Давай просто переедем, — сдаётся и падает на мягкий стул, укладывая голову на руки. Гудит без остановки, как в центрифуге.       — Ты хочешь начать со второго семестра? Уверен, что успеешь? До новогодних праздников осталось чуть больше полумесяца, тебе нужно подготовиться до них, а после уже готовиться к самому поступлению. У нас и так в планах было отметить Рождество полной семьёй. Я поговорю с отцом насчёт твоего желания, думаю, у него получится договориться с ректором, — Ники обнимает мать крепко, чувствуя безмерную благодарность, которая выливается едва заметными слезами на щеках. — Я очень надеюсь на твоё благоразумие и стремление к учёбе. Ты у меня умный мальчик, но не переусердствуй, тебе не нужно посвящать каждую секунду учебе, просто знай меру и трать время ещё на себя, — нет того желания, учёба — единственное, что будет хорошим грузом для заплыва мыслей. Ему нужно отвлечься, чего бы это не стоило. Нервы уже не те. Ники нужен хороший специалист, но в Сеуле сложно найти что-то достойное и подходящее ему.       Безграничен размер его благодарности к матери, она поняла его, не стала задавать лишних вопросов. Ники отчего-то уверен, что отец не будет против его идеи. Когда они в последний раз пересекались тот сказал о своём желании объединить семью. Не приятно и одиноко, когда родные люди живут на другом конце света, в другом часовом поясе и говорят на другом языке. Везение? В их семье английский и корейский обязательные с самого детства из-за отцовских переездов. Ещё в начальных классах они переехали с Японии в Южную Корею. Ники, честно, не хочет возвращаться в родную страну, забыв друзей детства и всё, что осталось там. Ему было хорошо в Сеуле до тех пор, пока он не совершил ошибку.       Сколько прошло? Дня три, Ники сбился, отсчитывая только звёзды на тёмном натяжном потолке в его комнате. Бессонница голодна, она тянет на дно, не давая сомкнуть глаз. Может, это и к лучшему: меньше мыслей и мозг чище. Только вот вопрос «зачем он это сделал?» не уходит. Потому что у него есть цена, которую Ники заплатит, скрывшись с чужих глаз. Всё-таки Сону, его частичка сердца, заслуживает случившегося? Нишимуру моросит от одной мысли, что с парнем, на сердце пласт тревоги. Написать или позвонить слишком наивно. Социальная батарейка села, а нет, сдохла и не подлежит ремонту.       Его стабильность держится на бессмысленных заинтересованностях. Он отвлекается, считая мелочь, воображая или делая домашнюю работу. Нужна занятость, чтобы подцепить тонкими нитями за нервы и заменить рвущиеся лоскуты. Такой треск порой шипит в перепонках. Ники адекватен и разумен в компании или в простом присутствии, он зависим от социума. А одиночество гложет, обсасывая каждую кость до искусственного блеска.       В доме всегда пусто для него, потому что Мисаки пропадает на работе или же позволяет себе расслабиться в компании своих подруг. Они похожи многим, начиная с внешних черт. Его мать — душа компаний и приятный собеседник; Ники мерзко сравнивать свою гнилую, завлечённую в аморальность поступков личность с ней. Разве Нишимура Мисаки заслуживает жить в одном доме с человеком, что сошёл с ума из-за банальности линии в своей любовной жизни? Ники ведь ещё и её сын. Иронично. Его бьёт под дых желание выговориться, а невозможность добивает профессиональным ударом.       И вот опять день сменяет ночь. Светлое полотно, запачканное белой краской, накрывает блестящая, но наполненная оттенком мрака мантия. Он спит, тревожно ворочаясь из стороны в сторону. Прижимает обострение, что запаздывает на пару месяцев. Ники чувствует себя ужасно в середине октября, когда меняется погода. На парах социологии, разговаривая о правах людей с психическими отклонениями, Рики понимает, что согласен с многими ограничениями на данный момент, хотя отстаивал свою позицию, пока ему не сказали заткнуться. Ведь он человек, которого этот эйблизм задевает. Разве имея склонность к депрессии, можно отнести себя в эту социальную группу?       Честно, Ники не понимает, где его место, может быть, в девиантном меньшинстве? Сейчас он сломлен, чтобы тратить силы даже на духовные движения.       Два дня и четверть — пятьдесят четыре часа, прошло с момента разговора с матерью. Четыре дня и чуть больше половины — сто девять часов пройдено после его дня рождения. И считать не надоело. Наблюдать за стрелкой больших часов в гостиной и запоминать цифры на экране мобильного телефона — всё это начало, гиперактивность, что направлена не в то русло.       Знакомые лица кажутся мутными, словно стёртыми ядовитым ацетоном. А голоса расплываются на фоне других звуков. Ники игнорирует сообщения, что вскоре пробьют экран вибрацией. Звонки отклонены, как по выстроенному плану действий — одна из функций социального робота.       Хотелось одного: разнообразия, что разбавит серую муть вокруг его сознания. Интересно, а в университете уже знают, что мать забрала его документы? Сплетни расходятся быстрее, чем затяжка на тонком капроне.       Силуэты зеркалят, когда глаза напоминают налитый блеском жемчуг. Зрачки-то хоть видны? Ники не пьёт таблетки уже день, ловит помутнение рассудка. Надо же, до чего доводит самобичевание.       Последние сигналы, приходящие на полуумерший телефон, как сдвиг в его системе. Ники тянется к мобильнику, сжимая тонкий кусок пластика в руках. Сто четыре пропущенных звонка, пятьсот двадцать девять сообщений в личных. А перфекционизм-то исчез, потому что непрочитанные не мозолят глаза и не вызывают раздражение. Нишимура отвечает только Ынчэ на её длинные посты с волнением. Чувствует тревогу девушки и пропускает смешок через бледные губы.       Нишимура не мертвец, он только подходит к стадии, когда кожа белеет от отсутствия витаминов, а тонкий слой на губах ссыхается, превращаясь в поджарую плёнку. Но только к этому он привык, провожая с таким состоянием осень.       Надо же, Хон звонит сразу, наплевав на то, что по времени у неё третья пара. Ники представляет, как она сбегает в коридор и жмётся к стенке, крепко сжимая телефон у уха. Её голос дрожит, а слова без корректировки похожи на набор букв. Она дышит, словно после марафона, и поджимает губы. Ники улыбается по-детски, зная, что его никто не видит. Лишь слышат голос и посторонние звуки на фоне.       — Какого чёрта?! Ники, пошли слухи, что ты переводишься, ты совсем из ума выжил? Чхэвон вчера весь день провела у ректора, а сегодня уже в Ёнсе, — у Нишимуры перед глазами блестящее от слёз и разочарования лицо, сжатая в кулак левая рука и вздымающаяся грудь. — Ну и в какой же ты переходишь?       — Сиэтлский университет, второй курс, факультет социального менеджмента, — Ники зевает, когда медленно растягивает режущие по самочувствию девушки слова.       Кажется, или проходит минута? Даже больше, около двух, пока Ынчэ пытается зацепиться за нить сути происходящего и разобрать английскую речь.       — Ты переезжаешь к отцу? — только и спрашивает она шёпотом, что пронзает покрытую мурашками кожу.       — Да? Конечно, я переезжаю к нему вместе с матерью, — говорит легко, так, будто за ним не прячется огромный камень надежд. — Я думаю, это хорошее решение, у меня там больше возможностей и отец рядом с сестрой, ты же знаешь, что наша семья разделена из-за его работы.       — Ну… — нервничает, прикусывая сладкую от блеска губы, и смотрит в пол, словно провинилась.       Но в чём её вина? В том, что знает причину и допускает её. Девушка чувствует, как подкашиваются ноги и собственное разочарование бьёт по сердцу. В голове только «я могла не допустить этого». Переезд Ники, как потеря главной поддержки. Для неё он больше, чем лучший друг; брат? Его поддержка — гроши, но бесценна, потому что парень всегда рядом. Лицемерие и эгоизм Ники покрывают его скрытые качества, в которых она убеждена. Ынчэ пластик, что гнётся под терзаниями, слабеет от моральных ударов. А её чувства ничтожны и не стоят того места, что занимали когда-то. Потеря Чхэвон, разрыв связи с ней — всё это пластом слегло на душу. А Ники последний груз, есть кто ближе?       — Удачи тебе, Ники, я… не хочешь встретиться? Я понимаю, что есть ещё время, но я не хочу его терять. Мы поговорим, это важно и для тебя тоже. Ты доверишься мне? — он молчит, но его дыхание передаёт слабую жизнь по ту сторону. Хон понимает с самого начала, что сейчас её беззвучие дороже личных отношений.       Сону, Хисын, Юджин… они достойны знать, достойны этого мира, но не того, что выстроил для них Ники. Его реальность жестока, что сам катится вниз, сдавшись и не зацепившись за спасительные выступы.       — Я доверяю тебе, ты же знаешь, можем встретиться завтра вечером, придёшь ко мне? — придёт, чувствует больную обязанность. Даже не спрашивает, почему ей нужно прийти самой. Ощущение тихой гибели не подводит.       — Приду, — Ынчэ сбрасывает, пугаясь пронзительного звонка, разнёсшегося по длинным и глубоким университетским коридорам. Её потеряли, она это знает и, сжимая мобильник в руках, идёт в аудиторию, словно боясь напороться на мину истерических эмоций.       А Ники, он? Он просто валится на твёрдую кровать, чувствуя слабость от разговоров, когда рядом лежит склад учебников и справочников по английскому языку. Впереди чтение книги для повторения, просмотр фильма и видеопара менеджмента. Ники старается, будто ему дали добро, провели перед глазами красным полотном. Отец не против, но оформление документов займёт время, сначала заочно две недели, пока он находится в Южной Корее. Ему нужно тянуть на себе программу двух стран, сложно, только стремление есть или же желание забыться. А слова матери выветрились после разговора. Он чувствует свою неблагодарность, покрывая её стопкой информации.       Ники чувствует, как вырывает себе яму глубиной доходящую до двух метров. Ощущает, как погружается в неё, а сверху льётся вода, чтобы вытеснить кислород. В лёгких заводятся черви, которые съедают его, дырявят нежный орган.       Почему он задумывается о своём эгоизме так поздно? Ведь совершает ошибку, уже жалея, что принял быстрое решение. Сможет ли жить в другой стране, зная, что бросил близких друзей в родной? Он думает о Сону, представляя на его мягких, как восковой пластилин, щеках горячие слёзы и зрачки, залитые лаком для фарфоровых бусин. Ему больно, когда вина въётся вокруг шеи, проникает в поры и токсинами разливается по обмякшему телу. Его любовь безумна, даже когда он лишился её. Люди сдаются после предатеств или ломающих моментов, но Ники чувствует, как внутри вяжет от воспоминаний — жалость и желание.       Его поступок за гранью человеческой морали, осознать это, многого не стоит, лишь трезвый ум и пара рациональных минут. Ники хочет смелости, совсем малость, чтобы взять телефон в руки и написать маленькое сообщение, несущие в себе прощание. Но к черту. Как обычно все в самый последний момент.

***

      Пустота в особняке, как прогулка в глухом тёмном лесу, наполненом жалкими криками животных, что хотят проститься с родным местом. А Ники остаётся всего шестнадцать дней до отъезда, он не спешит, только смотрит в сторону гардероба и вновь окунается в учебник, рассматривая функции. Кажется, за вчерашний день он изучил несколько способов решения, что, будучи в университете, по программе Ники должен был освоить за тройку лекций высшей математике.       Будни. Мать пропадает в офисе, Сана берёт отгул. И тишина, которую разбавляют громкие секундные передвижения часовой стрелки. Ники проводит пару часов на кухне в ожидании, потому что комната душит. Кажется, или он в первый раз задумывается, что его комната — проводник в потаённый мир самоистязания. Ему было всё равно, когда голова была забита цифрами и латиницей. А сейчас мозг словно ищет крючок, за который можно зацепиться.       Звонок разносится через сорок минут, ближе к шести вечера, когда кончается последняя пара. А Ынчэ быстро ретируется, будто бы прогуляла занятие, потому что поездка до его дома длинная.       Девушка держит между пальцами красную ленту, которая вьюном облегает пластиковую коробку с шоколадным тортом.       — Какой ты бледный, — её губы почти не шевелятся, потому что слова вылетают болезненным шёпотом. Ники лишь слабо улыбается и ждёт, когда подруга обнимет его.       А Ынчэ жмётся к нему, словно теряя последний шанс на встречу. В её глазах нет слёз, они застревают в горле как желчный ком. Ники кажется холодным, но его кожа на ощупь привычная, тёплая и отдаёт сладким запахом, впитанным от любимых духов.       — Сону… они все переживают, спрашивают у меня, а я молчу, мне так больно от этого. Ты когда собираешься подтверждать слухи? Ники, это так важно, ведь мы чертовски дорожим тобой, — девушка смотрит в глаза, её взгляд высокий, словно она возвышается над ослабленной тушей Ники.       — Я всё ещё числюсь в университете, потому что учусь заочно, а с документами, видимо, не торопятся. Честно, я не знаю, мне будет сложно сказать. Я просто хочу исчезнуть… — на кухне шумит электрический чайник, Ынчэ аккуратно отрезает небольшой кусок торта и кладёт Ники. А её взгляд принуждающий. Ники не любит сладкое, но последние дни питает энергию только от него.       — Я понимаю тебя. Но, Ники, ладно бы это была временная поездка, а ты собираешься как минимум до конца обучения. В последние дни Сону слишком напоминает тебя, ему даже пытались написать справку о болезни на пару дней, но он отказывается. Представляешь, как ему плохо? Просто двойной удар, Чхэвон и ты, я не тот человек, что будет ему близок, ты же знаешь. А родители — их хватит только на полгода. Юджин переводится в Инха для получения магистратуры, а Хисын не хочет второе высшее. Ему будет сложно, но я постараюсь хоть чем-то помочь, — Ники кивает, потому что пытается проглотить сладкий кусок, что не лезет в горло. Ынчэ говорит пламенно, вызывая мерзкое отношение предательства.       — Она тебе не говорила, что видела?       — Я когда её увидела, она сидела у стены и без понятия сколько, но я заглянула и лишь застала малые моменты. Есть возможность, что ей очень повезло, — грустно усмехается девушка, её тонкая рука ложится на лохматые волосы, чуть приглаживая их. Ники выдыхает и берёт её ладонь в свою, сжимая, сложно нуждается в прикосновениях.       Его триггерит от всех моментов, когда он пытается забыться в Ынчэ. Ведь она — поцелуи, которых ему не хватает, прикосновения и объятья. Мерзкое, липкое ощущение своего ничтожества. Ники не думает о ней, когда ему плохо, цепляется, вживляя свои когти в плоть. Чем думает Хон, когда позволяет? Её гложет чувство вины и собственного бездействия. Знает ведь, что бессильна в чужих отношения, но продолжает терзать себя за бесполезность. И сейчас, когда Ники отчаянно тянет её на себя, кусает губы и делится приторным вкусом от торта, она не отталкивает, отвечает. Но слёзы останавливают не её, а парня, что стирает их большим пальцем.       — Прости, — шепчет Ники, утыкаясь лицом в её напряжённое плечо.       — Ты такой ублюдок, Нишимура, — смеётся она, пряча свою дрожь. — Ты ведь его любишь? Ты больше себя путаешь, когда пытаешься заменить нашими прикосновениями его. Пойми, что не получится. Когда ты целуешь меня, ты ощущаешь потребность, но никак не трепет светлых и желанных чувств. На самом деле это похоже на животность. А я не могу тебе отказать, так сложно, потому что пожизненно чувствую себя обязанной, — дура не меньше, хочется ответить Ники, но он молчит, сжимая слабые ладони в беспомощные кулаки.       — Я его очень люблю, — единственное, что говорит, поджав губы, словно ответом боится обидеть.       — Дурак, но я знаю, что ты не виноват в том, что он тебя отвергает. Его сложно понять, кажется, будто Сону запутался, но ещё больше, когда начал встречаться с Чхэвон. Оба такие придурки. Ты сдался? В тебе всё же есть какая-то надежда. Ты долго терпел и игнорировал собственные чувства, будто они ничего не стоят рядом с ним. Вы говорили об этом? — диалог в обрывках и тёмных провалах, Ники помнит лишь искушение, которое принесло только физическое удовлетворение.       — Это было так нелогично, мы просто говорили всё, о чём думали на тот момент. Я впервые сказал ему прямо о том, что люблю, а он назвал мои чувства психическим отклонением, — его усмешка болезненная, а поглаживания Хон по спине нежные.       — Он просто боится, Ники, даже не тебя, а себя, — Нишимура молчит, впитывая подследственную тишину.       Что он может сказать Ынчэ? Ники привык таить в себе проблемы психологического спектра, ему кажется, словно другие осудят его за проблемы, принизят, посчитав это детской избалованностью. Как же он ненавидит дискриминацию по возрасту, что окружает его всю жизнь. А про депрессию можно не говорить, потому что внешний вид передаёт всё состояние. Ынчэ видит апатичность во всём: во взгляде, движениях, голосе. Морально тяжело находиться с таким человеком, не зная, чем помочь ему.       — Я хочу позвонить ему, не знаю, встретиться, но это невозможно, — выдаёт Ники, когда они находятся в его комнате, и Ынчэ лежит на заправленной кровати, а парень сидит на полу, оперевшись затылком о бортик.       — Раз невозможно, то забудь, настрой себя на точность: либо ты говоришь ему, либо нет. Вот ты представлял его реакцию? — она переворачивается на живот, подпирая подбородок руками, и смотрит так с интересом, что Ники напрягается.       — Он очень ранимый, ты же знаешь, думаю, он заплачет? Поэтому мне легче поставить его перед фактом в самый уезд, чем потом проявить слабость из-за его слёз и отменить все планы, подвести мать и отца, — это последнее, чего он хочет.       — Ты бы подумал, если бы он тебя уговаривал? — в лоб, от чего Ники опускает взгляд в пол.       Слёзы, мелкие кристальные капли под глазами, и янтарный взгляд. Ники падает в пропасть, проклиная себя за слабость, что проявляет перед Сону. Им можно манипулировать, как делала это Чхэвон. Ей было легко из-за того, что её главное оружие — Ким. Чем ей не угоден Ники, что она пыталась ввить в него свои когти? Отношения с Сону стали ключом в закрытую душу. Его видно насквозь, когда перед выбором ставят Кима или давят, касаясь его. Девушка много не делает, но открыто показывает раздражение даже рядом с Кимом, зная, что Ники ничего ей не сделает. Возможно, это её зависть. Ведь безответной любовью страдает не одна она. Сону жил по принципу «Ники» или «представляешь, а Ники!», и ей приходилось завистливо это слушать.       Они поменялись ролями, пока она сама не свернула на сторону антагониста.       Потеряла не только любовь, но и опору в виде друзей. Глупая ошибка, несущая последствия. Но Ники понимает её, потому что сам бежит, но на большей дистанции.       — Поэтому я не хочу ему говорить, я слишком слаб, — смеётся, облизывая нижнюю губу, словно после пьяного поцелуя.       — Но есть шансы, что он пошлёт тебя, сдавшись. Потому что столько, как он, не терпят. Вы буквально с Чхэвон издевались над ним в вашей войне. Может, из-за этого он больше запутался? Вы были похожи на «он поговорил со мной, завидуй, сучка». Эй, не смейся! Это так и было! — Ынчэ смеётся вместе с Ники и откидывает голову за борт кровати, соприкасаясь с Нишимурой. Их разит искренний смех и полуобморочное состояние от резких движений.       — Знаешь, я очень благодарен тебе за то, что ты можешь и хочешь быть рядом. Никто ещё столько не сделал для меня из друзей, как ты. Мы хоть все и учились со школы вместе, но ближе всего я был с тобой. Я так тебя люблю, Ынчэ, — заканчивает Ники, выдыхая с растерянной дрожью. Девушка рядом умеренно улыбается и смотрит в потолок, считая отблески звёзд.       — Ты говоришь так, будто мы прощаемся. Пообещай, что если и будешь обрывать связи, то только не со мной. Мне важно знать о тебе, что всё хорошо с моим долбанутым другом и никто его ещё не убил за его шуточки, — она поднимается, борясь с резкой тошнотой, и смотрит с жалкой надеждой. Ники в ответ отдаляется и разрисовывает взглядом пол.       — Я… я не знаю, я не смогу… я бегу от проблем и от воспоминаний, и ты — та самая часть воспоминаний, но хороших. Только даже такие мешаются с плохими, мне не хочется после уезда думать обо всём. Я знаю, у меня не получится начать жизнь с нового листа, но хотя бы с красной строки, — Ынчэ заливается слезами, а её всхлипы ударяют по сердцу, протыкая насквозь. Он смотрит на нежное лицо и видит совсем чужое, что тоже тонет в отчаянии.       — Какой же ты мудила, Ники, — она, как котёнок, стирает сгибом ладоней слёзы и смотрит в сторону. Уже нет той улыбки, Ники опять растоптал чью-то надежду, сожалея с новой силой. — Но если будет плохо, напиши в любой момент, я сразу пойму, что это ты.       — Хорошо, иди ко мне, — парень вытягивает ладони, подзывая к себе ослабленную эмоциями девушку, и затаскивает на свои колени.       Это не интимно, это совсем по-дружески. Их доверие, когда девушка спокойно местится на бёдрах и обхватывает его своими. Объятья Ники тёплые, словно прижимаешься к новорождённому телу.

***

      Он отказывается ехать со всеми на одной машине, чувствуя дискомфорт из-за собственных намерений. Тело бьёт в конвульсиях от прикосновений к гладкому экрану, за которым небольшое облако с непрочитанным сообщением от Ники.       Слёзы стекают на защитное, местами треснувшее стекло, скатываясь к открытым участкам. Сону читает сообщение, не обозначив этого. Потому что боится собственной реакции. У него есть пара часов, чтобы собраться и вызвать такси до аэропорта Кимпхо. Но успеет ли он перебороть свой страх, от которого смягчаются ноги, подгибаются, как слабые ветви, не давая подняться?       Сону знает… знает о том, что с самого начала всё пошло под откос. И первый прогул Нишимуры после его дня рождения означает пропасть. Находиться в огромном здании без него то же, что и плавать в открытом океане маленькой рыбкой. Сону всегда боялся потерять такого близкого человека, как Ники, а ещё больше боялся лишиться его по собственной глупости.       В доме полно народу: на первом этаже его мать общается с домработницей, а в соседней комнате за компьютерным столом сидит младший брат. Один всхлип, и он сорвался в бездну. Но сдержаться невозможно. Пальцы сжимают тонкий плед, местами набухший от влаги. На телефон приходят ещё сообщения: от Хисына, Ынчэ и Юджин, — но он игнорирует. Скоро пойдут звонки, на которые у него тоже нет сил отвечать.       Сону поднимается, тащит за собой свою тушу, он не чувствует ног, когда подходит к гримёрному зеркалу. Шея закрыта высоким воротом водолазки, потому что парень всё ещё ощущает на себе чужие губы. Хотя бардовые следы сошли через три дня, после образования. Но до сих пор покалывает буквой N. Сону помнит, как принудил его оставить этот большой след, потому что нуждался.       Вечная вражда Чхэвон и Ники сделала его зависимым от внимания. Сону помнит, как Нишимура кричал ему о том, что Ким строит из себя жертву. Он получает удовольствие, когда выставляет себя обиженным.       А в итоге чьё внимание ему дороже всего? Того, кого он отверг. Он не ответил на его чувства, потому что сам ощущал всё то, что губит. Будучи вместе, нельзя получить порцию этого мазохизма.       Сону сорвался два раза, два чёртовых раза, он чувствовал здоровое удовольствие, когда прикасался к Ники и получал поцелуи с ласками. Ему нравилось смотреть, как мучался парень, как отчаянно тянул к себе Ынчэ в попытках заменить ею Сону. Поступки Кима ничтожны, они достойны только сгореть заживо.       Отражение в зеркале мёртвое, походящее на подростковую легенду. Сону видит в себе больную бледность и знает, что его контраст — это Ники, который отделенный выглядит точно так же.       Каким же нужно быть ублюдком, чтобы проворачивать такие дела?       Звонок режет слух, пугает до кристальных слёз. Сону знает, что сейчас он уязвим для каждого. Ослаб до того, что крошится в чужих руках.       Не хочет брать трубку, но приходится из-за настойчивости.       — Мы поедем через полтора часа, если тебе важен уезд Ники, то подойдёшь к остановке, мы заберём тебя, — голос Хисына дрожит, и Сону понимает его, только жалко сбрасывает.       — Сука… — рычит, падая лбом на твёрдую поверхность. — Конечно он мне, блять, важен, — Сону шепчет как в бреду, смотря на своё ничтожное, убитое отражение.       Ему хватает пятнадцати минут, чтобы подкрасить опухшее лицо и натянуть чёрную толстовку на лёгкую футболку. Потряхивает, когда покидает комнату, служащую защитой от внешнего мира. Мать говорит ровным счётом ничего, когда Сону громко хлопает дверью, покидая дом. Возможно, он опять заставил её переживать, но ему не до этого.       Такси стоит у ворот, мужчина, сидящий в машине, здоровается и выезжает сразу. Сону смотрит по геолокации, где сейчас Ники, ему остаётся проехать пару километров до аэропорта и ждать отлёта. Сону хочет опередить, ему важно, чтобы остаться с парнем наедине. Честно, он даже не знает, что сказать на прощание…       Опавший лес, отражается в окнах. Ким зажимает сообщение Ники, чтобы вновь прочитать, но сделать вид, что такого не было. Опять несёт ему вред своим игнорированием. Но соскальзывает, вместо одной галочки появляется две, и контакт в сети.       Потирает уставшую шею и заколдованно смотрит перед собой, на весу держа включённый мобильник. Ехать остаётся чуть меньше пяти минут, и Сону чувствует, как к горлу поступает тошнота волнения. У него будет не больше часа, чтобы просто попрощаться с Ники и выдавить из себя что-нибудь. Но ведь он не скажет заветное, хоть и любит так же панически.       — Мы приехали, — водитель оповещает негромко, оборачиваясь и выводя парня из транса. Сону благодарит и торопливо выходит из машины.       Ноги по ощущению вата, пропитанная водой, руки дрожат и волочатся рядом с напряжённым телом. Ники уже должен быть где-то рядом, в буфете или же у стойки. Сону без понятия, куда бросать свои взгляды, чтобы зацепиться за тёмную макушку. А звонить не хочет, это не сюрприз.       Внутри гром, ливни и молния в виде покалывания в левом боку. Слишком тонет в волнении.       — Сону? — за что ему это? Язык прижимается к небу, а глаза на миг закрываются, озаряя его темнотой.       — Ники, я… прости, что не читал твоё сообщение, — Сону даже не оборачивается; всё равно знает, что всё внимание его. Ники держит дистанцию в метр, мешкаясь в барьере, который выстроил в секунды.       — Я рад, что ты приехал, — лишь говорит Ники и смотрит в пол, оба виноваты и обоим стыдно, даже мерзко находиться рядом друг с другом.       — Я не смог бы себе простить, если бы не приехал, — он наконец оборачивается, поднимая ясные глаза на бледное лицо. — Тебя не было меньше месяца, ты так поменялся и похудел, — Сону сжимает внутри, органы вздуваются от переизбытка эмоций. А сам он чем лучше, когда сливается с белой с серыми просветами витриной?       Ники бледен, что почти просвечивает, а его объёмная футболка до смешного свисает до бёдер. Сколько скинул, килограмм так пять, не меньше? Об этом жутко думать, особенно видя, как постепенно погибает его цветок жизни.       — Может, пойдём в кафе? Мама всё равно прощается с Саной, — Ники пытается улыбнуться, но его гримаса искажается в усталость.       — Ну, пошли, — глухо отвечает Ким, не торопясь выровняться с парнем в одну линию. — Спасибо, что не сказал заранее, что собираешься уехать, нет, серьёзно, лучше так, чем я бы знал это задолго до отъезда.       — Я думаю, я бы ещё больше ослаб рядом с тобой. Я никогда не устаю перед твоими словами и просьбами. Наверное, даже если ты предложишь глупость, я буду на неё согласен, лишь бы быть рядом. Звучит опять абсурдно, но да, прими мою больную реальность, Сону, — Ники произносит его имя, словно тянет на языке карамель, а Ким готов сделать всё, чтобы подцепить её своими губами.       — Ты такой дурак, Ники, — именно этих слов не хватает. Нишимура — мазохист его высказываний, впитывает каждую букву, произнесённую в его адрес, и чувствует, как ломается. — Я столько ужасного тебе сделал, разве стоило дальше таскаться за мной? — смотрит с зарёй в глазах и мягко улыбается, а Ники лишь подтверждает его догадки.       — Ынчэ узнала всё на третий день моего прогула, на самом деле меня уже тогда перевели на заочное, чтобы я не потерялся в программе. Она пришла ко мне и мы долго говорили о тебе, — Ники садится напротив, подтягивая к себе небольшое меню, а Сону наблюдает за аккуратными действиями. — Я так долго хотел ясности, но лишь осознал её в тот день. Тебе и правда нравится быть жертвой, тебе нравится это внимание, которое мы давали тебе с Чхэвон, почти вгрызаясь в глотки друг друга, — говорит истину, словно зачитывая строки из книги про жизнь Сону, суровый реализм и аморальность действий.       — Но признай, что тебе тоже нравилась конкурентность. Нравилось изводить себя и быть собачкой моих слов. Мы оба такие глупые и до дури ненормальные. Понимаешь это? В нас вообще есть что-то хорошее? Наверное, это хорошее то, что мы принимаем свою реальность и не скрываем пагубность, — Сону наклоняет голову вбок и смотрит на Ники, по-детски наивно, словно не давая забыть все моменты.       — Ты прав, это так. Мне нравится чужое внимание на себе. Не зря говорят, что у богатых детишек чаще всего выявляют депрессию, — Сону округляет уставшие глаза и смотрит на поджатые, сухие губы. — Я пытался, но всё мимо.       — Почему ты не говорил?       — Поверь, это не так серьёзно, это лишь галочка в моей медицинской книжке и подтверждение того, что я психически нестабилен. И, кажется, с этим я жил долго, а вот влюблённость внесла хоть какие-то краски, — Ким растерянно кивает и опускает голову на свои локти.       Кажется, проходит меньше минуты, когда Сону тянет Ники за ладонь, но сохраняя дистанцию в метр. Он обвивает его и волочит в сторону уборной, чувствуя удвоенные удары сердца и сбитое дыхание чуть выше. Слишком смелый, для того, чтобы затолкнуть в свободную кабинку и прижать к холодной кафельной стене. Между ними десяток сантиметров в росте, и Сону тянется, чтобы сжечь его губы своими. Он цепляется, как за надежду, держа пальцами ворот толстовки. Ники склоняется, обнимает за талию и жмёт к себе. Сколько нужно секунд, чтобы его мозг отключился от таких действий? Проходит меньше пяти, и Ники вгрызается в красные уста, оттягивая с еле слышимым рыком.       Ким шепчет что-то похожее на «господи» и просовывает руки под мягкую толстовку, чтобы почувствовать тепло любимой кожи. Его пальцы скользят по мурашкам, вырисовывая впалый пресс. А Ники целует, не разрывает поцелуй, потому что кажется, будто они не смогут дышать друг без друга в этот момент. Они связаны болью и влюблённостью, сильной и мерзкой. Но кому из них есть дело до этого? Сейчас они заняты: Сону избавляется от тактильного голода, а Ники — поцелуев.       Ему нравятся эти пухлые губы и сладость от блеска на них, Сону для него как куколка, которую хочется держать при себе. А вот Ники для Кима — ручной пёс.       — Это типа подарка на прощание? — усмехается в приоткрытые уста и смотрит в возбуждённые глаза. Им всё равно, что официант уже подал заказ, всё равно потому что наслаждаются друг другом. Нет проблем и прощаются все выходки, когда есть деньги. Поэтому парни пользуются, всегда.       — Это типа закрой рот, придурок, — рвано говорит Сону и спускается на колени, вжимаясь костяшками в пол.       Ники смотрит сверху, сверкая блеском в глазах, и безвыходно облизывает нижнюю губу. Как ему реагировать на взаимное желание, когда всегда был лишён его? Руки Кима непривычно тёплые, когда касаются вставшего члена и водят по нему. Всё происходит слишком быстро, невозможно прикрыть глаза. Сону облизывает влажную головку, толкаясь языком в уретру и слизывая полупрозрачные капли. Длинные пальцы Ники цепляются за корни волос и тянут, чтобы отсрочить ощущения. Но Ким лишь стонет и берёт глубже, до упора в горло, и давится от резкости. В уголках его глаз собираются кристаллы, что Ники смахивает большим пальцем.       — Блять, ты ведь даже не умеешь, — скулит Ники, но ему плевать, потому что чужой рот слишком подходит для его члена.       Сону поднимается, когда губы уже испачканы белёсой спермой. Тыльная сторона ладони скользит по устам, собирая влагу. Ники смотрит в спокойные глаза и наклоняется, чтобы оставить поцелуй на губах с собственным вкусом.       Его тормошит перед выходом, гудит всё тело и настораживает убитое спокойствие Кима. Борется ли он внутри со своими чувствами? Произошедшее кажется мгновением, что переходит в сказку. Возможно, так они расслабляются перед самым главным. Нишимура извиняется за брошенный столик и быстро расплачивается, догоняя Сону.       — Ты поедешь домой или же будешь ждать остальных? — Ники держит его за плечо, но Ким откидывает руку, оборачиваясь.       — Останусь, — опять же, что изменилось в нём? Ники опускает голову и идёт рядом, словно волочится, как набитый ватой мешок.       Ким фальшиво сияет, когда здоровается с Мисаки и обнимает её, как близкого человека — крепко, чувствуя сладкий аромат духов. Нишимура гладит его по волосам, спрашивая про родителей, словно так должно быть. Ники стоит в сторонке, прижимаясь к колонне и вслушиваясь в наигранный голос Кима. Он мил со всеми, чьё внимание ему не нужно. На губах болезненная ухмылка, а в глазах залито лаком.       — До отлёта меньше часа, а я волнуюсь так, будто первый раз сяду на самолёт, — Мисаки улыбается, когда разговаривает с Сону, но кидает волнованные взгляды на своего сына.       — Скорее всего это из-за того, что вы переезжаете надолго, в самолёте уже успокоитесь, да и Ники с вами, — сколько насчитано кульбитов в его организме от одной только скупой эмоции Сону?       — Мне кажется, или это Ынчэ? — женщина привстаёт на носочки, чтобы поглядеть через толпу. Ники хватает лишь повернуть голову, чтобы увидеть друзей.       И Чхэвон?       Брови съезжают к переносице, но Ники быстро соображает, натягивая искреннюю улыбку. Если прощаться, то со всеми. Только его гложет интерес, как Ким согласилась прийти, а может, это её инициатива?       — Ники! — Ынчэ толкается сквозь толпу и бежит, смотря только прямо. Парень чувствует разрыв, серьёзный, уже заливающийся кровью. Его сердце не в порядке, как и дыхание, когда Хон запрыгивает на него и крепко обнимает. Капли с её щёк на ткани плотной толстовки, и вся тушь украшает подбородок разводами.       — Дура, и чего ты плачешь? — она молчит, продолжая вжиматься в тёплое тело. Ники не против, ему хорошо рядом с ней и от взглядов не душно. Только стрела бьёт-летит в лопатки, чувствует ревность, что Сону скрывает за улыбкой.       — Мелкий ты паршивец, ты даже не удосужился ответить на сообщения! — девушке хватает пары секунд, чтобы спрыгнуть и дойти до Кима, взяв его за ворот толстовки. — Какого хрена, Сону? — Ынчэ оборачивается на Нишимуру, ища в его лице намёки, находит; не прогадала, что что-то случилось.       — Ребёнок, — Юджин выдыхает в плечо парня и прижимает его к себе, ближе, словно родное дитя. — А я так надеялась, что последний год мы проведём все вместе, ты ушёл раньше нас с Хисыном.       — Идиот мелкий, иди сюда, — Ники волочится к Хисыну, по-детски улыбаясь и крепко обнимая его. Было бы легче, если бы не было слышно, как бешено отбивает сердце в его груди.       Ники безнадёжен, он эгоистичен, раз позволяет себе бросить близких людей. Так ещё оповестить их в самый последний момент. Ему тошно от того, что его окружение едва давится слезами.       — Ники, — голос Чхэвон спокойный, будто она отпустила ситуацию и сейчас смотрит не на конкурента, а на знакомого; их сложно назвать друзьями, потому что их единственной связью был Сону.       — Иди сюда, — лишь говорит Ники и обнимает её, касается так, как раньше не позволяло отвращение. Чхэвон в его руках обмякает, слабеет и льёт слезы. Сколько Ники уже перенёс, сколько впитал в себя чужой боли?       Ломает всех, а парня добивает, он не чувствует собственного тела и просто лавирует, пытаясь понять происходящее. Слишком ослаб, но смотрит только на Сону, что отдалился, словно его изгнали. Все говорят между собой, без живой ноты. Мисаки разбавляет обстановку, пытаясь втянуть каждого в диалог.       Ники подходит к отречённому Сону, которого что-то мучает. Это чувство вины, и слова застрявшие в горле. Разве так сложно произнести «прости»? Ему да, потому что вина ощущается тонным грузом. Слишком много взял на свои плечи, не сумев отгрузить.       — Знаешь, а я всё ещё схожу с ума, когда стою рядом с тобой. Думаю, меня сдерживает только то, что моя мать не знает о моих интересах. А так мне плевать, я бы устроил целую трагедию Титаника, лишь бы все увидели, как я люблю тебя, — Сону дрожит и борется с желанием уйти, скрыться с чужих глаз и разреветься в припадке.       — Зачем ты это делаешь?       — Тебе же нравится? — не отрицает, протягивает руку совсем незаметно и сжимает тёплые пальцы в своей ладони. А Ники млеет, пытаясь насладиться, как последним глотком воздуха.       — Скоро самолёт, а ты так и остаёшься моим лучшим другом, — в его глазах ясность, от которой Ники моросит.       — Получается. Но я всегда хотел быть кем-то более значимым, — Сону нравятся его улыбка, спокойные глаза — всё это искренне до щемящей боли в груди.       Ведь и ответить ничего не может, мнётся, а потом вообще накрывает лицо влажными от волнения ладонями. Его рвёт эмоциями и тело подрагивает. Терпели оба, только один смог, а другой сломался. Сломался именно Сону под тяжёлым весом осознания потери по собственной ошибки.       Много ли позволяет себе Ники, когда обнимает Кима, прижимая как можно ближе к озверевшему сердцу? Достаточно, чтобы Сону слёг на его плечо и горячо смочил слезами. Для Ники эта влага бесценна, он одурманен ощущением. От Кима пахнет сладкими духами, ближе к персику. Это не единый его аромат, их множество. И полюбился каждый, не смея быть обделённым.       — Мне так жаль, что я не смогу проводить тебя, потому что сейчас мне стоит уйти. Я чувствую себя ужасно, и ещё эти слёзы. Пожалуй, ты единственный человек, что вызывает во мне столько эмоций, — в горле давит желчный ком, Ники слабо кивает и в последний раз касается нежной ладони.       Глаза прикованы к спине, неровной походке и понурой голове. Сону опустел под чужими глазами, идёт, словно его ноги — силиконовый шнур, запутанный в тысячу частей. Ему приходится уехать, чтобы скрыть свои эмоции, даже перед близкими людьми. На душе словно скорбь, но это жалость к самому себе. Не проводил, даже не взглянул в сторону посадки самолёта, шёл как можно быстрее. Кажется, его телефон разрывается от звонков и сообщений. Когда Сону стал таким? Неважно, главное, что посмел испоганиться.       И ведь в доме как обычно бывает после пяти вечера — никого кроме младшего брата. А его даже не слышно играет себе, пока Сону впитывает во всё тканевое свои слёзы.       Мило, Рики кидает ему селфи с видом из окна; возможно ли сосчитать удары и трещины его сердца? Красивый, безумно и безупречно, а глаза наполнены печалью и страхом. Оба залезли в одну яму, но в разные стороны, без возможности пересечься. Сону ставит реакцию, и телефон виснет из-за входящего вызова. Сбросил, испугался и уткнулся в подушку. Но по коттеджу разнеслась трель дверного звонка. Слышно мелкие шажки и быстрый бег, Ким понимает, что пришли к нему, только не удосуживается подняться с кровати.       — Сону! Ким Сону, боже! Подними свою тушу и спустись, к тебе друзья пришли! — друзья? Сколько их? Голос брата звучит настойчиво, но ноги не желают поднять обмякшее тело.       Он доходит лишь до своей двери и толкает её, показывая, что можно войти.       — Я думаю, вы не вовремя? — кто бы там не был, сейчас просто не время.       Даже успокаивающим объятьям…