Негэнтропия

      Ей 9, и они вместе с отцом выбираются во что-то подобие леса, чтобы пострелять. Она смотрит на него с широко раскрытыми глазами, когда он показывает ей свою «красавицу».       — Эта крошка с калибром 12.7, Мари. Первый прототип был разработан еще до твоего рождения, и только для стрельбы лежа или с использованием упора, — Петр Ткаченко нежно гладит мозолистыми пальцами ствол винтовки, показывая дочери, пока старший сын расставляет жестяные банки поодаль. — Я ее Сашке подарю, ты только ему не говори, хорошо? Он рад будет. Ее как раз немного полегче сделали, чтобы можно было стоя стрелять, как он любит. И в руках хорошо лежит…       Мужчина как-то странно вздыхает и она, приподнимаясь на носочках, кладет маленькие ладони на руки отца, наклоняя голову набок. Ей нравятся такие вылазки в лес, несмотря на опасность наткнуться на беглецов, но, по крайней мере, думает она, она может провести еще немного времени с братом и отцом. Саша хватает ее за подмышки, усаживая на старый фундамент, оставшийся от какого-то памятника. Само изваяние, больше напоминающее разбитого на части человека с торчащими кусками арматуры, валяется где-то у ее ног, и она разглядывает одиноко сияющий белоснежный взгляд без зрачка и покореженный временем горн с остатками пальцев на опоре инструмента.       — Здесь раньше был детский лагерь, — Саша садится рядом с ней, пиная носком ботинка один из мелких кусков, от чего серый камень оставляет белый след на самом носке. — Во время Сепараторной Войны его разрушили. Говорят, солдаты «ВДНХ» ворвались, когда здесь была детская смена…       Он вообще любил пугать ее страшными сказками, особенно про злых солдат, или про бешеных собак, или про корпоратов. И, глядя на него еще наивным взглядом, она проглатывала все, что он говорил. Но сейчас, от этой сухой фразы ей стало совершенно неуютно, и она пододвинулась поближе к нему, словно эти солдаты «ВДНХ» должны были вот-вот выйти из-за деревьев и окружить их смертельным кольцом. Он треплет ее по волосам и приобнимает за дрожащее плечо сквозь тонкую курточку.       — Ладно-ладно, я приврал. Здесь не было детей, а были такие же взрослые, как и они сами. Они тут прятались, чтобы восстановить силы и уйти в сторону нынешнего НШК. Их давно уже нет, так что тебе нечего бояться. Мы с папой тебя защитим.       И она улыбается, поэтому Саша, на правах старшего брата, целует ее в лоб, от чего она хихикает в ладошку. Сегодня они приехали сюда на стрельбище, поэтому отец терпеливо объясняет старшему сыну как нужно обращаться с его красавицей. Она слушает вполуха, вертя головой во все стороны, словно пытаясь усмотреть в развалинах за оцепленным колючей проволокой забором, признаки жизни и минувший дней, когда ее еще в помине не было.       — Это — самозарядная винтовка. У нее автоматика работает за счет пороховых газов, которые проходят по каналу ствола вот здесь. Ты ее можешь сложить при необходимости, если повернешь вот этот затвор за упор, и она сможет сложить вокруг переднего торца. Это упростит ее переноску. А вот это, — мужчина проводит пальцем по цилиндру, накрученному на ствол оружия, — дульный тормоз — пламегаситель. Он нужен для того, чтобы уменьшит отдачу при выстреле. У старой модели не было цевья, потому что само оружие было тяжелее и его вес составлял почти чертову дюжину килограмм. Эта же красотка более усовершенствована, поэтому ею можно стрелять даже стоя, так как специальная ложа, за которую можно держаться, присутствует.       Мужчина встает, и она наблюдает, как он вскидывает винтовку, прикладывается скулой к щечке приклада, сжатой в кулак левой ладонью придерживая ствол для равновесия, обхватывая правой рукой рукоятку и опуская палец на курок. Со своего места она не слышит ни щелчка, ни свист, но звук, исходящий от развороченной жестяной банки, волной пробегает за стенки бывшего лагеря. Отец учит Сашу стрелять из положения лежа, так как он еще ребенок и не способен даже с помощью взрослого удержать тяжелое стрелковое оружие. Даже со своего места она видит, как ствол «Взломщика» ходит ходуном, несмотря на подставленную для баланса опору, как выпущенные патроны вхолостую вгрызаются в стоящие позади останки забора, как вздымают мелкую крошку в бетонно-кирпичных кусках строений.       На самом деле, ее больше интересовала техника. Она ощущала некое удовлетворение от копания во внутренностях советской рухляди: телевизоры «Б-2» с диском Нипкова и «Электроника»; радиоприемники «Аусма» или «Р-677 Вихрь-ОП»; ЭВМ «Ириша» или «Спектр-001». Скопление проводов, резисторов и микросхем выстраивали причудливые формы на материнской плате, переплетались клубком, храня на жестких дисках множество нестертой информации. Конечно, то старье, которое удавалось найти на свалках или блошиных рынках, не шло ни в какое сравнение с более новой, усовершенствованной техникой, но ей и этого хватало. Отец, в каком-то смысле, поощрял ее увлечение, отшучиваясь перед Надей — ее матерью — что она, в отличие от Саши, далеко пойдет. Старший брат не обижался, наоборот притаскивал с очередных вылазок что-нибудь интересное, например, рабочий паяльник или набор мелких зеленых резисторов с нулевым сопротивлением, объясняя, для чего они необходимы.       — Если ты действительно хочешь собрать что-то типа платы, — он заговорщицки ей подмигивает, высыпая на стол несколько меленьких, на тонких «усиках», резисторов, — и хочешь попробовать подключить его к сети, то тебе необходимо предохранить его от перепадов электроэнергии. На самом деле вот эта крошка даже не резистор — это полупроводниковый самовосстанавливающий предохранитель. При коротком замыкании они у тебя сгорят.       Ей 10 и Саша, самый первый, запихивает в темноте под ее подушку старый, видавший множество студентов и самоучек на своем веку, учебник. Она водит пальцем по вырезанным на обложке буквам, пытаясь прочесть «Справочник радиолюбителя», и думая о том, что 10 лет — новый рубеж, шаг в подростковую жизнь, что все обязательно будет иначе и как-то изменится, станет другим.       Ее совершенно не расстраивает то, что день рождения проходит совсем скудно и единственным подарком, не считая книги, является связанный красный шарф. Мать не так давно родила близняшек, да и брат Николай, ползающий по полу, требовал больше вложения средств, чем она. Поэтому она повязывает подарок себе на шею и выбирается на морозный воздух. Покрытые инеем листва хрустит под старыми кроссовками, и она прячет в карманы олимпийки покрасневшие пальцы, бросая взгляд в видневшийся вдали город, темным силуэтом выступающий на фоне столбов света. Там, за бывшими подсолнечными полями, о которых рассказывала ей бабушка, прорастает лучшая, кипучая жизнь. Там — другие люди. Там — больше возможностей.       — Подсолнечник, — сухонькая женщина, закутанная в тяжелое одеяло, блаженно прикрывает глаза и ее лицо, покрытое глубокими морщинами, на несколько секунд светлеет. — Мы называем его соняшник.       Когда она говорит о былых временах, то голос становился более трогательным, нежным. Большую часть времени эта женщина молчала, иногда что-то вставляла в разговоры, блуждающим взором скользя по расплывчатым лицам семьи.       — От річкии почти до аж самой линии, у самой кромкі и заканчивалось єто полє. Я, когда дівчам била бегала там. Он уже тгда начав вироджуватися, но иногда можно било встретить єти квіти. Таки яркие, соняшні, большие. Мене ще моя мама рассказывала, а ей ее мама, что до их пріхода такіх полей було більше, — когда она говорила о призрачных «них», ее голос ломался, словно она была тогда, когда они пришли, и Надя — ее дочь — крепко сжимала дрожащую ладонь старушки. — Ах, да підсовнух…       Ей было жаль эту немощную женщину, которая часто сбивалась языком и с мысли, с подслеповатым взглядом, седой косой через плечо и дрожащим телом. Отец обычно качал головой, и тихо, чтобы дети не услышали, приговаривал, что недолго ей осталось, от чего мать только всхлипывала. Поэтому, когда ее не стало, весь дом словно осиротел. А потом пришли они.       Нет, это не были «призрачные» они из рассказов бабушки, это были осязаемые, состоящие из плоти и крови корпораты. Она не запомнила, от какой именно корпорации пришли эти люди, но кожей чувствовала, что они пришли оттуда — из столицы, из этого большого и закрытого города, похожего на один огромный многоэтажный дом, уходивший фундаментом глубоко в землю. Но она прекрасно запомнила тот ужас и отчаянье в голосе взрослых, когда весь их поселок окружили с требованием покинуть территорию в течении месяца.       — Що ж з нами буде? — ее мать, с красными от слез глазами, металась по их пристанищу, словно загнанная в ловушку крольчиха. — Ох, Марi, Марi.       — Ничего с нами не будет, Надь. Заберем детей и уйдем. Уедем отсюда. Все равно в столицу нам не попасть, не пустят всех. А мы можем к моим… Начать все сначала, по новой. С новой мастерской и домом.       Она бросает последний взгляд на старую халупу, провожающую их пустыми окнами, и, сжимая в руках младшего брата, забирается в кузов старого грузовика, который с рычанием и плевками, уносит их прочь от незримых полей подсолнухов. И если бы можно было хоть что-то изменить, она бы ни за что не поехала в это новое будущее.       Ей 11 и у отца есть небольшая мастерская по ремонту автомобилей. От него все сильнее пахнет маслом и бензином, от чего она задерживает дыхание, целуя его в небритую щеку, когда он возвращается домой. Она ходит в подобие школы, организованную неравнодушными людьми. А потом в нее начинают тыкать пальцами. Нет, не из-за того, что ее отец приходит с новеньким поверхностным протезом; не из-за того, что ее мать беременна уже шестым ребенком; не из-за того, что ее старший брат все чаще мелькает среди банды «Студенты»; не из-за того, что они бедные, поэтому она донашивает вещи за Сашей, которые явно ей велики; а из-за нее.       — Запомни. Говори как папа, Марі. Пообещай мне.       Она пообещала матери, от чего ее речь звучала более медленно и взвешенно, по сравнению с другими детьми. Они и без того относились к ней настороженно, отсаживаясь подальше и бросая пренебрежительные взгляды, но она старалась мириться с этим и не обращать внимание. Ей было одиноко, поэтому она искала утешение в копошении и в прочитывании уже замусоленном справочнике.       — Але, я к тебе обращаюсь. Чо читаешь? — неприятный, довольно грузный и прыщавый шкет вырывает из ее рук книгу, начиная бегло перелистывать страницы, хмуря брови. — Это чо еще за херня у тебя? Какие-то приблуду будешь собирать? Против нас что ли?       Она знает, что за этим насмешливым тоном скрыта угроза, и также она знает, что этот прыщавый жирдяй, как его называют за спиной, сынок главаря «Медведей» в этом районе. Ей 12 и она, как она будет думать всю оставшеюся жизнь, совершила непростительную ошибку, несмотря на то, что честно пыталась весь год не выдавать себя, не подставлять их.       Она смотрит, как жирные пальцы шкета нарочито медленно тянут в разные стороны форзацы учебника — ее учебника. Она безмолвно, с ухающим в желудок сердцем, слышит едва уловимый, но такой громкий в наступившей тишине треск бумаги. Она видит, как рассыпается корешок, как иссохший клей мелкими лепестками опадает на землю, и как пожелтевшие от времени и сырости страницы, исписанные и изрисованные схемами и символами, разлетаются в стороны. Это несправедливо, это неприятно и это ее злит. Злит так сильно, что она подскакивает и бросается на шкета, вцепляясь руками в его жирную шею, отчего они оба падают на землю, поднимая пыль. Глаза предательски слезятся, то ли от мелкой пыли, то ли ощущения собственной беспомощности, но запретные слова слетают с ее губ вместе со слюной прямо в расширенные в удивленном страхе глаза:       — Ах ты выродок!       Она садится на его грудь, вжимаясь тощими коленями в плечи и замахивается сжатой в кулак ладонью. Это нечестно, что таким, как он, рожденным здесь, можно все; это нечестно, что ей нельзя говорить то, что она хочет; это нечестно, что она должна и обязана молчать, и стелиться перед ним и ему подобными, потому что это их территория. Поэтому она бьет его по скуле кулаком, и он взвизгивает, как свинья под ней, пытаясь спихнуть со своего тела.       — Сука! Да мой батя тебя… — он не успевает договорить, как очередной кулак обрушивается на его прыщавую физиономию.       Она пытается сдавить его шею второй рукой, снова и снова нанося удары по визжащей роже, до хруста сворачивая широкий нос, размазывая губу о зубы, до кровавых пузырей на ее костяшках. Ей кажется, что проходит слишком много времени, пока несколько рук с силой не отрывают ее, не бросают на землю и первый ботинок не прилетает ей куда-то в левый бок, почти под ребрами. Но нет, это длилось всего несколько секунд, может, минуту, но она будет потом сожалеть, что не успела придушить этого жирдяя собственными руками. Зато она прекрасно усвоила, что ждать справедливости и чести от таких, как он — не стоит. Она сворачивается в позу эмбриона, закрывая лицо руками, прекрасно осознавая, что их слишком много; что она совершила ошибку. И что они вполне могут ее забить до смерти и им ничего за это не будет. Она не знает, сколько времени это длилось, и сквозь красную пелену гнева и боли слышит, как кто-то окликает их, отталкивает от нее и они, скуля, как жалкое зверье, уходят. Но она чувствует мокрый и склизкий плевой на своих ладонях и последнее:       — Мы с тобой еще не закончили, сука. И с семейкой твоей тоже.       Она будет винить себя за все, что произойдет потом. И ей будет невообразимо стыдно и совестно. Но в тоже время, она будет злиться. Злиться так сильно и взращивать такую ненависть, способную свернуть горы.       — Вставай.       Сквозь щелки между пальцами она видит знакомые кроссовки, но не шевелится, поэтому Саша рывком поднимает ее на ноги и бросает взгляд на разбросанную и истерзанную книгу на земле.       — Пойдем. Мама заждалась.       Почти каждый день стал для нее новым испытанием. Чаще всего они поджидали ее у школы всей своей огромной стаей во главе с жирным шкетом. Она прекрасно запомнила его кривую ухмылку между трясущимися щеками, катящийся со лба пот, жирные пальцы, тыкающие в нее, и неприятный, хрюкающий смех.       — Свинья, — думает она, вытирая красноватую дорожку с подбородка, едва касаясь пальцами рассеченной губы.       Шкет возвышается над ней, ошалело сверкая глазами. Сегодня они смогли ее догнать и, накинувшись всей гурьбой, с улюлюканьем, как стая дворовых псин, загнали в угол. Им нравилось гнаться за ней, бросать вслед оскорбления и камни, целясь в спину, голову, ноги. Им было дозволено все, и они этим пользовались. И сейчас, закидывая ее очередной порцией камней, громко смеялись. Так громко, что у нее закладывало уши. Один из них умудрился попасть ей в лицо, до крови рассекая губу. Поэтому сейчас она сидит на земле, зажатой между мусорным баком и обшарпанной стеной дома — чужого дома.       — Тебе тут самое место!       Перед уходом они вываливают на нее склизкий, дурно пахнущий мусор из соседнего бака. Когда их шаги полностью стихают и на район опускаются сумерки, она выползает из своего «убежища», чтобы пробраться домой. Она знает, что от них ничего не ускользнет, поэтому сжимается в комок на заднем крыльце дома, пока Саша не опускается рядом. Она видит, что он морщится от запаха, поэтому отодвигается подальше, вжимая голову в плечи, словно стремясь стать еще меньше, чем она есть на самом деле.       — Мама волновалась.       Он просто констатирует факт, но от этого ей становится очень стыдно. Это нечестно, что именно ей приходится терпеть такое отношение к себе, к своей семье. Ее это злит, но в то же время она чувствует огромную волну беспомощности, которая покрывает ее с головой.       — Это нечестно, — она всхлипывает в грязный рукав тенниски, отворачивая голову в сторону, когда брат пододвигается к ней и, несмотря на исходивший от нее смрад, кладет руку ей на плечо, чтобы подвинуть ее обратно.       — Я знаю, — он треплет ее по грязным волосам, и она кладет голову ему на плечо. — Где ты была?       — Где-то там, — она неопределенно машет рукой куда-то в сторону и слышит, как скрипят плотно сжатые зубы брата.       — Тебе нужно научиться давать им отпор.       — Их слишком много.       — Их всегда будет слишком. И что, каждый раз будешь залезать в мусорный бак и доказывать им, что ты ниже их? — она слышит, как он скрипит зубами от злости и ежится, словно от холода. — Ты ведь знаешь, что я всегда буду рядом?       Он учит ее — как он сам выражается — держать удар на заднем дворе, под пристальным взором матери сквозь узкую щелку жалюзи. Она стоит, полусогнув колени, держа ноги на ширине плеч — так больше устойчивости, опорную ногу ставя немного вперед, более слабой, левой рукой, прикрывая подбородок. Урок о том, что удар необходимо наносить всем корпусом ей запомнится, только времени на оттачивании навыков у нее не будет. Конечно, об этом она узнает немного позже, но сейчас, стоя под палящим солнцем на пыльной земле, она будет думать только о том, как сможет дать отпор, ударить этих выродков. Вот только эти малолетние выродки никогда по правилам не играли.       В один из дней они все же догнали ее. Снова. Оттаскали за волосы по асфальту, отпинали по ребрам, пока она свернулась в комок, пытаясь защитить голову и шею. Тело болело, ныло и саднило, сопли вперемешку с кровью текли по грязному лицу и все, что ей хотелось — исчезнуть, взорваться и прихватить с собой этого жиртреста и его компашку.       — Мой батя говорит, что таких, как ты, стоит истреблять, — он хватает ее за выбившеюся челку, больно вздергивая побитое лицо и плюет, целясь склизким сопливым комком куда-то в заплывший глаз.       Она думает о том, что брат будет волноваться, потому что она опаздывает; что он наверняка будет ее искать; что ей хочется, чтобы он появился здесь и спас ее. Она вспоминает все эти сказки, рассказанные бабушкой, о спасении прекрасных девиц из лап лесных чудовищ, о мавках и полуденницах, о русалках и полуночницах, о храбрых юношах. Она думает о старом доме с покосившимся крыльцом; о кресте из ржавых труб; о далекой и недосягаемой столице; об иллюзорных полях подсолнечника, пока ее не бросают на грязных пол, пропахший машинным маслом, железом и очистителем. Ее запирают в мастерской собственного отца среди инструментов, старых шин, ржавых машинных дисков, запчастей и рабочей формы. Она бьется о тяжелую дверь, царапает замок, пытается просочиться ручьем под железными шторами, воет и хнычет, пытаясь выбраться; она ползает в темноте в поисках лома, лобзика или стамески, ищет запасные ключи или хоть что-то, чем можно проломить путь наружу, обратно в мир. Ей кажется, что она до самых костей пропахла резиной и маслом, поэтому, когда силы иссякают, она забивается в дальний угол, нервно дергая маленький крестик на шнурке на шее. А потом весь мир погрузился в дым.       Она надолго запомнит этот запах паленой резины и бензина, он будет преследовать ее до конца, в каждую минуту ее жизни, в каждый вдох. Он пропитает ее до самых нейронов, до самых тонких трещин на ребрах; он изъест ее внутренности в труху, поселится в каждой поре легких; он станет ею. Это можно было бы назвать случайностью, фатализмом или просто неприятным стечением обстоятельств, но она и ее семья будут винить во всем Медведей, их одержимость и ненависть.       Ей 13 и руки старшего брата рывком поднимают ее с грязного пола, окуная прямо в черный едкий дым, чтобы вынести наружу. Сквозь раздутые веки она смотрит на яркое пламя, пожирающее смысл существования их семьи, на бегающих вокруг людей, пытающихся потушить огонь, на отца, в отчаянье дергающего себя за бороду.       — Что ты там делала?! — Саша тормошит ее за плечи, в попытках привести в ясное сознание. — Твое счастье, что я решил попробовать вынести хотя бы инструменты отца из мастерской и волновался, что ты не пришла в урочный час.       Она размазывает сопли и слезы по грязному лицу, вжимаясь лицом в его тенниску. Ее бьет дрожь, ее тошнит на его кроссовки от запаха бензина и резины. Она в истерике бьется дома на кафельном полу, в попытках вырвать, отрезать косу, снять кожу, так провонявшую удушающим смрадом ничтожества.       — Бідолажна моя, — мать прижимает ее к себе, так крепко, что она задыхается в запахе материнской любви и скулит где-то в ее в руках, пока ее настойчиво не оттирает от грязи и смрада, не переплетают косу, не прижимают обратно к себе. — Хто це сделал с тобою, Марі?       Ей стыдно и совестно, но она прикусывает язык, боясь выдать имена обидчиков, виновников в произошедшем. Ей и не нужно ничего говорить, потому что они все понимают, они знают, они догадались. На какое-то время ее преследователи поутихли, позабивались в темные углы, наверно, переваривая информацию о том, что чуть случайно не угробили ее. Или наоборот, собирались с новыми силами, что завершить начатое.       Когда она пробирается тонкой лесополосой обратно домой, то натыкается на шайку. Нет, этого жирного шкета тогда не было, поэтому она, захоронившись за одной из каменных остановок у кромки дороги, начала слушать. Шайка шушукается, низко наклонив друг к другу головы, но ей удается урвать несколько фраз, обрывков.       — Та не, не мог его свой же…       — Да и поделом этого жирдяю…       — Это его дурацкая… Она же там… А если б умерла...       Она внутренне ликует, смакуя победу, добытую руками врага. Шкета, который с лихвой отыгрывался на ней, который унижал и чуть не уничтожил ее, познал плоды своих трудов в руках родного отца. Она с воодушевлением несется домой, чтобы рассказать брату о том, что все ее мучения наконец-то закончились.       Ей 14 лет и ее дом, их дом горит. Они стоят своей группкой, прижимаясь друг к другу, глядя на бушующее пламя, пожирающее гараж, верхний этаж, вырываясь дымом из распахнутых дверей и окон. Самая младшая — Натали — сидит на руках матери в одеяле, пока близняшки — Алеся и Ксения — держатся за пеструю длинную юбку. Николай, которому недавно исполнилось восемь, держит ее за руку, крепко сжимая свою маленькую ладошку. Александр выбегает через входную дверь с несколькими вещами, испачканный сажей, чтобы снова броситься в жаркое пламя и отлетая на газон вместе с выбежавшим следом отцом.       — Ох, Марі, Марі, що ж ми будем делать? — мать всхлипывает, утыкаясь носом в грязное одеяло младшей дочери. — Хто нам поможет? Твій отец все потерял і все из-за этих…       Мужчина вытирает морщинистое лицо, покрытое пылью и сажей, нервно запускает хромированную руку во всколоченную бороду, дергая ее в сторону и вышагивая перед семьей, пока остатки их прошлой жизни взрываются осколками мелкого стекла.       — Надя, бери детей и иди к Немцовым. Мы с Сашей вас догоним, — он помогает старшему сыну собрать оставшиеся пожитки, сокрушенно качая головой и с тоской глядя, как полыхает скелет каменной коробки.       Они всей своей большой семьей под желтым светом уличных фонарей, пока за спиной догорает огненный закат, пересекают пустынную дорогу, потому что все зеваки собрались на их лужайке, словно мотыльки, притянувшиеся на яркий свет. Легкие все еще жгло, хотелось кашлять, но она сильно сжимала зубы, не давая очередному приступу вырваться наружу и потревожить и без того разбитую мать. Немцовы позволили им остаться у них. Расстелив свои скудные пожитки, состоящие из пары одеял, собранных сумок — тревожных, как называл их отец — дети улеглись почти вплотную друг к дружке. Дети Немцовых любезно поделились с соседями своими подушками, на которых сразу же устроились близняшки — нос к носу, Коля в обнимку с маленькой Натали. Она подложила руку под голову, напрягая слух, пытаясь услышать, о чем говорят взрослые на кухне, вместе с ее братом. Еще не так давно она ликовала, радовалась, что шкет, сынок одного из Медведей, наконец отстал от нее, особенно когда они столкнулись один на один. Она подкараулила его возле одной из заброшек, накинулась, точно дикий зверь и повалила на землю. Она мутузила эту трусливую свинью, пока он не стал умолять, скулить и всхлипывать, точно трусливое жирное животное на забое. Она будет сожалеть о содеянном, думая, что именно этот поступок повлек за собой такие катастрофические последствия, лишивших их заработка, дома и светлого будущего.       — Валить вам нужно, Петр, валить. И как можно скорее. Ты потерял мастерскую, машину, а теперь еще и дом. Вдруг завтра одна из твоих девочек приедет в коробке? — мужчина, с мягким тембром, но со въевшейся в голос хрипотой, прикурил смятую сигарету от тяжелой газовой зажигалки. — Лучше вообще отсюда. Хотя бы к чертовым китайцам.       — Ну куда мне с таким количеством ртов в Китай? Чтобы в долги у корпов влезть? — ее отец опрокидывает в себя предложную рюмку водки, осторожно ставя пластиковую посудину на скатерть, стараясь не издавать звуков и не разбудить детей.       — Зато испортить отношения с Медведями ты смог! — Немцов Старший хлопает рукой по столу, отмахиваясь второй от жены, которая с шипением отбирает и затушивает его сигарету. — Катька, не мешай, мужчины разговаривают. Так вот, Петь, Медведи на этом не остановятся. Сначала вы, потом мы. Если они узнают, что я тебе помог…       — А если за Урал? А еще дальше к евреям? — Надя, ее мать, медленно, тщательно подбирая слова, чтобы не выдать акцент, берет мужа за руку, осторожно сжимая. — Заскочим на ночной «Горный», пересечем в грузовом отсеке раздел, а дальше придумаем. За Уралом же Медведей почти нет. Там их власть слабее.       — Ага, сдались вы этим евреям. Они вас даже на один пушечный выстрел не подпустят к границам города, будете по остаткам леса, который еще не сгорел окончательно, мотаться, пока не сдохнете или не подорветесь.       — А портовые города? Мурманск? Владивосток?       — Нет твоего Мурманска. Месяц назад «ВДНХ» сравняли его с землей, прибрав несколько кораблей от «Колы». И «Колы» больше нет. Завод уничтожен со всеми, кто там был, включая военными и грузовые корабли, и семьи рабочих. Ты был слишком занят разборками с Медведями, чтобы слушать новости.       — Во Владивостоке плотно осели японцы. Собираются продвигать там свою компанию по кибернизации и урезании расходов на поддержание «живого» персонала. «Урарака INK» во всю отбирает рабочих для минимального количества рабочего персонала. Мой деверь, который был инженером на их заводе по производству каких-то чипов, — Немцова морщит лоб, на несколько секунд залезая в недавно записанные разговоры, от чего ее глаза вспыхивают синими огоньками над столом. — Он стал «пиджаком» благодаря отбору. 1 из 100, предложенных на это место, и теперь сидит на стимуляторах. Пока вы доберетесь, свободных мест не останется и придется побираться на улице или…       — Девочек я никуда не отдам! — отец слишком сильно повышает голос, от чего маленькая Натали беспокойно ворочается в руках брата под своим флисовым одеялом. — Они же еще дети. И не заслуживают такой жизни.       — Ну, твоя Мари уже для «Синиц» подходит. Еще год — отбор закроется для нее, подумай над этим, Петр.       Отец роняет голову на ладони, пока мать крепко приобнимает его за плечи и бросает умоляющий взгляд на соседей.       — Так что же нам делать?       — Ладно, — Немцов зажигает еще одну сигарету, выпуская дым от «Беломора» в сторону. — Я поспрашиваю у кое-кого, как можно будет пересечь границу в обход НШК, Медведей, в сторону Сербии. Оттуда сможете уехать, куда захотите со своей оравой. Завтра переждете здесь, не высовываясь. Нычка есть? Ночью пойдете искать, если не растащат пепелище. Потом собираете монатки и двинетесь. Студенты с Медведями не в ладах, поэтому у них переночуете — я устрою…       Когда разговоры стихают, она все еще не спит, вслушиваясь в сопение братьев и сестер под чужой крышей. Снедаемая взрослой тревогой, она выбирается на задний двор в серую дымку рассвета, пробирающая до самых костей. Сизое небо распластывается морем над старыми хрущевками, облепляющие высокие башни вокруг центра. Она сидит так, кутаясь в кофту, пока первый дым не начнет валить из труб ветхого кирпичного завода и работяги, ведомые очередным копейками, не потянутся вереницей в сторону механического чудовища.       — Почему ты здесь? — Саша садится рядом, похлопывая ее по макушке и доставая пачку отцовских сигарет из-за пазухи. — А не спишь, как остальные?       — Не спится, — она кладет голову ему на плечо, чувствуя под щекой синтетическое волокно спортивной куртки, которая с отцовских плеч перешла брату, а потом, возможно, перейдет и к младшим. — Нам правда больше некуда идти?       — Посмотрим, мелкая, как карта ляжет. Ты только маме помогай, ладно?       Она запомнит его таким: сидящим на ступенях чужого дома, в поношенной куртке яркого цвета, со смятой пачкой «Беломора» и широкой, до самых ушей, улыбкой; пронеся это воспоминание через всю короткую жизнь. Он будет солнечной опорой в ее жизни.       — Пойдем, нам нужно поспать, выдвигаться будем поздно вечером.       Ей 14 и она, неся на спине младшего брата, быстрыми шагами по следам старших пересекает заваленную площадь перед старой гостиницей, поднимаясь по расписанными граффити и плевками лестницам, чтобы запереться в комнате и смотреть на серый пустырь сквозь узкие щелки жалюзи. Студенты — так называют этот неполноценный «клуб 27», состоящий в основном из молодняка, оккупировавшего университетский кампус, придерживающиеся своих радикальных, порой абсурдно-революционных идей. В то время, как Медведи — ярые сторонники старого режима, в попытках подмять под себя освободившиеся территории, не брезгующие использовать самые грязные приемы, как до распада. Конечно, основная масса сидит в Москва–сити, кормясь от «ВДНХ», и делает за них всю грязную работу на улицах. Но здесь, в этот рабочем моногороде, со стертым названием «Аноф-5», они слишком сильно чувствуют безнаказанность, власть и чужой страх. Ближе к НШК их ловят беглецы, помогая — за плату — добраться до границы.       Она смотрит назад, туда, где раньше был ее дом, где надежда, растоптанная в грязи, теплилась. Она чувствует лишь скорбь и пустоту под ребрами, держа младшего брата за руку, и делает глубокий вдох. Там, впереди, ее ждет новая, трудная, но свободная жизнь.