Негэнтропия

      Ткаченко проживали в бывшей промзоне недалеко от заброшенного стекольного завода. Не то чтобы людям больше не требовалось стекло, скорее новый завод, где практически не было живого персонала, пользовался большей популярностью, чем живая рабочая сила. По экономическим соображениям он был дешевле и выгоднее, так как технологии не просили ни еды, ни прибавки к заработной плате.       Мари в принципе любила передвигаться по городу на мотоцикле. Немного побитый жизнью китайский Zongshen Winner был одним из немногих спутников женщины, поэтому он, как и всегда бывало, когда ей нужно было навестить родных или парочку информаторов, довозил ее до нужного пункта назначения. И позволял так же быстро покинуть посещенное место. И сейчас, облокотившись о мотоцикл на придорожной парковочной зоне возле дома, Мари нервно обкусывала губы. Шлем покоился на сиденье позади нее, поблескивая в фонарных отсветах неоновой желтой чертой на боку. До Саши она так и не дозвонилась и это ее беспокоило. Несмотря на возраст и моральные различия, она испытывала к старшему брату все те же чувства и искренне, если не маниакально, волновалась о нем. Тот, кто хоть раз попадает в руки корпорации — не сможет из них вырваться живым. Поэтому сейчас она находилась здесь — на придорожной парковке напротив дома. Ее дома.       Она сбежала отсюда при первой возможности, стремясь разорвать цепь неудач ее семьи и не прогнуться под корпорации, но, оборачиваясь назад, она только и видит разочарованный взгляд матери. Она обещала ей, что не сломается в этом городе, не прогнется, не изменится, но, с досадой понимала, что иначе никак. Система пережует ее и выплюнет на обочину жизненного пути, если она не изменится.       — Долго там стоять будешь? — Алеся облокотилась плечом о дверной косяк, выдувая пузырь из жвачки ядреного розового цвета, и поправила солнцезащитные очки — наверняка скрывая очередную ссадину. — Мамы нет, если ты только об этом беспокоишься. Она сейчас отошла к этим туркам, те достали какие-то старые тряпки. Ну, ты ее знаешь, ей бы чем-то руки занять, пока никого нет.       — А ты снова за старшую? — Мари поднимается по шатким ступенькам под скрип старой, давно прогнившей древесины, и треплет короткие жесткие волосы младшей сестры, те, переливаясь яркими радужными цветами, липнут к руке от обилия лака на них. — А Натали где?       — С ней же. Она от нее почти не отлипает. Когда ты сбежала, она почему-то решила, что ей просто необходимо стать ее любимицей. А, ну и, ты же не знаешь последние новости? Ты вообще трубку когда-нибудь берешь? Ну, типа, разговаривать по телефону умеешь, как живые люди? — Алеся проходит в дом и Мари, закрыв дверь, разувается у порога, хмуря лоб от того, что младшая сестра, как и многие в этом городе, плюет на правила приличия и чистоту, расхаживая по дому в уличной обуви.       — Что за новости? Ты нашла нормальную работу?       — Ага. В Клоси ведь так легко найти нормальную работу, — Алеся щелкает зажигалкой на кухне и включает вытяжку над плитой, чтобы дымок, исходящий от полуэлектронной сигареты, быстрее развеялся. — Нет. Наша умница и красавица подалась в религию. С чего-то решила, что людям так и необходимо уверовать в какого-то там бога, очиститься и молиться. Так что, каждое утро у нас начинается с того, что она молится. И в обед. И вечером. Ее, кстати, хотят рекомендовать на обучение личностных тренеров корпоратов от церкви, прикинь. Будет наша Натали работать с этими выродками, отпуская им их жалкие грехи.       — Саша ведь тоже, получается, выродок, — Мари садится за стол и Алеся, ставя перед ней ее кружку, наливает туда кипяток. — Отлично получается — двое самых лучших детей Ткаченко будут в услужении корпораций.       — Саша ладно. Он всего лишь что-то типа охранника у «Бинетики», а она, типа, будет работать с «Гиперионом».       — Главное слово здесь, Алесь, что она будет работать. Может, тебе тоже в религию податься? — Ксения проходит в кухню — Мари подмечает, что та сделала себе ринопластику, стараясь быть непохожей на свою близняшку — и чмокает старшую сестру в щеку. — Что там с твоей работой оператором? Неужели вылетела из-за очередной интрижки?       — Ничего. А ты, чего пришла? Неужели с поста девочки-на-побегушках вылетела? — Алеся огрызается и отворачивает лицо в противоположную от сестры сторону. — Нормально все. Там сейчас реорганизация и я могу взлететь по карьерной лестнице, как пушечное ядро. Надо только подсидеть кое-кого, мерзкого типа, похожего на кусок жира. Еще и урод такой, моральный.       — О, ну надо же, — Ксения садится за стол, предварительно достав из небольшого холодильника явно вчерашней надкусанный буррито в фольге. — И да, у меня тоже все просто отлично. Сижу себе, архивирую все, перевожу старые записи в реестр электронных. Так что, никакая я не девочка-на-побегушках.       — Ты все еще в полицейском департаменте? — Мари размешивает порошковый дешевый кофе, и немного кривится, когда Ксения, не разогревая, впивается зубами в холодную еду, начиная говорить с набитым ртом. — Ты же собралась уйти оттуда.       — А куда? — Ксения вытирает уголок губ пальцами и отпивает из чашки разведенную газировку — она никогда не любила питаться правильно и это было удивительным, что еще не прожгла себе весь желудок быстро приготовленной едой. — Я… Мы — не ты. Да и чем тебе так не нравятся полицейские? Люди, как люди.       — Хуи на блюде, — цыкает Алеся, выдавливая окурок из айкоса и заворачивая его в кусок фольги из-под буррито сестры — явно прячет окурки от матери, как подросток. — Они только и могут, что жировать на деньгах налогоплательщиков, и пальцем не пошевелят в сторону обычных людей. А, нет. Пошевелят. Дубинками по хребту.       — Сколько ты там налогов заплатила за последние несколько лет, м, Алесь? Уж явно не тебе, которая и месяца не может продержаться на одной работе, об этом говорить.       — О, а где были твои дружки в форме, когда, — Алеся нервно дергает губами, и Мари, глядя на злое лицо сестры, видит багровый синяк вокруг глаза. — Что-то я их не припомню.       — А ты сама, когда в последний раз их вызывала? Или мы должны приезжать на каждую бытовуху, устроенную по твоей вине? — Ксения подчеркивает слово «мы», и Алеся, не выдержав, бьет кулаком по плите, задевая сенсор включения — плита начинает пищать от нажима нескольких кнопок сразу.       — Мусор!       — Неудачница.       — Девочки! — Мари сама хлопает открытой ладонью по столу и смотрит то на одну, то на вторую сестру. — Мама знает?       — Нет, — обе девушки поворачивают лицо к старшей, синхронно отрицательно мотая головой.       — Просто кто-то опять повздорил со своим ненаглядным и получил за это в глаз.       — Заткнись или я затолкаю этот буррито тебе…       — О чем я и говорю. Она все еще не умеет держать язык за зубами, — Ксения пожимает плечами, вновь вгрызаясь в синтетическую лепешку, почти не жуя. — Слушай, может ты, хотя бы, меня в следующий раз позовешь? У меня, как никак, есть кое-какие права. При исполнении и все такое. Хотя бы припугнуть его можно будет, а там ты от него и свинтишь.       — Там все намного сложнее, — Алеся достает очередную сигарету и нервно закусывает нижнюю губу. — Вы же только облавой умеете работать.       — Кто он? — Мари подает голос, глядя поверх чашки на младшую сестру, незначительно сканируя ее зрачками. — Ты вляпалась в неприятности?       — Я не… Типа… Ну… — Алеся отворачивает голову в сторону, и Мари нервно дергается внутри — багровый синяк, безобразным пятном охватывает не только глаз, но и бровь сбоку. — Типа того. Не важно, ладно? Я сама разберусь.       — Про что я и говорила, — Ксения вытирает рот основанием ладони и комкает остаток фольги, чтобы выбросить. — Ладно. Ты зачем пришла?       — Хотела с Сашей поговорить.       — А по телефону, типа, никак?       — Он не отвечает.       — Он точно на тебя дуется, Мари, — Ксения допивает газировку и всполаскивает чашку водой из-под крана — кухня заполняется запахом тухлого яйца. — Ты его так обидела, кстати. Он тебя ждал.       — Я же извинилась.       — Слушай, нас совершенно не волнует, кем ты там работаешь и откуда у тебя деньги, которые ты папе присылаешь. Но, типа, ты можешь не забывать хотя бы о Саше? — Алеся снимает очки и с укором поднимает бровь, глядя на притихшую старшую сестру. — Ты думаешь, ему не все равно? Если бы было все равно, он бы даже не звонил тебе и не ждал тебя.       — Я просто не могла. Он должен был понять. В любом случае, мне нужно поговорить с ним лично и не более.       Мари поворачивает голову к гостиной, заслышав звук открывания двери. Алеся быстро напяливает солнцезащитные очки обратно, выдергивая сигарету из айкоса и, ломая окурок, пытается запихать его поглубже в мусорное ведро, второй рукой попутно размахивая из стороны в сторону, прогоняя дымок. Ксения, быстро смахивая крошки со стола, открывает окно, чтобы шум и уличные запахи заполнили комнату. На пороге кухни стояли они — младшая Натали под руку с матерью.       Надежда Ткаченко выглядело устало, словно на ее хрупкие плечи навалились все проблемы этого мира. Сеточка морщин, разбежавшись от уголков глаз, прорезала высокий бледный лоб, опустилась к уголкам губ. Несмотря на возраст, она все еще была красивой, не прибегая к эстетической хирургии. Натали наоборот похорошела, с кротким взглядом, повязанным платком на голове, из-под которого виднелась длинная и тяжелая светлая коса. Мари не раз сравнивали с младшей сестрой, но та видела, что Натали будет лучше нее. Она уже и сейчас, глядя на сестер с укоризной, нахмурив тонкие брови, была воплощением разрушенной духовной жизни и изваянием природой красоты.       — Привет, мам, — Мари встает из-за стола и подходит к матери и сестре — она почти на голову выше них, пойдя ростом в отца, поэтому чуть наклоняется, чтобы поцеловать обеих в лоб. — Я ненадолго, ты не против?       — Мы видели твой мотоцикл у дома, — Натали говорит совсем тихо, опуская глаза и, словно с досадой, поджимая нижнюю губу — она почему-то всегда соперничала со старшей сестрой за внимание матери, несмотря на то, что, в отличие от старших детей, получала почти все. — Зачем ты приехала? Хочешь всех расстроить?       — Нат, не начинай, — Алеся закатывает глаза, закидывая новую жевательную резинку в рот, под вздох близняшки. — Привет, мам. Папа еще не вернулся. Саша тоже. Вы голодные?       — А ты снова куришь, да, Алеся? — Натали смотрит на старшую сестру из-за плеча Мари, и та, недовольно нахмуриваясь, замечает расстроенный взгляд матери.       — Ну вот, она снова начала, — Алеся фыркает и отворачивается к плите, поправляя очки на переносице. — Ну, как? Было что-то интересное? Прикупили чего-то или просто посмотрели?       — Да, там было несколько новых вещей. Жаль, что вы не пошли, — Надежда обнимает старшую дочь за щеки и заглядывает в глаза. — В прошлый раз у тебя были другие имплантаты, более натуральные. Тебе правда удобно с такими? Они похожи на красные кольца вместо зрачков. Это правда необходимо для работы?       — Да, мам. Они позволяют мне сканировать много нового и даже больше, — Мари берет руки матери и крепко сжимает. — Я говорила с папой, он не предупреждал, что я зайду?       — Предупреждал. Я ничего не сказала им, — Надежда указывает взглядом на дочерей и едва заметно улыбается — веселые морщинки разбегаются от уголков глаз — и у Мари начинает ныть сердце. — Он сам скоро придет. И Саша с Коленькой тоже. Наш Николай огромные успехи делает в академии, если бы не твоя помощь, он вряд ли бы туда поступил.       — Это пустяк, — Мари крепко обнимает мать за шею и слышит недовольный присвист сбоку — Натали с силой втягивает воздух, сжимая зубы от злости. — Я все равно ненадолго, так что сильно вас не обременю.       — Ты же знаешь, что можешь остаться?       — Знаю, мам. Просто никого не хочу стеснять. Саша же тоже здесь не живет.       — Он вряд ли уйдет, — Ксения выглядывает в окно, приподнимая пальцами жалюзи, и оглядывает дорогу. — У него завтра выходной, а у нас семейный ужин, так что ты очень вовремя сегодня приехала. Ваша комната как раз свободна. Натали поспит сегодня с нами.       — Почему это я должна спать с вами? — Натали надувает губы, пытаясь справиться с нахлынувшей волной эмоций — ей явно дается это с трудом, но маска смирения очень быстро оказывается на девичьем лице. — Ладно. Если так хочет… Мари, я уступлю ей комнату.       — Надо же, ты очень добродетельна, Нат, — Алеся фыркает, доставая посуду и приборы. — Ладно, нужно разогреть еду, чтобы мальчики сразу поели. Коля точно будет рад тебя видеть, Мари.       Мари целует мать в висок и, оставляя сестрам приготовления, под недовольный взгляд Натали выходит на крыльцо. Отойдя от входа, достается портативный компьютер — данная модель во многом превосходит ее прежний, с которым она работала еще лет 10 назад. Несмотря на способность Мари бороздить сеть до 3 уровня без дополнительной техники, она все равно предпочитала проникать в цифровые массивы по-старинке: вручную набирая код и разбивая стену льда слой за слоем. Подключившись через личный порт, взглянула на экран загрузки. Прибор пискнул, оповещая о подключении. Мари, сделав вдох, прикрыла глаза. Икигаи замелькала разноцветным треугольником, заманивая на первый уровень — самый поверхностный, доступный большинству обывателей, но такой же информационный. Если, конечно, ты знаешь, где и как искать информацию. Для простых манипуляций достаточно было личного подключения к сети без питания — сбор первичной информации, прием звонков, отправка маловесовых файлов из собственной памяти, координация по местности и перевод иностранной речи при загруженном языковом пакете. «Урарака INK» постарались на славу, снабдив простых обывателей интеллектуальными чипами для такого легкого «ныряния». Уже на автомате щелкая по клавишам, Мари плавала по 1 уровню. Она помнила какого это — бороздить 2 и 3 уровень. На 2 уровне при должных навыках и умениях можно было взламывать некоторые виды электронных замков, подключаться к общей сети для прочесывания локальных объектов на выявлении изъянов, скачивать более легкодоступные файлы информации. На 3 — до которого добиралась Мари — возможно было больше. Она могла забрать информацию почти из первых рук — небольшие компании, за неимением прочного льда, оседали на 3, неосознанно предоставляя доступ ныряльщикам к своим данным. Мари могла не только подключиться к локальной сети, но и проникнуть в некоторые локальные объекты извне, без прямого подключения к ним. Дальше ступать она не решалась.       Каждое ныряние на более глубокие уровни сопровождалось риском. Ныряльщик мог просто не всплыть обратно, оставшись в Икигаи или попавшись искинам, которые любили с 5 и 6 уровня перебиваться на 4. Чем дольше и глубже был нырок, тем больше перегружался мозг ныряльщика. Большинство из них, как знает Мари, просто сошли с ума, перегреваясь в своих же рабочих креслах. Она не хотела для себя такой участи, больше боясь раствориться в манящих числовых массивах, нестройных пиксельных, мерцающих рядах, чем сойти с ума от перегрузки. Поэтому для некоторых заказов, с которым не мог справиться Дэг одной лишь силой, она нанимала Ныряльщицу. И сейчас, визуально видя перед собой развернутую карту города, Мари обернулась. Нет, она не сделала это физически, скорее одни массивы сменились другими под дрожащими веками, и новый числовой код замелькал на экране. Ей нужно было спуститься на 2 уровень. Мари нащупала свободную вышку связи неподалеку с легким льдом — явно власти забыли о том, что она существует или просто забили на нее — пальцы замелькали по клавиатуре, кроша защиту по кусочкам. Стена, распавшись перед Мари на едва осязаемые пиксели, освободила путь к двери. Цифра 2 мигала неприятно-зеленым светом. Протянув руку — она вздрогнула, словно токовый разряд прошелся по подушечкам пальцев — отворила дверь, чтобы спуститься по винтовой лестнице вниз. Ей оставалось только найти нужный массив, чтобы передать через него сообщение. Зная Ныряльщицу, которая просто обожала бороздить Икигаи на всевозможных доступных ей уровнях, Мари оставит ей небольшое зашифрованное послание. И та, если захочет, сама найдет ее.       Нет врага опаснее дурака, которому и веер не помог. На час ума не станет — да и на век в дураках.       Мари, отключившись и вынырнув со второго уровня, потерла переносицу от усталости. Такие ныряние без локального подключения ее изматывали. Чем реже она этим занималась, тем сложнее ей становилось. Ныряльщица поймет послание, поэтому Мари могла не волноваться. Оставалось дело за малым — достать то, зачем она пришла. Убрав компьютер в поясную сумку — благо, новая модель была чуть больше ладони — вытерла капельки пота со лба. Скоро должен был вернуться отец, поэтому ей просто необходимо было оставить послание отсюда. Если даже Скауты наткнуться на ее послание, ее след почти не будет виден. Да и вряд ли эти юнцы забьют тревогу, вызывая подкрепление посильнее. Все прекрасно помнят время, когда один искин, обладая незамутненным чувством юмора, оставлял послания по всем уровням Икигаи, вызывая огромный переполох и самые странные мистические теории о том, что именно значат его слова. Как оказалось, он просто разбрасывался цитатами из классической литературы потехи ради, получая некое удовольствие от того, как люди до споров в сети возвели в его честь культ, называя пророком. Мари слабо улыбнулась, глядя на дорогу, по которой медленно катил джип отца — ведь того искина все еще не поймали и иногда в сети мелькают новые пророчества.       Джип паркуется чуть позади мотоцикла Мари, и та видит, как из машины выбирается вся мужская половина семьи. Саша, в гражданской форме, выбирается с переднего сиденья, захлопывая дверь. Мари сканирует его — зрачки ошалело вращаются красными кольцами — и видит намек на персональную рабочую карточку, торчащую из нагрудного кармана рубашки. Она пришла сюда за этим и где-то в глубине души ей стыдно, что ей придется его обмануть. Николай, спрыгивает с открытого кузова — на нем учебная форма — и Мари задается вопросом, где он так долго пропадал, потому что учеба должна была закончиться. Впрочем, он был на обучении в корпоративной академии как стажер, чем как студент, намереваясь прыгнуть выше, чем Саша, добравшись даже до нижних звеньев воротников. Она не могла его за это винить. Перед поступлением он сам заявил, что это на благо семьи. И если это действительно сделает их жизнь лучше — так тому и быть.       — Вы посмотрите, кто явился! — младший брат, взбегая по лестнице, крепко повисает на Мари, и она охает, когда острый ежик светлых волос трется о ее подбородок, щекоча и царапая. — А я все думал, когда ты приедешь!       — Конечно. Я же по всем вам соскучилась, — Мари запускает пальцы в волосы Коли и треплет из стороны в сторону, а он, улыбаясь, смотрит на нее снизу-верх — ростом он пошел в мать. — Отойди, дай я на тебя посмотрю.       Коля отходит, вытягивается по стойке смирно, поправив перед этим рукава и ворот формы и, не прекращая улыбаться, смотрит на старшую сестру. Та, наигранно нахмурившись, поправляет ему волосы и, отойдя на шаг, прищуривается, оглядывает.       — Да ты у нас уже настоящий воротник.       — Вот еще! Я не стану, как они, — Коля фыркает, морща нос. — Это только ради мамы с папой, ты же знаешь!       — Знаю, — Мари целует брата в лоб и поднимает взгляд на подошедших мужчин. — Привет, пап, Саша.       — Надо же, кто у нас здесь? — Саша поднимается следом за отцом, в упор глядя на младшую сестру — Мари видит, сколько обиды в его глазах, поэтому отводит взгляд. — Решила вернуться в отчий дом?       — Александр, — отец прерывает сына и поворачивается к Мари, крепко обнимая и прижимая к себе — она чувствует, как колется его щетина о ее скулу и старательно улыбается, словно все в порядке. — Ну-с, моя девочка, ты все же залетела к нам на огонек?       — Да, пап, — Мари чувствует себя странно — она уже отвыкла от такого проявления любви, слишком редко бывая дома.       Несмотря на то, что она стремилась выстроить огромную стену между собой и Клоси, Мари ломалась каждый раз, переступая порог их дешевого двухэтажного домика в промзоне по одной простой причине — она все еще любила их. Сильно, до тошноты, до чувства вины, что она сбегает раз за разом более 10 лет. Ей, как стрингеру, нельзя иметь никакие родственные связи, потому что, если пропадет она — их ждет та же участь. Если не страшнее. Поэтому большинство стрингеров Клоси предпочитали не заводить ни романов, ни строить семью, пока находились на рабочем посту. Да и чего греха таить — никто не доживал до преклонного возраста, рано или поздно оказываясь среди мусорных мешков с пулей во лбу. Мари знала, что рано или поздно придут за ней, поэтому каждый раз, глядя на мерцающие номера на экране, сжимала зубы, отклоняя звонки. Ей нельзя ни любить, ни привязываться.       Но сейчас она стояла здесь, на скрипучем крыльце, чувствуя запахи машинного масла, пота, бензина и резины, исходившие от отца, как раньше, до того, как они перебрались сюда, до того, как она все испортила. Мари прикрывает глаза, на мгновение становясь той Мари, которая тянула руки к отцу каждый вечер, когда он возвращался с работы, и которая смеялась, когда он щекотал ее и подбрасывал вверх.       — Ты и голодна, наверно? Вон, как исхудала, — Петр Ткаченко проходит в дом вместе с уже взрослыми детьми и разувается, аккуратно ставя обувь на стойку — несмотря на грязную работу, в доме он всегда старался поддерживать порядок и, скорее всего, именно из-за него Мари стала такой.       — Зачем ты приехала? — Саша наклоняется к ней, и Мари видит едва заметные полосы на лице — новые лицевые имплантаты — у нее что-то ухает в груди, но она старается не отвести взгляд. — Что-то случилось?       — Нет, просто соскучилась.       Старший брат фыркает, чуть мотая головой в сторону, словно отмахиваясь от надоедливой мошкары, и вешает куртку на крючок. По рукам разбегаются тонкие линии, издали напоминающие зеленые вены, и Мари сканирует брата — красные кольца вместо зрачков вращаются с бешенной скоростью и на внутренней стороне выскакивает название корпоративного имплантата.       — Сколько раз я просил тебя не делать так? — Саша разворачивается к ней лицом, бросая перед этим взгляд в сторону кухни, с которой доносились голоса. — У меня новая защита, которая оповещает о незаконном не-корпоративном сканировании. Например, как твое. Ты же знаешь, что я такое терпеть не могу.       — Прости. По привычке, — Мари отводит взгляд, нервно почесывая переносицу и вздыхает, точно нашкодивший ребенок. — Прости, ладно? Я виновата и давай закроем на этом тему?       — О чем ты? Ты про то, что не соизволила даже позвонить и поздравить меня, раз уж лично не смогла поприсутствовать? — Саша издает очередное фырканье и убирает персональную карту глубже в карман рубашки, от чего Мари в глубине души раздосадовано вздыхает. — Я даже не прошу быть лично. Ты могла бы просто позвонить. Как обычная сестра.       — Саш, я…       — Вы будете есть или нет? — Ксения выглядывает из-за угла кухни — рот уже набит хлебом, поэтому она бубнит, роняя крошки. — Мама всех ждет. На тебя, Мари, тоже накрыли. Мы уже есть хотим все.       — Ты же буквально недавно…       — А я особенно хочу есть! — Ксения предостерегающее поднимает брови вверх, и Мари, не выдержав, издает на выдохе смешок — вечно голодная младшая неряха.       Мари садится за небольшой стол — они почти все соприкасаются локтями, но никого это не волнует. Она почти забыла, какого это — быть на семейном ужине, когда каждый ждет другого, чтобы вместе приступить к ужину. Посреди стола стоит большая пиала с горячим, почти дымящейся чахохбили — синтетическая курица, сдобренная порошковым белком в разведенном портвейне с чесноком. Глава семейства, поочередно, по старшинству, раскладывает еду на тарелку и Мари замечает, что он все еще помнит, что именно она любит. Неприятный ком вины скручивается в кишках, но она старается улыбаться, елозя вилкой по тарелке. Натали, сидящая напротив, смотрит на нее в упор, шевеля губами — что именно она говорит, Мари не слышит. Да и не волнует это ее, поэтому она смотрит больше в свою тарелку. Голоса за столом сливаются в общий белый шум, заполняя комнату, каждую щель дома, заглушая сознание.       — На следующей неделе я…       — Да ты только и можешь, что планы…       — Заткнись, а то я…       — Девочки, що я вам казала…       — Отче наш, Иже еси на на небесах…       — А ты не можешь это делать молча?       — Алеся!       — Меня собираются рекомендовать в ассистенты оператора по…       — Ого, ты будешь корпоративным выродком…       — Алеся!       — Да что такое?..       — Так Саша у нас тоже корпоративный…       — Ксения!       — Молчу, молчу.       Мари неровно выдыхает с тихим смешком. Вилка царапает старую тарелку, гоняя растерзанное мясо. Саша наклоняется к ней и говорит в самое ухо:       — Ты, наверно, отвыкла от такого, да?       — Немного, — Мари не поднимает голову — ее ужины — бокал вина, какая-то разогретая еда из магазина и одиночества.       Иногда ее одиночество скрашивает Дэг, но только если она сама этого хочет. Конечно, чаще всего, Мари довольствуется тем, что есть, совершенно не задумываясь, что на пользу это ей не идет. Снедаемая чувствами тревоги и вины, она смотрит на площадь перед Плазой 3 с 12 этажа и прикладывается губами к бокалу. Первому. Второму. Третьему. Чтобы потом, оставив пустую бутылку на барной стойке, уснуть на диване. Потому что нельзя привязываться. Нельзя дорожить кем-либо. Нельзя. Она ломается каждый раз, оказываясь дома, понимая, что это единственное, что действительно может ее сломить. Поэтому она старается снять с ноги предательски тяжелый груз семейных уз, но не может.       — Ма-ам, а Саша с Мари снова шушукаются!       — Больше двух говорят вслух!       — Ксения! Алеся! Бачить бог, рано или поздно ви мене доканаете!       — Не упоминай имя Господа всуе.       — Боже, Нат, заткнись.       — Алеся!       — Да чего опять я?!       Алеся закатывает глаза, пока Ксения, запихивая себе в рот свою порцию, попутно тянется к порции своей близняшки. Коля, сидя по левую руку отца, бросает на Мари молящий взгляд, словно эта полу-шуточная перепалка между родными его расстраивает. Он всегда был таким — тихим, не терпящий никакие, даже шуточные, ссоры в семье. Когда случалось что-то из ряда вон выходящего, он всегда бежал к Мари и она, особенно поздним вечером, рассказывала ему сказки, которые помнила от бабушки. Или Сашины истории. Он был тонкой ниточкой между всеми Ткаченко, безуспешно пытаясь удержать всех вместе. Мари было совестно, что она никогда не брала трубку, когда он звонил, но каждый раз, видя его возле корпоративной академии, он делал вид, словно ничего не случилось. И она, в каком-то смысле, ему за это благодарна.       — У тебя, вроде, успехи в Академии, да? Ты сказал, что тебя рекомендуют на ассистента оператора…       — Надо же, Мари решила подать голос, — Натали фыркает, не поднимая взгляд от своей тарелки. — Только Коля уже все рассказал. Ты, как обычно, все пропустила. Тебе не привыкать, да, Мари?       — Нат, не начинай. — Алеся дергает младшую сестру за руку и поджимает губы, когда та, с пренебрежением отмахивается. — Тебе обязательно это делать? Как же твоя религия и вера о всепрощении и помощи ближнему? Ты не можешь просто помолчать?       — А зачем она тогда пришла? Явно не провести вечер с семьей, — Натали встает из-за стола и поднимает взгляд на старшую сестру — в глазах плещется презрение и злость. — Каждый раз, когда ты приходишь, мама расстраивается. Ты даже не удосужилась послушать, о чем говорят. О звонках я вообще молчу. Ты только и можешь, что все портить.       — Натали! — отец хлопает ладонью по столу, поднимая голос и глядя на младшую дочь. — Я смирился с тем, что ты решила пойти по такому пути. Но я не позволю тебе и кому-либо за этим столом осуждать Мари!       — Конечно, отец. Я повела себя неправильно и грешно, — Натали выпрямляется и, собирая за собой посуду, бросает на Мари еще один взгляд. — Спасибо за еду, я, пожалуй, помолюсь и попрошу прощение у Бога за свою несдержанность. И за тебя, Мари, тоже.       Мари смотрит перед собой, когда шаги Натали стихают на лестнице. Она чувствует себя ребенком под усталым взглядом матери, окутанной молчанием отца. Разговор за столом стихает, только вилки царапают тарелки, выгребая остатки уже остывшей еды. Мари смотрит на плавающий в подливке кусочек чеснока и думает о том, что ей не следовало приезжать. Натали права — она все портит. Каждый раз.       — Да, знаешь, я и правда, как говорит наставник, подаю надежды, — Коля отодвигает от себя пустую тарелку и поворачивается в сторону старшей сестры. — Правда, нужно еще установить какое-то лицензионное ПО, чтобы подключаться к общему уровню, так как я пока могу только на 1 уровне находиться со своей лицензией. Правда, они говорят, что это ПО работает только через их имплант, поэтому Алеся, как бы, права. Стану корпоративным выродком.       — Ой, не начинай. Будешь, как Саша, хвастаться своими штучками от «Бинетики»? — Алеся закатывает глаза и, встав из-за стола, начала собирать тарелки. — Что в этом хорошего?       — Ты же сама пошла в Евробанк, как оператор. А банки, как ты знаешь, не имеют статус-кво. Они все равно подчиняются какой-либо корпорации из-за пакетов акций.       — Вы не понимаете, это другое!       — Нет, это то же самое, — Ксения включает воду и запах тухлого яйца — сероводорода в воде — заполняет кухню.       — В любом случае, — Коля смотрит сначала на мать, потом на Мари. — Это почти стабильная работа. Почти в том плане, что мелкое руководство меняется быстрее, чем сезоны, поэтому я могу очень быстро забраться выше. Правда, до научных разработок меня не допустят, но до систематизации отчетов, как чей-то ассистент, я могу. Другими словами, я буду скорее мальчиком-на-побегушках, но это и не важно. Платят хорошо, да и Сашу, возможно, буду видеть чаще.       — Это уже вряд ли, — Саша встает из-за стола и целует мать в висок. — Я сейчас больше на выездах, чем в кабинете, так что мы с тобой будем видеться еще реже.       — Пойдем, покурим, — Петр Ткаченко встает из-за стола и, доставая под неодобрительный взгляд жены, пачку «Беломора», вместе со старшим сыном выходит на задний двор.       — Скорее всего, будут говорить о работе. Ему как раз нужны новые клиенты, а если Саша сможет кому-то из коллег, у кого не совсем легальные или переработанные автомобили, порекомендовать его мастерскую, то станет попроще, — Надежда наливает себе из бутылки воды и, садясь обратно, смотрит на Мари. — Как ты?       — Ты же знаешь, как обычно, — Мари пересаживается ближе к матери, пока Коля, вместе с близняшками, закончив убираться и мыть посуду, покидают кухню. — Я вряд ли останусь на ночь. Дела. Работа. И все такое. Да и Ната злится.       — Ти ж знаєш – покипит и успокоится. Вона в Сашу пошла, а он — в дiда.       — Знаю, мам.       — Соняшник мiй, — Надежда проводит по щеке дочери и улыбается — Мари старается не отвести взгляд, испытывая сильно-жгущий стыд в самой глотке.       — Мам, а если я сломаюсь? Что тогда?       — Ти не зламаєшся, Марi.       — Надеюсь. Просто. Знаешь, есть такая работа. От которой ждешь худшего. Но понимаешь, что иначе — никак. Не хочу, чтобы это задело вас. Но и уйти не могу. Поздно уже.       — Я буду на твоей стороне, Марi. Ти знаєш. И ти всегда сможешь повернутися сюди. Додому.       Мари смотрит на усталое лицо матери — почти серого цвета, с покрасневшими глазами, с седыми прядями в тонких волосах. Постоянно опущенные уголки губ и вечно сломленный взгляд. Ее помотало, побило, перекрутило, когда они бежали из дома, когда пересекали границы, когда им пришлось побираться. Долги, нищета, голод. Бег в колесе, в поисках заработка и возможности прокормить нескольких детей. Ожидания прихода корпов. Страх за старшего сына. Страх за дочь. Тревога за младших детей. Мари сожалела, что она не способна защитить их — семью — от горечей и несчастья в этом муравейнике, в этом людском потоке. Но иначе никак. Всегда приходится чем-то жертвовать ради благополучия. И Мари, сделав свой выбор еще несколько лет назад, пожертвовала семьей. Ради них же. Парадокс, в котором она крутится и варится день за днем, тугим ошейником сдавливает шею. Но она обязана справиться. Хотя бы ради них.       — Я тогда пойду расстелю себе. Время уже позднее.       Мари поднимается по лестнице наверх и заходит в первую дверь справа. Комната почти пуста, не считая расстеленного на полу одноместного матраса и двух застеленных низеньких коек, сооруженных из деревянных поддонов для ящиков. Если койка справа была аккуратно застелена, а над ней, словно прибитый к стене, висел потертый образ с едва различимым ликом, то вторая койка была словно раскурочена — одеяло и простынь были небрежно взбиты, подушка измята, и кровать явно не застилали с самого утра.       — Если хочешь, можешь спать на кровати Натали. Они не против. У нее и выбора то нет, — Коля садится на вторую койку и смотрит на старшую сестру. — А Саша на полу будет, как обычно. Правда, икону только не снимай, ей не понравится. Ты же ее знаешь.       — Хорошо, — Мари кивает и ложится поверх одеяла в одежде, подкладывая руку под голову. — Тебе разве не нужно рано вставать?       — Не, не совсем. Я могу приехать к 12 дня, потому что у них какие-то разбирательства и всех ассистентов переводят на новый график.       — Это не связано с шумом вокруг нейромодуляторов?       — Откуда ты… — Коля моргает и его лицо становится серьезнее — Мари видит, насколько он повзрослел. — В любом случае, тебя это не касается.       — Ладно, — Мари знает, что он не выдаст ничего, что находится под плашкой «конфиденциально», поэтому может рассчитывать только на персональные карты обоих.        По крайней мере, если она сможет скопировать их код для модуляции оных, то получить непосредственный доступ к некоторым файлам из локальной сети будет проще. Особенно, если Ныряльщица явится на встречу, то и прямого подключения самой Мари не понадобится — она могла сделать это удаленно, чувствуя себя в сети, как рыба в воде. Поэтому она ей и была нужна. Конечно, карта младшего брата вряд ли даст много полезной информации, так как он не был еще назначен на новую должность, а лишь обучался. Больше информации она могла бы получить из карты старшего, так как тот был в специальном отряде охраны, что значительно облегчало работу. Через него можно было напасть на след более важных и сложных документов, вплоть до плашки «засекречено», которые предоставляли наибольшую цену на рынке. Но тут был личный интерес. И если это действительно что-то дорогое, насчет чего «Бинетика» не хочет распространяться, то и находиться на 3 уровне оно не будет.       — О чем бы ты там сейчас ни думала, — голос Коли вырывает Мари из задумчивости, и она фокусирует на лице брата взгляд, — я прошу тебя не лезь в это. Пожалуйста.       — Не буду.       Она лжет. Ей совестно, но она надеется, что Коля не заметит в искусственных кольцах зрачков блик вранья. И он не замечает. Он хочет сказать что-то еще, уже открывает рот, и Мари внутренне подбирается, чувствуя неладное, но скрип двери и звук шагов захлопывают рот брата, и он, повернув голову, смотрит на вошедшего. Саша, скрестив руки на груди, оглядывает младших с тем придирчиво-насмешливым взглядом старшего. Новый имплант на руке разбегается зелеными тонкими линиями-венами, как отличительный знак корпорации. Сощурив глаза, Мари различает выгравированный номер на локте. Рука смотрится неестественно. Белый корпус с нагромождением пластин, с тонкими зелеными линиями, с рассечениями по суставам пальцами, округлым шарниром на локте. Это был именно протез, установленный вместо органической руки. Мари вспоминает Дэга и его новую приблуду вместо ноги — у того имплант, единственное, что кости заменяются на новые, из сплава, для долгого служения и добавления силы. Минус такого — кожа начнет отмирать. Вздуваться, гноиться и, в конечном итоге, при плохом уходе, гангрена распространяется молниеносно, в следствие чего необходимо устанавливать протез. Только большинство протезов являются дорогим удовольствием. А вот установить новый, навороченный имплант на протез, для улучшение рабочих характеристик — проще. Только ощущения, все равно, уже будут не те. Люди меняют кожу на хром, органы на хром, душу на хром, чтобы быть счастливее, но получают побочки. Дэг — тоже. Мари знает, что у него непереносимость, организм отторгает импланты и протезы, поэтому ему приходится сидеть на нейромодуляторах. Он сам говорит, что ему это необходимо. А Саша наоборот. Он спокойно переносить вторжения в организм, лишь первое время пропивая необходимые лекарства, для подавления иммунной системы, пока организм не свыкнется с «новым собой».       Мари думает о том, что, если Дэг продолжит в том же духе, меняя оригинального себя, хотя бы поверхностно, на хром — он свихнется. От постоянной, поглощающей его боли. До тошноты, до обмороков, до дрожи и припадков. Были прецеденты, когда люди, особенно военные, просто не выдерживали. И было лучше, если они успевали пустить себе пулю в висок до того, как помутнее полностью овладеет ими.       — Вы уже спать? Похвально, — Саша пытается говорить тоном родителя, напуская строгое выражение лица.       — Да, пап, сейчас ляжем, — Коля передразнивает его и со смехом ложится, натягивая одеяло до подбородка. — Сказку на ночь почитаешь? Ну, пожа-а-а-луйста!       Саша смеется, садясь на матрас на полу и поворачивает голову в сторону Мари. Та прикрывает глаза, делая вид, что засыпает. Когда звуки стихают, и она, вслушиваясь в мерное сопение братьев, открывает глаза. Уже темно. Дом скрипит. Из ванной комнаты доносится мерный стук работающей стиральной машинки. Где-то воет сирена, стучит стекло. Доносится музыка, визг колес, шум радиостанций. Отсветы фонарей отражаются в окнах, косыми лучами ложатся на пол. Мари спускает ноги на пол и смотрит на спящего брата. Она надеется, что он спит, глядя на его спину и едва вздымающийся бок. Не рискуя сканировать его — кто знает, раздастся ли сигнал об этом, пока хозяин спит, Мари почти ползком подбирается к нему. Щурясь, пытаясь в полутьме разглядеть объекты вокруг — зрачки вращаются, вырисовывая в сознании контуры. Перевешиваясь через Сашу, Мари тянется к его рубашке, пытаясь пальцами нащупать карман с картой. Ткань шуршит, и у нее екает сердце, когда теплый, почти как человеческая кожа, протез, сжимает ее запястье. Из пальцев выскальзывает карта, с шумом стукаясь о пол.       — Я разочарован, — он говорит тихо, почти не шевеля губами, от чего Коля, спящий на соседней койке, продолжает мирно сопеть, уткнувшись носом в подушку.       — Я знаю, — Мари пытается убрать руку, и Саша, разжав свои пальцы, садится и поворачивается к ней лицом.       Мари видит, как он убирает карту, вешая ее на шнур на шее. Значит, это было специально подстроено, и он проверял ее. Она корит себя за то, что так легко повелась на такое, но отводит взгляд в сторону окна. Фонари слепят, полоса света ложится на ее лицо, перечеркивая его, словно кровоточащая рана. Саша встает, накидывает рубашку и протягивает ей руку.       — Покурить не хочешь?       Они выходят на задний двор — он, в своей накинутой рубашке, с пачкой того же «Беломора», она — в накинутой на плечи старой ветровке и банкой отцовского пива. Они садятся на старые пляжные шезлонги во дворе. Саша прикуривает сигарету, Мари дергает за металлическое кольцо и пузырьки воздуха с шипением вырываются на поверхность. Они какое-то время сидят в молчании. Он курит, выпуская тяжелый, неприятно пахнущий дым из ноздрей. Она катается разбавленное пиво во рту, пока оно не выветривается.       — Ты пришла только за этим?       — Вроде того.       — Ясно.       Они смотрят на мигающие неоновые вывески на домах, на многоэтажки, слепленных друг с дружкой, наполненными людьми и мусором. Сирена воет громче и ближе, проносятся редкие машины, оставляя выхлопы и черные полосы на асфальте, стирая резину. Свет из соседских домов не долетает до них, ложится пятнами на асфальт и внутренние дворы. Белье, растянутое на старой веревке, бьется от ветра, издавая хлопки. Клоси нависает над их домом, стремясь поглотить, раздавить, втянуть в себя и слепить новый муравейник, заселить людьми и заполнить мусором. Лучи света от огромных прожекторов прорезают небо, затмевая собой звезды, высвечивая корпоративную башню «Гипериона».       — Ты же уже слышала про облавы?       — Да.       — И это твой заказ?       — Не совсем.       — Какая тебе с этого выгода?       — Мне просто любопытно.       — Ты же понимаешь, что повязнешь в этом? Разве это стоит того? Чтобы ты там ни нашла — информация не стоит затраченных сил и времени. Знаешь, почему все это происходит? — Саша бросает окурок в пепельницу между шезлонгами и зажигает еще одну сигарету. — Потому, что рынок наводнили дубликаты. Дешевые. И их побочки сильнее и хуже, чем у оригиналов. Это даже не аналоги, а именно дубликаты из дешевого сырья. Наркотики в медицинской обертке. И знаешь, что самое плохое в этом? Что они выпускаются под печатью «Бинетики». Люди покупают их с рук, в дешевых аптеках, в надежде, что получат нужные им лекарства, но по факту принимают отраву. И чем быстрее выкосят всех, кто к этому причастен, тем быстрее улицы станут чище.       — В новостях про это не было, — Мари отпивает теплое пиво и смотрит на Клоси — ее город, готовый съесть ее и выбросить на обочину.       — Никто не будет распространятся про это. Были случаи, но их быстро замяли.       — Почему ты говоришь об этом мне? И откуда сам знаешь про это?       — Я же там работаю, как никак. Думаешь, я просто мальчик с дубиной? У стен есть уши. У меня — тоже. И пару связей. А говорю я тебе это только из-за того, что не хочу, чтобы ты в это ввязывалась. Это не твое дело, Мари. И твоих аскеров, беглецов и прочих, с кем ты там работаешь. Мы живем там, где одно лишнее слово, один неправильный поступок, и ты уезжаешь в черном мешке. Я не хочу, чтобы с тобой это случилось. Понимаешь? Я беспокоюсь о тебе.       — И не одобряешь мой образ жизни, — Мари встает с шезлонга и подходит к веревке с бельем — звук хлопанья ткани начал ее раздражать, и она намеревалась убрать уже высохшие вещи. — Я уже не маленькая, Саша. Я справлюсь. Но мне и хватит того, что ты рассказал. Ты прав. Это не мое дело. Есть дела поважнее, чем репутация «Бинетики».       Саша подходит к ней, взяв корзинку для вещей. Они в молчании — он с сигаретой во рту, она с банкой в руке — снимают и складывают вещи, чтобы снова вернуться на шезлонги. Свет загорается в маленьком окошке ванной и Мари поднимает голову. За стеклом мелькает лицо Алеси и та, показав язык, скрывается — машинка явно прекратила стирать, поэтому через пару минут младшая сестра с новой мокрой одеждой спустится вниз. Мари делает глоток, вытягивая ноги на шезлонге и глядя на засвеченное небо над головой.       — А что девчонки?       — Ксюша в полицейском департаменте, где и обычно. Работает по расписанию, почти все выходные дома, никуда не выбирается и читает. А Алеся… — Саша бросает окурок в пепельницу и садится на свободный шезлонг. — Отец за нее волнуется. Говорит, что с кем-то связалась и дома редко появляется. Вроде не сидит ни на чем, но кто сейчас разберет все эти порошки и таблетки?       — А Ната?       — Тебя заменяет. И думает, что это правильно. Но все прекрасно понимают, что она делает.       Они уходят в дом после того, как помогают Алесе развесить белье. Мари ложится обратно на койку, глядя на полосы фонарного света на полу, на танцующие пылинки. Когда Саша действительно засыпает — Мари не знает, сколько времени прошло, но по серому небу за окном делает вывод, что скоро будет рассвет — она осторожно достает на шнурке карту. Саша дергается, пытается отвернуться, и Мари ослабляет хватку, чтобы шнур провисал, не давил на шею брата. Вставляя ее в порт портативного компьютера, подключается через личный кабель, оказываясь в сети.       Стена льда возвышается над ней, не отбрасывая тени. Мари протягивают руку — в реальности ее пальцы почти бесшумно передвигаются по клавиатуре. Ей нужно сделать небольшую брешь. Вырезать кусок кода, чтобы потом, как кирпичик, вставить его на место, словно ничего и не было. Она знает, что карты сменяются раз в неделю, что лед отличается от уровня, но ей нужно буквально чуть-чуть. Совсем немного информации. Едва заметного следа. Она заглядывает в брешь в стене. Тонкие линии без начала и конца распускаются цветком во все стороны. Она смотрит на уровни доступа сети, выискивая что-то больше 1 уровня. Лед трещит. У нее есть несколько секунд. Мари просовывает руку в брешь, хватает за нити, сплетенные в узел под плашкой «4 уровень» и тянет на себя. Они не поддаются. Мари цыкает, глядя на счетчик в глазу. Чем дольше она будет здесь, тем заметнее будет ее след. Она разворачивает ладонь, и несколько нитей опутывают ее руку. Наверняка она схватит встроенный вирус, но, надеется, что ее лед с этим справится. Закодированные данные текут по руке, словно кровь по венам, загружаясь через нее в компьютер. Счетчик крутится с большей скорости, цифры, почти не мелькая, становится больше. Ей осталось совсем чуть-чуть. Мари, стискивает зубы. Голова начинает болеть — код 4 уровня вгрызается в нейроны, рвет их, крутит. Она чувствует, как из носа начинает течь. Осталось еще чуть-чуть.       Мари ложится обратно на кровать. Кровь пузырится из правой ноздри и перед глазами пляшут разноцветные круги. Саша спит, повернувшись к ней спиной. У нее нет сил спрятать обратно его карту, уповая на то, что утром он этого не заметит. Портативный компьютер с погасшим экраном захоронен в глубине койки, замкнув в себе вырванные файлы.       Мари поднимает руку и дрожащими пальцами вытирает кровь. Волосы прилипают к вспотевшему лбу, и она надеется, что Ныряльщица даст ей ответ.