Watashi no Jakuten

      В полном нервном истощении, не видя ничего перед собой, Цукияма брел вдоль квартала. От шока, страха и ненависти к самому себе мысли в голове роились, не находя дорог от причин к следствиям. Навязчивые мысли будто целую вечность были с ним, иногда как бы затихая и на время отступая на второй план, но все же неотвратимо оставаясь рядом — не стоило даже напрягать мозг, чтобы они всплыли на поверхность. Шуу не мог выкинуть из головы образ Аканэ и не мог забыть обо всем произошедшем — оставалось лишь стыдить себя за все. Даже за то, на что он не смог бы повлиять.       Абсолютно за все.       Внезапно он остановился посреди пешеходного перехода, вспомнив, как впервые встретил ее здесь. Как с силой выдернул едва ли не из-под колес автомобиля. Тогда она была в подобном состоянии, в каком он пребывал сейчас. Он тоже проходил через это. Он видел, как ей тяжело. Эти пустые глаза… чудовищная, вдребезги разбитая душа. Аканэ в тот день походила на призрак человека, который еще не сообразил, что умер. Будто в ее голове взорвалась бомба, раскидав по стенкам сознания обрывки информации, чувств и эмоций. Шуу встретил ее в то самое время, когда она пыталась осознать и привести в порядок все, что осталось; когда старалась сохранить все, что не пострадало, и привыкнуть к новому состоянию, обессилено смирившись с положением вещей.       Вот на этот крючок Цукияма и попался.       Прибавив шагу, не осознавая, куда дальше идти, он принялся вспоминать, как собирался этот снежный ком. Она упоминала отчима, виноватого в ее бедах…       Сачок, которым подсекли Цукияму, чтобы он не сорвался с крючка.       В сознании возник образ Наоми. Ненавистной мачехи, ранившей Цукияму очень глубоко и надолго. Но в отличие от отчима Аканэ, Наоми оставалась значимой фигурой на доске — так просто ее было не убрать. А как же хотелось…       Пазл начинал понемногу складываться в цельную картину.       И камнем преткновения всей жизни Цукиямы стало его поруганное самолюбие. Звон разбитого эго долгие годы преследовал его по пятам, напоминая о себе… каждый божий день.       Каждый.       Лет десять назад он не знал, что с помощью сладких речей, игривых улыбок и легких прикосновений можно наломать дров на годы вперед — хватит до самой старости. Наоми поймала его на эту удочку. Заставила сомневаться в своих поступках и ежеминутно чувствовать себя гадко и унизительно. Действительно ли он хотел этого?.. Ведь эта женщина, к тому же не самая умная, смогла оставить в их с отцом отношениях трещинку недоверия, позже образовавшую бездонную пропасть. Наоми села на шею всему роду и стала требовать… покушаться на то, что ей не принадлежало. Покушаться на святое.       Цукияма нервно ухмыльнулся и даже прицокнул от раздражения: как же он ненавидел себя за то, что допустил все это… за то, что поддался. Произошедшее с ним было одновременно и лучшим событием в жизни, и худшим кошмаром. Слишком поздно осознав себя в западне, Шуу провалился в бездну презрения, ненависти, непонимания и уже никому не мог рассказать о случившемся. Тогда он был ближе всего к смерти.       Тебя никто не полюбит! Никому до тебя не будет дела! Ты теперь бракованный!       Никому не пожалуешься. Трус и тряпка. Кто всерьез поверит в изнасилование мужчины женщиной?       От гибели его спас его образ с телеэкрана. Милая девочка из фильма про зомби, пожертвовавшая жизнью ради спасения других. Едва он ее увидел, как в сердце разгорелся давно потухший огонь. Шуу и не думал, что это когда-нибудь произойдет. Что он снова сможет смотреть на женщин с таким восхищением, как и прежде.       Недооценивать противника было самой большой ошибкой, которую он по легкомыслию допустил.       Цукияма Шуу понял. Аканэ не по своей воле стала его зеркальным отражением. Он знал, какую боль испытывала девушка, а она даже не догадывалась, насколько они похожи.       Две половинки одного целого.       Вот почему Цукияма потерял рассудок и всего себя, когда ее повстречал. Вот почему кинулся спасать ее: ему наверняка станет легче, если он сможет помочь другому! Сработало? Сработало, только теперь самым большим его страхом стало потерять опору, на которую он полагался, луч согревающего света, аромат, сводящий с ума. Лучший, избранный, самый любимый. Единственно верный путь к исцелению, равновесию и гармонии.       Мой. Она не может просто бросить меня. Нет. Не может. Я все ей расскажу, и она меня поймет. Не кинет. Мы будем вместе навсегда. Будет моей. Да…       В ту же самую секунду мимо него пронеслась машина «скорой». Шуу успел взглянуть на регистрационный номер и, почувствовав знакомый, любимый, ставший уже родным запах, растянулся в улыбке.       Еще не все потеряно.

***

      После бесконечно долгого сна Аканэ наконец открыла тяжелые веки. Обнаружив себя на больничной койке под одеялом, она краем глаза заметила какое-то шевеление в углу. Повернув трещащую голову, она увидела его на стуле у двери. Цукияма деловито положил телефон во внутренний карман пиджака, встал и подошел к кушетке.       — Я так рад, что с вами все хорошо…       — Хорошо?.. Зачем вы сюда пришли?.. — безжизненным голосом спросила Аканэ, чувствуя, что голова готова взорваться в любой момент. — Что вам нужно? Не говорите, что полюбили меня и все такое… Вы меня не знаете… Совсем… — девушка вытащила руку из-под одеяла: из сгиба под локтем тянулись к капельнице трубки катетера. — Все это: лицо, волосы, зубы — работа пластических хирургов и стоматологов… — она говорила медленно, с трудом выдавливая из себя слова. — Я пустышка, кривляющаяся на камеру… Во мне нет ничего, ничего такого, за что такой человек… как вы… могли бы меня полюбить… Прекратите… все это. Я устала…       — Я не хотел, чтобы все так вышло. Я… — потупя взгляд, Цукияма не смел посмотреть ей в глаза. — Я думал…       — Господин Цукияма, вы ошиблись, — Аканэ указала на дверь дрожащим пальцем. — Оставьте меня в покое, раз мне недолго осталось!       — Но, если вы все еще живы, значит, эксперимент прошел удачно?.. Не значит ли это, что есть шанс на спокойную, счастливую жизнь? — взяв висящий на спинке стула свитер Аканэ, он все же осмелился и поднял взгляд. Увидев перекошенное от злобы лицо и палец, указывающий на дверь, он едва не поежился — слишком велика была волна презрения, которой его обдало. — Красный камень без шлифовки не станет рубином.       — Ничто не станет рубином, если не было рубином изначально! — Аканэ повысила было голос, но тут же закашлялась. — Кх-кха, кх-кха! Вы еще хуже Саито. Потому что я считала вас другом. Мне дали шанс, а вы продолжаете меня изводить. Прошу вас, оставьте меня и уйдите! Прошу!       Шуу ничего не оставалось, кроме как развернуться и направиться к двери, но перед уходом хотелось задержаться… хоть на пару мгновений. Цукияма приложил свитер к лицу. Втянув ноздрями воздух, он напоследок насладился столь дорогим запахом. Мозг настойчиво искал предлоги, чтобы остаться и вновь попросить о еще одном шансе, но… Здравый смысл бил по голове изнутри, требуя подчиниться требованиям.       — Прости меня, Аканэ. Позвони мне, если Канеки все-таки не окажется «тем самым».       Девушка закрыла лицо руками, отчаянно крутя головой. Шуу поджал губы, оставил свитер на стуле и вышел из палаты.       Что ж, сегодня отличный день, чтобы умереть.       Цукияма остановился в двух шагах от двери, когда увидел врача. Точнее, почуял — тот источал до боли знакомый запах. Доктор шел к палате, задумчиво разглядывая через тонкие стекла очков какие-то бумаги, поэтому не сразу увидел, что за ним наблюдают.       — И вам добрый день! — врач вдруг расплылся в довольной улыбке, едва завидев Цукияму-младшего. — Навещаете свою подругу?       — Как оказалось, мы теперь не друзья. А что забыли у нее вы, профессор Кано? — не особо дружелюбно спросил Шуу, сверля собеседника взглядом.       — Я ее лечащий врач, попрошу заметить, — Акихиро Кано важно поправил очки. — Но не беспокойтесь. Всего лишь хочу обрадовать госпожу Сина новостью, что это был микроинсульт. Все будет в порядке. До определенных пор.       — Если вы что-нибудь с ней сделаете… — Цукияма схватил профессора за халат и зашипел, — …причините ей хоть какой-нибудь вред, то я… Я разнесу вашу контору, камня на камне не оставлю! Вы меня поняли? Потеряете не только работу и лицензию, но и голову…       — Вам не о чем переживать, — заверил его Кано, на долю секунды показав свои черные, с красным бликом, глаза. Голос профессора стал ниже и тише, чтобы его мог расслышать только Цукияма. — Все, что я хотел от нее, я уже получил. Больше она мне не интересна. Мне осталось всего лишь вписать в ее историю болезни одну строчку: «Смерть наступила» и время. Но согласитесь, что в сравнении с другими она прожила длинную и интересную жизнь.       Шуу ощутил ком в горле, услышав столь бездушные и циничные слова.       — Я смотрю, вы к ней очень привязались… — словно с издевкой произнес Кано, шелестя документами в руках.       — Я вас предупредил! — Цукияма отступил назад и направился прочь.

***

      На выходе он лицом к лицу столкнулся с Тоукой.       — Ах, только тебя не хватало, склизкий прилипала! — едва увидев его, прошипела та, тщетно пытаясь скрыться в толпе идущих мимо людей.       — Киришима, ты куда? — Цукияма от удивления даже не сразу узнал свой голос. — Ты к Аканэ?       — Что тебе с того? — фыркнула девушка, недовольно остановившись. — Ты в курсе, что она тебя ненавидит? Нет?! Ну тогда официально заявляю от лица любой, кого ты довел до инсульта: мы тебя ненавидим. Чтоб ты сдох, падла!       Может быть, я и правда это заслужил.       — Не оставляй ее одну, ладно? — глотая одно оскорбление за другим, Цукияма кивал. Проводив удаляющуюся Тоуку взглядом, он наконец направился к дому.

***

      — Шуу, сынок, давно ты здесь сидишь? — голос отца привлек его внимание.       Юноша недоуменно заморгал и вдруг понял, что на улице уже совсем стемнело. На голове и плечах его уже красовались небольшие сугробики, которые, впрочем, никак не мешали Цукияме-младшему размышлять о своем.       Шуу пришел в этот угол сада по наитию — здесь они часто проводили время с матерью. Вдали от шума и суеты, в тени деревьев с густой листвой, она читала ему книги, давала уроки иностранных языков и даже учила игре на скрипке. Она проводила с ним столько времени, словно точно знала, что у них его осталось ничтожно мало. Сюда редко кто приходил даже летом — зимой же здесь было еще тише, и в данный момент юноша больше всего нуждался в этой незаметности. Ему нужно было остыть, подумать, настроиться на иной лад, но в сознании то и дело звучали слова Аканэ. Перед глазами стоял ее плачущий образ, и сама только мысль, что он и являлся причиной этих слез, разрывала его на части.       — Да. Давно, — ответил он и медленно поднял взгляд на отца. Тот держал в руках пальто, как бы предлагая сыну утеплиться. Не сопротивляясь, Цукияма-младший повиновался. — Ты… У тебя есть ко мне дело?       — Нет, просто почувствовал, что ты здесь. А потом увидел, что ты сидишь один в углу, без освещения, в кустах… Без верхней одежды, да и к тому же с подозрительно плохим настроением, — Мирумо пожевал ус и внимательно всмотрелся в лицо сына, пытаясь угадать терзавшие его мысли.       — Все нормально, — соврал Шуу, пытаясь сделать лицо более жизнерадостным. Хватило ненадолго — от силы пару секунд, — после чего Шуу вновь погрузился в размышления.       — Ты в последнее время ведешь себя странно. Питаешься хорошо? — этот вопрос Мирумо задавал ему каждый раз, когда видел на его лице признаки печали. — Это все… — отец неопределенно повел рукой в воздухе, когда Цукияма покачал головой, — случайно не из-за того, м-м-м, одноглазого паренька?       — Хах, — с болью отозвался Шуу, едва взглянув на отца. — Нет. Дело не в Канеки. Дело в том, что это я сую нос не в свое дело.       — О, как! — Мирумо потянулся во внутренний карман пиджака и достал пачку сигарет. Затем подошел к корням массивного дерева и, смахнув рыхлый, пушистый снег, опустился сам и расчистил место для сына, как бы приглашая сесть рядом. Цукияма-младший присел сбоку и сразу ощутил резкий запах сигаретного дыма. Мирумо выпустил в воздух густо-серое облако и повернул лицо к сыну.       — Точно ничего не хочешь рассказать? Может, я могу тебе чем-то помочь?       — Ты сильно любишь Наоми? — спросил вдруг Шуу.       Цукияма-старший флегматично затянулся, всматриваясь в темноту сада.       — Почему ты меня спрашиваешь о ней? — после недолгой паузы он выпустил струю дыма и недоуменно покосился на сына.       — Поизучал свое состояние и в итоге понял, как же сильно я ее ненавижу, — сквозь зубы процедил Шуу, понурив голову. — Зачем ты вообще женился на ней после смерти матери?       — В моем солидном возрасте нельзя быть одному. Если ты волнуешься за наследство… Ты мой единственный сын, не о чем переживать.       — Помнишь, ты говорил мне, что травма не всегда представляет из себя одно ужасное событие?       — …«иногда это тысячи мелких порезов», — подхватил Мирумо, облизав губы. — К чему ты клонишь?       — Мне было шестнадцать, когда она стала… приставать ко мне, — выпалил Шуу, внутренне воя от боли. — Она воспользовалась тем, каким… отзывчивым… было мое тело. Она мне втолковывала, что это значит, что я хочу ее, но… — он осмелился взглянуть на отца и осекся.       Цукияма-старший остервенело сжимал в ладони непотушенный окурок. На снег сыпались тлеющие искорки пепла.       — Почему ты мне не рассказал?.. — мрачно спросил Мирумо. Ожог затянулся в считанные секунды, но вот рана в сердце вряд ли теперь когда-нибудь исчезнет.       — Боялся, — честно ответил Шуу. — Думал, что ты мне не поверишь или, что еще хуже… убьешь.       — Что я сказал тебе, когда мама умерла?! Что я твой самый лучший друг, твой фанат и защитник. Как тебе в голову могло прийти, что я способен на такое? — от негодования Цукияма-старший повысил голос. — Больше всего в жизни я любил твою мать. Ты плод нашей любви, ты продолжение меня! Ты похож на нее. Как бы я смог тебя убить? Я что, чудовище?! Мы бы разобрались в этом! Вывели бы ее на чистую воду. Можно было много чего сделать, — отец срывался на крик, а Шуу слышал в каждой фразе глубокую горечь и скорбь.       — Десять лет прошло, — с сожалением отозвался Шуу. — Поэтому я знаю, какого это, когда ты один на один со своими проблемами. Точно такая же ситуация произошла с девушкой. Я избавил ее от домогавшегося отчима. Потом влюбился, как школьник… Она просто потрясающая. Просто мечта! И ходит красиво, и смеется, руки такие мягкие, а пахнет… Как лунный свет, пробравшийся в самое сердце сада, — с каждым словом он расплывался в улыбке все шире. — Хрустальная вуаль чистоты и свежести. Прохлада раннего утра. Лучи солнца после долгого ливня. Ореховый пирог с начинкой из вареной сгущенки с шоколадным сиропом, украшенный лепестками белых цветов.       Услышав вдруг тихий и бархатистый смех, Шуу замолчал и устыдился.       — Прости-прости, — Мирумо прокашлялся. — Твои сравнения и эпитеты достойны комплиментов, но я не понимаю одного: чем ты ее видишь? Своей будущей женой или основным блюдом?       — Честно, я хотел ее… Но теперь больше хочу, чтобы она была рядом и любила меня. Понимаешь? Но я не смог вовремя остановиться. Я столько горя ей принес, доставил ей столько проблем, будто ей своих было мало. Сегодня она легла в больницу с инсультом. По моей вине, это я чуть не убил ее. И теперь она меня ненавидит. Все кончено. Я конченый!       — М-м-м, — протянул Мирумо, услышав больше, чем ожидал, но все же ободряюще похлопал сына по плечу. — Ей нужно время, возможно, а тебе — терпение, сынок.       — К тому же… она девушка Канеки Кена.       Мирумо поднял брови: наконец-то все встало на свои места.       — Есть еще что-то, о чем бы ты хотел сказать?       — Прости, пап, — ответил Шуу, прислонив руку к лицу. — Как мне теперь смотреть тебе в глаза? И ей. И всем.       — Тот, кто рассказал о своих проблемах другим, уже на шаг ближе к решению, — Цукияма-старший поднялся.       — Спасибо тебе, отец.       — Если больше не о чем рассказать, может… Есть мысли насчет Наоми?       — А есть предложения? — Шуу встал следом и отряхнулся от снега.       — У нас просторный задний двор, тут место для нее найдется… — задумчиво ответил отец, заложив руки за спину и направившись к дому. — Но не думаю, что тебе понравится мысль, что она где-то поблизости, когда будешь жить здесь со своей семьей. А я хочу, чтобы ты был счастлив! Так что надо будет подумать о деталях.