Ярость

Главврач неспешно потягивал чаёк из большой кружки, прислушиваясь к забористому скандалу, вихрем подступающему к его кабинету. Дверь привычно распахнулась без стука, хлопнула о стену. — Проще из тюрьмы выйти, чем из вашей чёртовой больнички! — о, султановская протеже. Бодренькая для среднетяжёлой. Кубарем влетел Федорин, лечащий врач, взмокший, буйно полирующий очки лацканом. — Мирон Станиславович, объясните пациентке, Галина Николаевна, в вашем состоянии опасно на ноги вставать, а вы... — Нашли девочку, врёте с три короба, заботятся они о моём здоровье! Лечебка прозевает компенсацию от страховой, не пройден курс терапии! Мирон Станиславович, — таранила она, — бланк отказа. И ручку. Тот приподнял бровь. — А вы как писать-то собрались, с поврежденной манжетой плечевого сустава? И сидеть с разрывом… с гинекологической травмой? Галина Николаевна выдвинула подбородок. — Без вас решу, как мне писать и сидеть. В конце-то концов, это закрытый госпиталь! У каждой сошки под халатом погоны! А какие у вас, Мирон Станиславович? — подковырнула Рогозина. — Служба-то идёт? Главврач, скривив губы, вынул бланк из папки на тумбе. Каждый божий день спектакль про звёздочки, надоело. Погуляют пару дней, наломают дров и бегут обратно, а за эту Султанов голову снимет. Галина Николаевна на весу заполняла бланк, подсунув бумагу под руку, иммобилизованную ортезом-косынкой. — Вам назначены сильные лекарства, и рецепт на них я вам не выдам. Даже и выдал бы, в обычной аптеке такого не купишь. — У меня этих сильных лекарств на кухне два ящика, аргумент так себе. — Вы дома-то что делать будете? Ну приедете вы, ляжете, а дальше? — увещевал Мирон Станиславович. — У вас осмотры, перевязки... — В гробу отлежусь, — хохотнула Рогозина, вскинув шальные ярко-голубые глаза. — Как я понимаю, вы и не домой собираетесь? — Некогда мне чаёвничать, Мирон Станиславович, работы пруд пруди. Галина Николаевна ждала лифт, прислонив лоб к белёной стене. Делать крюк в палату нет смысла. Руслан Султанович, разок наехавший в часы посещения, платка носового не передал, зато — уродливый веник и два мятых апельсина, так что Рогозиной достались со склада забытых вещей ношеная кофтёрка не по размеру и куцые штаны казённого пошива. Телефон, документы, банковская карта, ключи от дома — всё рухнуло. Грёбанные ключи, которых нет. Галина Николаевна стояла у дискового телефона в приёмном покое, накручивая пружинку на палец. — Серёга, привет. Галя… Мне ключи нужны, от моей квартиры, привези в больницу дубликат. В сумке лежали, а сумка… Сейчас! Нет, не вып… я сама ушл… Рогозина отстранила от уха рявкающую трубку. Майский честил самонадеянность, шапкозакидательство (где слово откопал) и «тупую, ужасную манеру себя не беречь», обещал набить морду врачу, запереть Галю в палате и приехать, конечно же, приехать, в зубах принести ключи. — Ты сдурела, — резюмировал Серёга, вкладывая связку в ладонь, сгибая окоченевшие пальцы. — Пошли, отвезу тебя, Галина Николаевна. А, ну да, как ты в сланцах по снегу. — Майский почесал шкиперскую бородку, приценился. — Эх, держись. Серёга медленно, до предела чутко обнял её под лопатки и колени, замер на мгновение, примиряя с гнетущей болью, и взмыл плавно, без характерной гусарской бравады, танцев и трюков. Галину Николаевну прошило мурашками: бронежилет к голой коже. Майский тем временем снял авто с сигналки. Рогозина предупредительно заёрзала. — Я, блять, не совсем дебил, — хрипло проворчал Серёга. — Ложись на задние сидения. Над маячил бархатистый бежево-серый потолок, и впервые за неделю зудели края век, разъеденные унизительной позой, скверной гигиеной и зависимым положением. Машина величаво, без тряски, преодолевала кочки и ухабы дрянного московского асфальта, заполошные, ревущие перекрёстки, будто везла Президента или прицеп со стеклянной консервацией. — Серёж? — А?.. — Почему ты меня на руках... носилки же? Тогда? Майский длительно не отвечал. — Лестница прогнила, не рискнул... никому не доверил. Торопился, — степенно выдал он. — Почти приехали. У тебя спина плашмя, животом встанешь, швам кранты. Я припаркуюсь и подсоблю, не гоноши только. — Я боком. И на ноги. — На кой ляд? — риторически озвучил Майский. Резонно. У квартиры Серёга терпеливо, безэмоционально ждал, пока Рогозина совладает с робостью, неумелой рукой вденет ключ в скважину. — Галь, давай помогу чего. За продуктами схожу, поди протухло всё. Пошуршу по хозяйству. Пустишь? — Крупа есть... какая-то... наверное, — проронила Рогозина в подъездной акустике. — Не надо, я сварю. Езжай. Майский помялся, отмахнулся, кивнул. Дом окатил душным, батареями взгретым воздухом, знала бы — оставила форточку. Знала бы... Осмысление травило желудок, поднимало в горло желчь плотной волной тошноты. Сиротливая ночь меня не пощадит.

***

— …подозреваемых в убийстве Талова допросит Шустов, — договорил Николай Петрович на утренней летучке, по обычаю проводимой им в отсутствие Рогозиной, когда от стеклянного купе раздался неузнаваемый женский голос: — Удивительно, как вы со столь прискорбными логическими способностями дожили до преклонных лет, майор Круглов… Майский вскочил. — …иначе, как везением объяснить это нельзя. Вы все отвратительно сработали без аналитического узла. — Галя! Явилась, какого хрена, ни в жисть не дал бы ключи! — Мои ключи от моей квартиры, — прохладно напомнила Рогозина, швыряя на кресло в торце ортопедическую подушку-кольцо. — Ты башку потеряла, тебе… — Рот. закрой. и сядь. – отчеканила Галина Николаевна, располагаясь, отточенным жестом открывая ежедневник. — Лисицын и Белая — на выезд по стрелку в Малиновске. Оперативные данные передать Шустову, Игорь, с тебя баллистическая экспертиза. Майский и Власова — обыск у вдовы Сущенко, постановление выбью задним числом. Валя, филотоксикология по делу Талова, ищи в семье ядов африканского происхождения. Не нравится мне дружбан его, Кителев, что-то с ним нечисто. Круглов, Дунаева — выезд к Першину, партнёру Юриной. Оксана, экспертиза улик с места расчленения Юриной, сводка контактов Першина. Все свободны, кроме Тихонова. Гремели отодвигаемые стулья, Майский едва не сшиб свой. Тихонов, приклеенный, объятый немой тревогой, разглядывал Галину Николаевну в безупречном бордовом костюме, ссаженное, неловко накрашенное лицо, низкую тугую причёску. Кабинет опустел. — Единственный стоящий человек, одарённый цепким умом, этим умом загремел за решётку десять лет назад, — недовольно бросила Рогозина в сторону. — На тебе моё дело. Ознакомился с материалами следствия? — Ознакомился, — бесшумно сглотнул Иван. — Сколько обвиняемых? — Трое. Пока. Будет четверо. — Молодец, Тихонов. Четвёртого вынь из-под земли, и чтоб ни волоска его в стенах ФЭС, ясно?.. У тебя абсолютные полномочия, вплоть до допроса меня лично. ...парадоксальная рокировка. — С него и начнём, — промямлил Иван, рассматривая неожиданно переплетённые пальцы. — Что вам известно? — Мужчина. Голос обычный, без примет. Не видела, в той хибаре шорохался за стенкой. Дальше. — Точные сведения?.. — Отсутствуют. — Предположения? — Заказчик. И ещё… — Рогозина спрягла брови в росчерк, — и ещё. Я легко отделалась. Чересчур просто. Он прервал побои… Странноватая ситуация, весьма. С душком. Дальше. Тихонов помотал головой. — Прекрасно. Пиши в почту, без звонков. На мне и полумёртвой висит отладка критических ошибок. Ваня обернулся у двери. — Галина Николаевна… — Не тяни. — Взять бы за язык… Алкаш, нарик, они не знают. Николай Петрович применил… личные методы, в отчёте провели, как сопротивление при задержании. Без толку. — У меня заговорят все. Иди, Иван. Рогозина большим и указательным растёрла переносицу — что-то целое в разболтанном механизме. В ФЭС из новенького интеллектуальная система, очередная завиральная идея Тихонова. Опробуем по алгоритму. — Цирилла, — звон капли, дробящейся в отлив окна. — Список обвиняемых в ФЭС, сортировка по камерам. Печать принтер эл двадцать пять двадцать. — Осуществляю поиск. Осуществляю печать. Я сойду с ума, решила Галина Николаевна. Скоротечный мир меня добьёт. Пахнуло нагретой краской. Рогозина неверной левой взяла карандаш с крошечным ластиком на кончике. По засекреченному делу все в одиночках — ненадолго. Кто есть кто?.. Сандияров аварец, щуплый Потхов, печень садил Якимов. Тупиковая одиночка, маньяк Кравцов, подражатель какого-то парня из сериала с драконами. Общие камеры. Женская, сразу мимо. Мужская. Теплинский, особо тяжкие, пригодится. Из полезных Кемарин, бандит девяностых — староват, сроков вагон, везде блатным сидел. Ему бы подручного покрепче, Евстеев нет, по неосторожности. Артюхин из ревности, общеопасным способом, вариант. Захаров, разбойное нападение. — Цирилла. Кравцов, триггеры, орудие убийства. — Осуществляю поиск. Кравцов Михаил Александрович, тысяча девятьсот девяносто восьмого года рождения. Триггеры: хаотичный шум с переменной интенсивностью, пониженное содержание кислорода в воздухе. Орудие убийства: непальское мачете, вещдок номер две… — Спросить бы Тихонова, как тебя заткнуть, — поморщилась Галина Николаевна. — Стоп-команда: знак Сомн. Перехожу в спящий режим. Рогозина по старинке включила рацию. — Начальник следственного изолятора, приём. — Майор Горбунов так точно, приём. — В кабинет Рогозиной, конец связи. Через пару минуту щёлкнул каблуками у стола седоватый, дюжий, надёжный мужчина. — Здравия желаю, товарищ полковник. Да уж, солдафонство из некоторых людей клещами не вытащить. — Доброе утро, Павел Васильевич. Кемарина во вторую допросную, два конвоира из молчаливых. Доложить о готовности. Сегодня в три дня перетасовка камер: к Потхову Кемарин, Артюхин; к Якимову Теплинский, Захаров. Ответственный я лично. Сегодня в шесть вечера перетасовка камер: Сандиярова к Кравцову, особые условия содержания. Ответственный Иван Тихонов. — Разрешите обр… — Вольно, будьте любезны. — Они поубивают друг друга, Галина Николаевна. Требуется усиление конвоя. На то и расчёт. — Бездействовать конвою. Это приказ.

***

Галина Николаевна вынужденно пришла в допросную с идиотской подушкой — хорошо, что в шве петличка под согнутые пальцы. По углам сплошной стены дежурил конвой, лейтенант Досумов — рыба-человек, второго Рогозина не помнила, но Горбунову доверять можно. Кемарин по-королевски расселся на жёстком стуле, оперевшись на спинку, приглашающе раскинув локти и запястья. — Полнится слухом земля?.. — резко спросила она, пожалев, что не взяла какую-нибудь папку — занять беспокойную руку. — Полнится, командир, — прищурился Кемарин. — Сегодня в три переедешь к Потхову, с Артюхиным. Теплинский и Захаров в общей тоже не останутся. Что делать знаешь, их научишь. — Грязная работёнка, — Кемарин цыкнул слюной, — что причитается? — Не справишься — должность дневального в чёрной тюрьме, тебя свои же сгноят, что с вертухаями якшаешься. Доходчиво? — В ажуре. Галина Николаевна с силой оттолкнулась ногами, вставая полегче, стремясь производить несколотое впечатление. Грация крупных кошек не была ей свойственна даже в тонкой юности, её козырь — громоздкая мощь медведицы, охраняющей свою территорию. Почему люди высмеивают зверя, лазящего по деревьям, ловящего лосось в когти, не имеющего естественных врагов?.. Манил праздный буфет. Кусок в горло не лезет, кофе бы выпить, приостановить карусельно кружащийся мир. Галина Николаевна вяло покосилась на зыбучий мягкий диван и высокие стулья. При диагнозе гинеколога — антураж вульгарных анекдотов: подушка бессильна, проще постоять. Куда ей одной левой утрамбовать рожок, вдвинуть в варочную панель. Окаянная делонги, чтоб тебя!.. Рогозина досадливо насыпала растворимый якобс из банки, нажала педаль кулера краем чашки. Пропади пропадом, по-Серёжиному ебись оно всё кон... Круглов вомчался, осыпая из складок заметённой куртки мокрые пролежни снега, грохнул кулаками в бар. — Неймётся чужой кровью позор смыть? Горбунову хоть кол на голове теши, приказ полковника, приказ полковника! Будет скандал, нас расформируют! Ты этого добиваешься? Галина Николаевна невозмутимо отпила горький кофе. — А ты стукани Султанову, как умеешь. Он тебя авось и послушает. Но не я, Коля. Трусишь — собирай вещички и уматывай. — Не стёрлось! Вы, бабы, с пиздой носитесь, как с... Кофе стекал извилистыми струйками, пропитывал комки снега. Майор ошеломлённо, стихийно отряхивал куртку. — Беги жаловаться, Николай Петрович, — трепетливо выронила Рогозина, вся дрожа. — Скатертью дорога.

***

— Рапорт о пытках в ФЭС! Ты чокнулась, полковник Рогозина, — громоподобно выпалил Султанов, вваливаясь в белый кабинет. Лицо его, сытое, мясистое, исказила рябь праведного гнева. — Что творишь? Свиной холодец, гадливо подумалось Галине Николаевне, грузно поднявшейся с кресла. — Служу Отечеству, — бросила она с апломбом, маскируя болезненный выдох. — Будьте добры уточнить вопрос, Руслан Султанович. Тот отшатнулся, ощутив мистраль вместо римского зефира. — По уставу отвечай, в погонах, — гавкнул он, — моей милостью. Ох, зря я тебя отмазал от психиатра на профпригодность, ох, зря… — Спорим, я пройду? — Галина Николаевна глядела вниз, явно наслаждаясь ростом — едва не впервые в жизни. — Доктора наук за красивые глаза не дают, вопросы мне известны — как и правильные ответы. — Посмотрел бы я! Послушал, как тебя во все щели оприходовали, каково порассказывать, ведь не только психиатр, два лаборанта, секретарь, а потом вся врачебная комиссия обсудит, свихнулась ты или нет. — Оставите запись для интимного пользования?.. — съязвила Галина Николаевна, неприятно вздёрнув губы. Набрякшие султановские веки как поднял домкрат. — Ты у меня с должности вмиг слетишь с такими разговорчиками… — Из-за вас встала уйма моей работы, — вклинилась Рогозина. — Оскорблять меня — и есть цель вашего визита? — …под трибунал пойдёшь, — не сбился Руслан Султанович, — звания лишу… — В чём загвоздка? Кляузу наверх, и кода рогозинской эпохе. — …за неуставное обращение… — Неуставное обращение?! — кажется, Галина Николаевна по-настоящему рассердилась. — Ты меня упрекаешь? Десять лет то выдёргивал с лекций к себе в тачку, хвостом вился, на свиданки звал, разве что под балконом не пел! «Галка-галка, — Рогозина с откровенной издёвкой скопировала вальяжные интонации, — какая была, такая и осталась». Это по-твоему уставные отношения? Я никогда не складывала оружие, ни автомат, ни скальпель. Делайте, как угодно, товарищ генерал. Нет необходимости притаскиваться лично, чтобы поставить меня в известность! — ФЭС доверили твоё дело мимо всякого закона, — еле выдавил Султанов, мучимый внезапной одышкой. — Под моей визой! — Благодарю покорно. Вам гимн включить для торжественности момента? Гладкие, сально-натянутые щёки Султанова затопила прелая землистость. — Ты не возвратилась, Галя. Считай, что в том подвале умерла, разбили, запытали, я не знаю… — разочарованно вымолвил Руслан Султанович. — Я не знаю женщину перед собой и никогда не знал. Сроку неделя, — хрипло припечатал он. — Либо ты вернёшь мне Рогозину, которую я венчал на царство, либо пойдёшь на пенсию по выслуге лет. А до тех пор имей карт-бланш. Палки в колëса я вставлять не буду, но и выгораживать тебя не возьмусь. И хакера осади. Резвый слишком, того и гляди на Кремль досье нароет. — Так точно, товарищ генерал, — процедила Галина Николаевна, до онемения сжав край столешницы. — Дальнейшие указания? — Скажи мне, что свободен, — ослабленно усмехнулся Султанов, раскиснув, обшарив соловым взглядом перевязь на руке и груди, синеватую борозду на шее, нелепо запудренную ссадину на скуле. — Не тебе говорить о свободе. Не тебе, не бывшему в плену, — глухо ответила Рогозина, голос её прокатился вширь, как ударная волна от эпицентра. — Ты всё-таки походи к врачу, Галь. В частном порядке, голову подлечить. После всего… цинковый пиджак или смирительная рубашка. Запишешь в госфинансирование. Не должна страна лишаться… личностей такого масштаба, — Султанов хмыкнул, — из-за банды ублюдков. — Меня не волнуют нужды страны. Я найду заказчика, и до суда он не доживёт. А там хоть отставка, хоть красная зона, без разницы. Рогозина вынемоглась, простелила взор за удаляющейся камвольно-синей фигурой. В кармане коротко тренькнул телефон. Иван Тихонов ФЭС сегодня 16:23 Цири поиск пуск полпять Тебе в радисты надо, Ваня. Или в ФЭС буквы по карточкам?.. В сером коридоре Галина Николаевна столкнулась с Валей, спешащей, как Эмили Дэвисон на ипподроме. Рогозина подавила возглас. — Уведомляю вас, Галина Николаевна, превентивно, — категорично выплеснула Валя. — Подлог протокола вскрытия противоречит должностной инструкции. Если по внутреннему делу появятся новые трупы, я в отчёте ни острого психотического расстройства, ни самоповреждения не напишу. — Принято. Что-то ещё? Валя дребезжаще тряхнула локонами, транслируя сплошную обиду. — Ты не единственный патологоанатом в Москве, Валя. Не напишешь ты — напишет другой. — Боря сохнет по тебе, конечно, но на преступление не пойдет. А Серёга с Ваней в морге не работают. — В мои полномочия входит привлечение сторонних экспертов при условии недостаточной квалификации имеющихся, — прерывисто выговорила Рогозина. — Слишком много стало входить в твои полномочия, — фыркнула Валя. — Я пользуюсь ими по прямому назначению. Валю перекроило. — Интересно, что сказал бы твой отец, — сыронизировала она. — Сказал бы, что я его дочь, — бескомпромиссно осекла Рогозина. — Любая, какая есть, оправданная фактом рождения. Хватит, Валя, ты не выплачешь совести. Вспомни-ка лучше Иру. Ингу? Продирает представить в моей шкуре, не так ли? Папа никогда не отрёкся бы от меня, — горячилась Галина Николаевна. — Я полковник Рогозина. Не Мещерская, по Славе. Моя честь — честь всей фамилии!.. — Ну-ну, утешайся! Надеюсь, нет загробной жизни, и Николай Иванович не видит с небес... — Дождись вечера, Валя. Крушения сопливых идеалов. Репродуктор в углу выкашлял пунктирные помехи. Рогозина прянула на автопилоте. — Внимание всем, — с интонациями пожарной сирены объявила Цирилла. — Загрузка оперативной памяти девяносто восемь процентов. Ассистирование приостановлено. Производите сохранение данных на облачный сервер или внешние носители. — Компьютерный гений, прости господи, — беззлобно побрюзжала Рогозина, теряя во тьме коридора одинокий маяк. В лаборатории Галина Николаевна тоскливо минула стойку с дежурными халатами — не надеть, даже не накинуть. Ваня суеверно скрестил пальцы, опережая вопрос. — Да я не по цифровой жёнушке. Есть спецзадание. — Слушаю. — Будет вторая перетасовка. Сандияров к Кравцову. Блёклые черты Тихонова спазматически окаменели. — Ты причислен ответственным, иначе с пустыми-то плечами тебя Горбунов отфутболит. — Ясно. — В шесть подать в тупиковую одиночку производственный шум, нарастающий по спирали от семидесяти децибел. — До?.. — До достижения результата. Отключить принудительную вентиляцию в полседьмого. Иван нахмурился. — Я ответственный — значит могу приказывать? — За тем и сделано. — Мы хреновые работнички, Галина Николаевна, вы сами утром... Конвоиры забывчивые, оставят-ка Сандиярову наручники, а то он Кравцову втащит, не дожидаясь амока. Заточку наш маньяк прячет в ножку стола, — без продыху тараторил Иван, — капитан Лыков в отпуске, без него шмонают на отъе… Согласовано? Рогозиной некстати всплыло бледное, полное достоинства Валино лицо. Она колебалась, комкая ткань брюк. — Добро должно быть с кулаками, Галина Николаевна, — вкрадчиво подвёл Тихонов. — Я распоряжусь без вашего ведома.

***

Галина Николаевна лежала на кушетке в безлюдном тире, скачивая на новый телефон старые приложения, распределяя иконки на рабочих экранах в знакомом порядке. Грёбанный сбербанк онлайн не желал подтверждаться без очного визита в офис с паспортом, который не заказывался на госуслугах без оплаты пошлины. Проклятущий замкнутый круг, беличье колесо. Завтра позаимствую карту у кого-нибудь сговорчивого, размышляла Рогозина, долг верну с аванса: наличная заначка ушла на китайфон, в обрез на такси до конца месяца. Ну, есть служебный ниссан. Некого посадить за руль. Послать в банк официальный запрос, переведут деньги на чужой счëт?.. Муравейник над темечком рассеивался, выпихивая прочь уставших коллег. Кто-то спускался в тир, гулко шагая по кафелю. Тихонов в обед прозорливо установил на трубку локальную программку для видеонаблюдения, доступ по отпечатку. Палец прикладывать некуда, тач айди нет в принципе. Твою мать. — Галь, ты домой собираешься вообще? — прогундосил Серëга, входя, не включая свет. — Я жду, — меланхолично ответила Галина Николаевна, — часов семи. — Ты подремала здесь? Рогозина проигнорировала вопрос. — Скажи Ваньке, нехай запилит этим двум долбоëбам ракетный двигатель, мочканутся рысью и поедем. — Я не хочу... быстро. — А, — лаконично прокомментировал Майский. Галина Николаевна ломко вздохнула. — Я жалею о тех словах. Стоило быть повежливее. На совещании. — Забей. Я сам виноват, полез на рожон. Ты как? — В грязи по уши. Круглов в своëм репертуаре, а Валя... Султанов сказал, что я не вернулась. — Султанов на пожизненное напиздел. — Серëжа..! Тот кряхтко уселся на край, задевая цепочкой её щиколотку. С трудом надетые фасонные часики отщелкивали секунды, как таймер на бомбе.

***

Майский увязался за ней, оспаривая основательные доводы. Тупик вопил страдальцами прокрустова ложа и самим Дамастом на нём, гудел перебоистым цеховым рёвом. Галина Николаевна сняла с поста вылинявшего, мерклого караульного, воздела заслон в камерной двери. Кравцов крутил заточкой, как снимал кожуру с яблока; скулящее месиво под ним Рогозина узнать не могла. Серёга безразлично шарился в телефоне, и Галина Николаевна ничего не видела, кроме полуперчаток и берцев. Ничего не чувствовала, кроме садкого интереса, подстрекающего надавить в синяк, сцарапать свежую ранку. — Я сменю стиль, — сообщил он, не отрываясь от экрана. Заметил её ищущий, встревоженный взгляд?.. — Я… — Справишься, преодолеешь, выкинешь больные ассоциации из себя. Зачем?.. Я гардеробчик с гэрэушного отдела не новил, — он бегло глянул в изношенную перегородку, — о, вот жмётся... Сюда бы Корнева, мразоту. Блядёный Сандияров, как сердце выдержива- — Запредельно устойчивая циркуляторная система, — сказала хирургиня в Галине Николаевне, — ни наркотики, ни пытки, — пронзённо добавила она. — Мне бы правую, для вскрытия. — Не мели, Кравцов в клочки разнимет, нечего будет вскрывать. Уши закладывало отбойным молотком и... — Грей тачку, — вполголоса велела Рогозина. — Грей, пока не оглохли.