На уровне грунта

- Эй, Райдер, обдолбанный ты мудак, куда собрался? - я кричу это ему, в то время как полуденное солнце слепит мне глаза. Полуденное слепое солнце, вооружившись засвеченным светло-голубым небом, делает Райдера в моих чуть близоруких глазах тоньше и незабвенней. - Т-ты меня не остановишь... - Райдер бежит к краю пирса. Петляет между клумбами и сталкивается с парапетом. Медлит немного, бросает взгляд на меня и забирается на немного прогнувшиеся под его весом, серые от соленого ветра доски. И вот он стоит там, возвышаясь над морем и пирсом и пряча от меня солнце за своей спиной. Стоит несколько секунд, замерев и обернувшись. Стоит на фоне притихшего неба и теряющихся в дали ангаров Бухты Пасхи и прибрежных скал. И я не могу не вспомнить, что точно так же, чуть задрав голову и по-рэперски изогнувшись, с разбросанными по швам руками и расслабленно согнутыми коленями, он стоял на заборе своего участка в Гантоне, много лет назад. Когда он был моим другом. Он все так же позерствовал, ведя себя при этом совершенно естественно. Он так же смотрел на мир с превосходством и сверху вниз, как выросший, но не исправившийся избалованный ребенок. Мой пес. Мой кореш. Мой друг. My darling. My forever loving angel... Его глаза скрывают темные очки, но я знаю, что он смотрит на меня как всегда - с наплевательским презрением. Как всегда - сверху вниз. Как всегда - лениво и не сосредотачиваясь на чем-то одном, он окидывает взглядом все сразу, от высот Сан-Фиерро и до серой брусчатки у меня под ногами. Я и запомню его таким. Стоящим на парапете пирса, готовым к неловкому прыжку и смерти, смотрящим на меня с ленивой ухмылкой. Солнечный ветер пытается сбить с его головы кепку. Треплет его широкие штаны и рукава свободной зеленой ветровки. Райдер... До конца Райдер. Окончательно запечатлевшись в моей безутешной памяти контрастным силуэтом на фоне неба, он делает в мою сторону неприличный жест руками, и, грузно оттолкнувшись до хруста прохудившихся досок, прыгает вниз. А я неторопливо подхожу к парапету, доставая из-за спины снайперскую винтовку. Я убью предателя. Я передергиваю затвор и заглядываю в прицел. Неожиданно близко вижу темно-зеленую спину в воде и черноволосую кудластую голову, с которой слетела кепка. Сосчитать несколько секунд. Пока Райдер доплывет до пришвартованного невдалеке катера. Пока не коснется рукой холодного борта. Пока в его голове не пронесется мысль, что он снова вышел сухим из воды, что спасся. И только тогда выстрелить. Винтовка бьет прикладом в плечо. Прицел смещается к горизонту. Я опускаю оружие и вижу, как Райдер взмахивает рукой, прежде чем пойти ко дну в метре от спасительного катера. Зеленая спина Райдера расточает вокруг темно-красный. Но совсем недолго. Райдер тонет, будто карманы его куртки набиты камнями. * Мне казалось когда-то, что я знаю Райдера всю жизнь. И я всегда замечал, какие же мы разные. Смотря на него, я всегда мог иметь четкое представление о том, чего делать не следует. Мы родились в соседних домах. Я в большом почти-особняке, а он в маленьком домишке. Я у независимой и небедной матери-одиночки, уже имевшей на руках моего старшего брата, а Райдер, или скорее Лэнс Уилсон, был единственным ребенком в неблагополучной семье. Его отец исчез, когда Райдеру было лет десять. Мать тоже куда-то пропала через несколько лет после этого, и Райдер оказался полностью свободным от чьей бы то ни было заботы. Поэтому ему и пришлось самому зарабатывать себе на жизнь, а другого способа прокормиться, кроме торговли наркотой и воровства, он не видел. Или для него не было. Поэтому он и стал тем, кем он стал. Самовлюбленным и самоуверенным эгоистом, фамильярным со всеми и со всеми нахальным. Наркотики его таким сделали. Наркотики и безнаказанность. Он был из тех плохих, плюющих на весь свет парней, которые восхищают, но на которых не хочется становиться похожим. За такими парнями лишь непреодолимо хочется наблюдать со стороны. Хочется пусть не быть, но хотя бы называться их другом, слушать их шутки, участвовать в их затеях, ловить каждое их слово и с опаской идти позади, зная, что для них нет ничего святого. Они всегда берут, что хотят, и оно само плывет им в руки. Они такие. Такие, как Райдер. Их хочется попытаться вразумить, понимая, что это бесполезно. И втайне радуясь этому. Я был рад. Рад, что Райдер никогда не изменится. Райдер был старше меня на четыре года. Они со Свитом, будучи ближайшими соседями и погодками, дружили в детстве, а я вечно таскался следом. Но потом, в результате каких-то, казавшихся в то время глобальными, разборок, Свит и Райдер вдрызг разругались и разбили друг другу носы. Это должно было рано или поздно случиться. Свит всегда был слишком правильным, слишком надежным и патриотичным. А Райдер всегда был ренегатом. И всегда думал только о себе. Именно после этого я и стал одним из немногих друзей Райдера. Разрываться между ним и Свитом не приходилось, потому что у Шона всегда было полно приятелей. Он и дома почти не появлялся, все время проводя на Грув Стрит со своими меняющимися, приходящими и исчезающими в глубинах гетто маленькими псами. Свит всегда был лидером. Лет с пятнадцати он стал авторитетом у нас в Гантоне, обзавелся оружием, а потом и тачкой. А Райдер тем временем толкал наркоту, дрался с учителями в школе, дразнил копов и бросался камнями в шлюх. Ему все сходило с рук. Его невозможно было поймать. А когда разозленные им серьезные ребята все-таки заставали его дома, он ловко сбегал через кухонное окно, в которое бы не пролезла и кошка. Райдер всегда умел утекать, словно вода сквозь пальцы. Он перебирался через забор и оказывался на нашем участке. После этого он бесшумно кидался комочками земли по окнам моей комнаты, пока я не выгляну. А я только этого и ждал. Мама не разрешала мне водиться с Райдером, и Свит тоже этого не одабривал, но для меня именно в этом и была самая прелесть. Я высовывался наполовину из окна своей комнаты на втором этаже. И видел Райдера. Он стоял внизу, подпирая забор. Он складывал ладони рупором. Каждый раз... Хоть это никак не помогало улучшить слышимость. Он звал меня сиплым от курева крикливым шепотом: - Эй, дурачина мелкая! Сползай оттуда! Мне надо залечь на дно. Давай, сопри у своей мамаши десяток долларов, и погнали на пляж! Повеселимся. А я смотрел на него сверху вниз и понимал, что он и впрямь тянет меня на дно. И ничем хорошим это не кончится. И я не должен красть у матери, и не должен сбегать, и не должен его слушать. Потому что он плохой... Но я хочу пойти с ним. Черт возьми, хочу этого больше всего на свете, и ничто меня не остановит. Я хочу, чтобы он говорил со мной, и хочу, чтобы он показывал мне мир с той стороны, с которой я его никогда не увижу. С чужой стороны... И мама никогда не водила меня на пляж. Мы вообще не бывали в западной части города. А именно туда мне ужасно хотелось в жаркие летние дни. И я, пытаясь казаться не слишком счастливым, кивал Райдеру и скрывался в окне. Торопливо натягивал на себя одежду и скидывал необходимые пожитки в рюкзак. На цыпочках пробирался в мамину комнату, где дрожащими пальцами выцапывал из-под белья в ящике комода деньги. А потом, аккуратно переставляя ноги в драных кроссовках и стараясь не скрипеть ступенями лестницы, спускался на первый этаж, где мама возилась с маленькими Кендл и Брайаном. Самым сложным было проскочить мимо вечно открытой двери в детскую. В тот раз мама меня заметила. И окликнула, когда я уже проскользнул мимо двери. И, услышав ее недовольный голос, я стремглав бросился к двери. Выскочил на улицу, где меня уже ждал Райдер с двумя бесхозными кривыми велосипедами. Несколько секунд спустя, под стихающие на крыльце крики матери, я несся на скрипящем на все лады велосипеде вслед за Райдером. И никогда не мог его догнать. И никогда не мог угадать, каким путем мы поедем в этот раз. Дорогу всегда проторивал Райдер, выбирая узкие переулки, проходные дворы и лестницы. Эта бешеная погоня, хоть за нами никто и не гнался, продолжалась несколько минут, пока я, понаставив синяков на колени и задницу, не выбивался из сил и не терял Райдера из виду. В такие моменты я просто останавливался и ждал. Райдера не было долго. Он, наверное, успевал доехать до пляжа Санта-Мария, до Диллимора, до Акров Черники, до самого Лас-Вентураса, о котором я понятия не имел тогда. По крайней мере, мне так казалось. Так долго тянулось время посреди незнакомых закоулков, из которых я побаивался выбраться, потому что опасался заблудиться или столкнуться с балласами. Я оставался на месте. Я точно знал, что Райдер вернется. И пусть я успевал сотню раз себе поклясться, что больше никуда никогда не поеду с ним, я все равно ждал его. И он возвращался. Выруливал откуда-то из-за угла: "Что отстаешь, дурачина? Я оглядываюсь, а тебя нет, какого хрена чувак?.." И я молниеносно забывал все то, что собирался сказать ему и бросался за ним, потому что он не стал бы ждать ни минуты, чтобы выслушать меня. Я вообще не мог сказать ничего, что могло бы его заинтересовать. Я просто ехал за ним, стараясь не отставать. А он ехал медленнее, чем раньше, позволяя мне иногда догонять себя. Он неторопливо крутил педали и, лениво указывая руками, рассказывал, мимо чего мы проезжаем. Мимо Станции Единства, мимо Иделвуда, мимо Першинг Сквер, мимо Рынка. Я впитывал знания Райдера словно губка. Я старался запомнить огромный и незнакомый родной город. И незнакомые улицы намертво срастались с голосом Райдера. Ближе к закату мы приезжали к пляжу. Любимым пирсом Райдера был самый дальний, обложенный ровным островком камней маяк, к которому вела насыпная дорога и где почти всегда было безлюдно. Моим любимым был другой пирс - Санта Моника - кусок карнавала и праздника посреди моря. Там стояло казавшееся мне тогда невероятно огромным колесо обозрения, прокатиться на котором было моим самым большим желанием. И еще на том пирсе было полно магазинчиков и кафешек, где за десять долларов можно было объесться хот-догами. Там можно было бегать среди толпы и как-бы случайно толкать девчонок на роликах, чтобы они падали и роняли шарики своего ванильного мороженного на асфальт. И потом эти шарики таяли мучительно долго, растекаясь сладкими лужами под ногами туристов. А еще можно было, если повезет, спереть у одного из этих туристов кошелек. И тогда уж точно устроить пир горой, с сахарной ватой, попкорном и лимонадом. Можно было прокатиться на колесе обозрения и подняться в самое небо, несколько минут плывя над огромным морем и не менее огромным городом. Можно было даже сделать вид, что рассмотрел вдалеке Гантон и крышу своего дома. А потом купить еще вкусностей и прокатиться на колесе еще раз. И еще, и еще раз, пока не закончатся деньги или с наступлением темноты колесо не остановится. Тогда, нагулявшись и наевшись, вместе с мягко наползающей с востока сиреневой темнотой, я возвращался к дальнему пирсу, где к тому времени уже зажигался маяк. И не было ничего незабываемее, чем идти туда по краю берега в одиночестве, под подгоняемый теплым ветром набегающий шелест волн, прерываемый кострами и музыкой пляжных вечеринок. Маяк горел там, где закат, ласковым голубовато-желтым светом, и я, покачиваясь от сытости и приятной усталости, шел к нему. Шел по колено в воде, закатав джинсы и, намотав на руку шнурки, закинув кроссовки за плечо. Я приходил на пирс, находил там Райдера, как всегда курящего и сидящего всегда на одном месте, на волнорезе. Он никогда не спрашивал меня, где я был или как провел время. Ему это было неинтересно. Он только предлагал мне тоже курнуть, от чего я каждый раз с криками отказывался. Все-таки был во мне какой-то барьер правильности, который никогда не позволил бы мне скатиться слишком низко. Я посылал Райдера куда подальше и говорил, что никогда не буду пробовать эту дрянь. Мы сидели с Райдером и смотрели на затухающий закат, слушая его разговоры с самим собой. А потом, отдохнув, я раздевался и бросался в воду. И брызгался в Райдера до тех пор, пока тот не рассвирепеет и не присоединится ко мне, чтобы меня утопить. И после мы долго купались в свете маяка, играли и подшучивали друг над другом, прыгали с волнореза, ныряли под воду и находили сотни других причин для веселья. По ночам вода становилась теплее воздуха. И я помню, что не было ничего прекраснее, чем вылезать из обволакивающего, густого и темного омута и чувствовать, как под немым ночным ветром по коже ползут мурашки, пока ты смотришь на пугающе большую луну, пробирающуюся по фиолетовому горизонту в россыпи белых звезд. Уже под утро, окончательно устав, мы ложились спать. Все там же, на краю пирса, завернувшись в прихваченный мною из дома плед. Становилось предутренне холодно, и я начинал стучать зубами, прижимаясь к Райдеру ближе. А он, сквозь сон или специально, или просто в хлам обкурившись, черт возьми, я понятия не имею, но он обнимал меня. Укладывал мою голову себе на плечо и проводил своими шершавыми пальцами по моей шее, впервые вызывая во мне болезненно-судорожные позывы каких-то пугающе больших и прекрасных чувств, зарождающихся где-то на дне живота. Но эти подводные вулканы просыпались ненадолго. Они засыпали с наступлением утра. Одним таким утром я проснулся, скинул с себя воняющего куревом Райдера и сразу же прыгнул с веселым криком в остывшую за ночь воду. А дальше был мой самый большой ночной кошмар. Я нырнул и проплыл несколько метров, а когда снова оказался на поверхности воды, ощутил на своей щеке что-то липкое и гадкое. Сначала я подумал было, что это медуза и уже от одного этого жутко перепугался. Но все оказалось еще хуже. Это был растянутый использованный презерватив, о назначении которого я тогда пусть смутно, но уже догадывался. Презерватив был большим, тонким и склизким, а внутри него, куда не попала вода, была кровь вперемешку с чем-то желтым. От отвращения меня прямо в воде вывернуло вчерашней сахарной ватой. Потом я расплакался, разнервничался и возненавидел весь белый свет так сильно, что даже Райдер слегка притих и перестал надо мной подшучивать. Он согласился довести меня обратно до Гантона. Так и закончились мои счастливые ночи, спокойные дни. С тех пор не только к пляжу Санта-Мария, но и к купанию в принципе у меня развилось стойкое неприятие. Конечно, со временем я пережил это, но осадок все равно остался. Такой же осадок, как и у всего моего детства. Вроде бы счастливого и веселого, но непременно с оттенком чего-то безвозвратно и грубо отнятого. Но это не повлияло на мою дружбу с Райдером. Теперь мы ездили к Перекрестку Малхолланда и в Вайнвуд. Но теперь я уже достаточно знал город, чтобы вернуться, если Райдер меня в очередной раз бросит. С каждым прожитым годом я становился все взрослее Райдера. Я становился рассудительнее, умнее и адекватней. А Райдер не менялся. Но и это не помешало нашей дружбе. Вернее, моей дружбе. Райдер же, как минимум раз в месяц, не забывал напомнить мне, что я для него никто. Просто болтаюсь рядом, пока он позволяет. Я ему не нужен. Ему вообще никто не нужен, и как ни печально, это правда. Я мог закрутиться с делами на несколько недель, поехать со Свитом и корешами в рейд в Джефферсон пострелять балласов и слечь в больницу со сломанными ребрами, мог загреметь в колонию для несовершеннолетних на пару месяцев... Последним, кто мог прийти меня навестить, был мой лучший друг Райдер. А когда я, после всех своих злоключений, заглядывал в дом по соседству, Райдер всегда здоровался со мной одинаково. Глупо было надеяться, что он спросит, как у меня дела. Я и не надеялся. Райдер просто предлагал мне курнуть и звал на очередное безумное преступление, на которое я, конечно же, соглашался. * Тем летом моему младшему брату Брайану исполнялось пятнадцать. Девятое июня - его день рождения. Вечером того дня планировалась вечеринка у нас дома. Мы с Брайаном поехали в магазин в районе Родео, чтобы купить ему подарок. Он хотел магнитофон. И он хотел вести машину. А я не мог в этот день ему отказать. Машину ту я угнал месяцем ранее в Глен-Парке. И вина моя в том, что я не допер, что ездить в том районе на украденной там же тачке опасно. Я просто не думал об этом. Я болтал с Брайаном и смеялся, когда мы выруливали с Грув Стрит. Когда проезжали по улице мимо забора участка Райдера. Я помню, как солнечно было в тот день. Солнечно и жарко. Над асфальтом вибрировал воздух, и можно было почувствовать запах плавящихся автомобильных шин. Райдер стоял на своем широком бетонном заборе. Стоял на такой жаре неизменно - в зеленой ветровке, с косяком в руке и надвинутой на глаза кепке, и не похоже было, что ему жарко, что вообще хоть что-то в этом мире способно на него повлиять. Райдер стоял, развязно ссутулившись и перекидывался любезными оскорблениями со стоящими в теньке на другой стороне улицы шлюхами. Я помнится, крикнул ему что-то, но он не услышал, или просто сделал вид что не слышит. Проститутки были ему интереснее. Последнее, что я помню - это что Райдер сделал в сторону шлюх неприличный жест. А потом спрыгнул на свою территорию и скрылся от меня больше чем на пять лет... А Брайан повел машину в Глен-Парк. Черт возьми, я понятия не имею, почему он поехал туда, нам ведь было не по пути. Я не следил за дорогой. Я был слегка навеселе и хотел спать. И я правда задремал, высунув ноги в окно машины. А проснулся от выстрелов и дождя из осколков лобового стекла. И первым, что я увидел, был заваливающийся на бок, раненный в голову Брайан. Что было дальше, я плохо помню. Наша машина, лишившись управления врезалась в столб и задымилась. Я выхватил из бардачка оружие и принялся беспорядочно палить в набегающих балласов, при этом крича, чтобы кто-нибудь вызвал скорую... Брайан умер по дороге в больницу. На мне была пара царапин. Я не мог смотреть в глаза матери. Я не мог вообще ничего делать. Все, и Свит в первую очередь, обвиняли меня в смерти Брайана, а я почему-то упорно считал себя невиновным. Но огрызаться и защищаться не было сил. Не дожидаясь похорон, я побросал вещи в чемодан и уехал в аэропорт, чтобы сесть на первый попавшийся рейс. * Я вернулся в Лос-Сантос пять лет спустя. В девяносто втором вернулся на похороны матери. И я опять не считал себя виноватым. А Свит по-прежнему считал иначе. Вернее, он считал виновным в смерти мамы себя, ведь она погибла, когда балласы пытались подстрелить именно Шона. Но Свит не мог и не собирался заниматься самокопанием, поэтому все шишки автоматически передавались мне. Мы ведь всегда были с ним одним целым, как бы Свит ни был мной недоволен и как бы от меня ни отдалялся. Свит был очень зол. На себя больше всего, но эта злость на себя превращалась у него в злость на всех остальных. Шон был подавлен. Он никогда не отличался веселым нравом, но тогда я впервые увидел за всей этой руганью и наездами, что он в отчаянии. И поэтому я остался. Остался, чтобы спасти брата. А чтобы спасти его, нужно было спасать всю Грув Стрит, а в перспективе и весь город. Честолюбие Шона росло вместе с удачами. Я поначалу все никак не мог понять, почему я всем и каждому обязан в этом городе. Но потом просто смирился. Как бы там ни было, я был дома. Я дома, и я снова несусь на велосипеде на запредельной скорости вслед за Райдером. И снова ударяюсь коленями о руль. Снова вижу маячащую впереди зеленую спину, скрывающуюся за очередным поворотом. Мы проезжаем по скейт-парку, и я заранее знаю, что Райдер не проедет мимо рампы. Он на всей скорости скатывается вниз и взмывает на несколько метров в воздух, перевернувшись пару раз. Не важно, что нас преследуют стреляющие во все стороны балласы. И я с облегчением отмечаю, что Райдер не изменился. - Я обвел этих мудаков вокруг пальца, показал тупым нигерам, кто здесь настоящий гангстер! Райдер, нигер! - Райдер наматывает круги по Грув Стрит, вокруг нас - Свита, Смоука и меня, пока мы обтираем дела. Мы четверо - и есть теперь Грув Стрит, все, что осталось. Все остальные погибли, сбежали, снаркоманились или просто засели по домам. Все эти новости обрушиваются на меня внезапными, но какими-то закономерными фактами. Свит спрашивает меня, когда я уеду обратно. Я говорю, что, наверное, останусь и помогу, деликатно намекаю, что дела родной банды в полной заднице и без меня они не придут в порядок. А Свит, сплюнув кровью на асфальт и усмехнувшись, заявляет мне, что последнее в чем Грув Стрит нуждается - это моя помощь. Мне остается только еще сильнее сбавить обороты и сказать, что я не подведу его, что я обещаю. И конечно, Свит тут же заново принимает меня в банду. Одна изменившаяся интонация в его хриплом голосе - и теперь я уже точно снова дома... А Райдер тем временем раскатывает вокруг и на заднем колесе и на переднем, и с руками, и без рук. - Да, ты только раскрасся в наши цвета, дурак. Ну и прическа... Мне стыдно будет, если меня с тобой кто увидит, когда ты в таком беспонтовом виде, нигер!.. Я зашел к Райдеру на следующий день. Как пять лет назад и сотни раз до этого. А Райдер меня не узнал. Или только сделал вид, черт его разберет. - Эй, чувак, чего тебе надо в моем доме? - Райдер сидел в плотном облаке дыма и разбирал на столе оружие под ярко-белым светом низко свешивающейся с потолка лампы. В его темной, не слишком чистой, обклеенной плакатами комнате, играл рэп, и пахло жженными апельсинами. - Да вот, зашел навестить своего кореша. Как сам? - Да, брат... Даа... Это хорошо, что ты вернулся, - Райдер растягивает слова и продолжает чистить оружие. До меня доходит вдруг, что он просто не помнит вчерашних событий, а возможно, и последних пяти лет. Они все для него уже давно слились в одну полосу за завесой сизого дыма и стеклами темных очков. - Ну так что, никакой братской любви? Не хочешь обняться? - мне не то чтобы хочется этого. Хотя ладно, мне этого хочется. Хотя бы потому, что этого требуют нигерские приличия. Пусть ни со Свитом, ни со Смоуком, я не обнимался при встрече. Нет, с ними не так... Но я обнял Кендл. Моя малышка обвила при встрече руками мою шею и прижалась щекой к щеке, обдав далекими запахами пшеницы. И мне нужно обнять Райдера. Хрен знает, почему... Наверное, потому, что я хочу почувствовать его, живого и все такого же, как много лет назад. Хочу почувствовать, что у меня есть неизменный лучший друг. И он никогда не будет относиться ко мне подчеркнуто требовательно, как Свит, или исключительно по-деловому, как Смоук. Райдер будет рассеянным худым мальчишкой, сидящим на волнорезе у пирса. И мне плевать, что он совсем об этом не помнит. - А, конечно, конечно... Не вопрос. А потом Райдер отправляется со мной в парикмахерскую, а я невполне понимаю, какое ему дело до моих волос. Я сажусь на водительское сиденье его старой и ржавой тачки (давай, покажи, как водят на Восточном Побережье, кореш). И Райдер по-прежнему называет меня сукой и ублюдком, как лучший друг, с которым мы будто бы и не расставались на пять лет. Райдер растягивает свои грубые слова, льющиеся словно музыка, и его расслабленный прокуренный голос кажется мне самым родным на свете. Я почти уверен, что у меня нет и не может быть другого такого друга. Мы с Райдером заходим в пиццерию в Гантоне, где я плачу за него и трачу последние пять долларов. И мне совсем не жалко денег, потому что мне кажется, что я снова вернулся в школу. В те солнечные спокойные дни, когда мы с Райдером сидели напротив друг друга в какой-нибудь безымянной забегаловке в Лос-Флоресе несколько часов подряд, объедались, смеялись, болтали, Райдер курил, а я кидался объедками в него и в посетителей, пока нас не выгоняли с угрозами вызвать копов. А потом времена менялись. Через несколько лет Райдер уже мог выхватить из-за пояса пистолет и начать тыкать им в продавца, требуя то номер девять с дополнительным падением, то большую содовую, то деньги. А поскольку продавец прекрасно знал Райдера и, более того, покупал у него дурь, разборка заканчивалась не вызовом копов, а пальбой, в которой никто никогда не бывал ранен. Мы с Райдером под уханье выстрелов уносили ноги и через месяц снова заявлялись в ту же забегаловку. Так было и в этот раз. Райдер натянул на голову чулок, не сняв при этом очки. - Давай деньги! Это ограбление! - Райдер! Ты опять за старое? - Это не я, придурок!.. Я наблюдал за перепалкой, торопясь доесть свою пиццу. Продавца "Кудахтающего колокола" я знал, мы ходили с ним в одну школу. И поэтому, когда он выхватил из-под прилавка дробовик, оставалось только улепетывать к машине. И на обратном пути выслушивать от Райдера, что это снова я виноват в неудачном ограблении, и что я "не сделан для улиц". И, до щемящего чувства в груди, осознавать, что я дома. * Я долго отказывался признавать очевидное. Но у меня, теперь уже взрослого, не получалось больше закрывать глаза на то, что Райдер меня использует. И все время меня оскорбляет. И, что самое главное, на ограблении, если что-то пойдет не так, он, ни секунды не подумав, смоется. И бросит меня. Бросит, если ему будет от этого хоть какая-то выгода, и теперь уже не вернется. И мне становилось понятно, что так было всегда. Дружба ничего для него значит. И я для него - пустое место. Он не помнит меня, хоть говорит, что я его кореш. И мне бы хотелось винить в этом одни только наркотики, но я понимаю, что в этом и есть весь Райдер. Он меня презирает. Он меня использует. Он не благодарит меня, когда я его спасаю. Он не поможет мне, если я буду в опасности. Он меня обманывает... Он чужой для меня. Совершенно чужой, и всегда таким был. Да, он показывал, он открывал для меня большой и удивительный мир, когда я был ребенком, но делал он это не ради меня. Ему просто нужна была компания. И очень просто мое место занял другой друг, когда я исчез. Убедиться в этом окончательно меня заставило неудавшееся объединение семей, когда мы подъехали к мотелю в Джефферсоне и напоролись там на полицейскую засаду. Райдер и Смоук, не раздумывая свалили. Свалили, оставив меня посреди палящих гангстеров и спецназа, а Свита где-то в глубине сотрясающегося от автоматных очередей мотеля. "Эй, теперь каждый за себя!" - крикнул Райдер, Смоук тоже что-то добавил, но я не услышал. Гул зависшего над стоянкой вертолета заглушил слова. Я крикнул им, что я не предатель и не брошу своего брата... Смоук тут же уехал. Правда, Райдер и Смоук вернулись потом и все-таки спасли нас со Свитом. Впрочем, я уверен, что это было решением Смоука. Да, они вернулись, но я успел понять и принять тот факт, что они оба - не там, где я и Свит. Они на чужой стороне. И я в тот момент уже и не ожидал, что Райдер вернется. Но он всегда возвращался. Вернулся и тогда. После этого случая, я, помнится, пытался оправдать Райдера в своей голове. Приводил доводы, что он не обязан был рисковать жизнью, чтобы спасти попавшего в ловушку Свита... Райдер не был обязан этого делать. Я - другое дело, я ведь брат Шона, а значит, в ответе за него... Но, с другой стороны, будь там, в мотеле, не Свит, а Райдер, я бы с не меньшим рвением поперся бы его спасть, зная, что получу в благодарность лишь очередную порцию мата. Но я, как видно, и впрямь другое дело. Райдер ради чужого спасения и пальцем бы не пошевелил. Раздумывать мне пришлось недолго. На следующий день мне позвонил Цезарь. Человек, который показал мне, что значит настоящая дружба. Я должен был ехать на стрелку вместе со Свитом, но Цезарь позвонил мне и принялся уверять, что я должен непременно встретиться с ним, чтобы увидеть нечто невероятное, о чем он никак не может рассказать по телефону. И я согласился. Кто знает, как все сложилось бы, если бы я не поехал к Цезарю. Цезарь ждал меня под дорогой. До последнего не говорил, что так привлекло его внимание, а я... Я просто не знал, что и думать, когда видел Райдера с балласами... Смоука и Тенпенни. И гребаный зеленый сэйбер... Это была катастрофа. Все устои рушились и падали куда-то вниз. Земля уходила из-под ног, а сиденье машины подо мной покачивалось. И лобовое стекло стало вдруг каким-то мутным. То ли от злости, то ли от непрошеной влажности в глазах. Такого предательства я не то что не ожидал, я просто не мог понять, как это возможно. Как это вообще может происходить... Они хотели убить Свита. И они убили мою маму. И они врали мне и продолжали меня использовать... Ведь это - вся моя жизнь, мои лучшие друзья, те, кого я называл братьями... И моя жизнь в эти секунды отнимается у меня и втаптывается в непролазную грязь, в полную безысходность. Я просто не понимал... И единственным, что оставалось целым в тот момент - это голос Цезаря. - Прости, esse. До меня дошли слухи, и я решил проверить... Я и сам не верил, но... Если бы я тебе рассказал, ты бы... - извиняющийся голос Цезаря лишь чуть-чуть смягчал для меня внезапность и тяжесть таких новостей. - Ты сделал все правильно. Я тебе обязан, Цезарь... Я должен рассказать Свиту об этом... Ох твою мать!!! Свит! Слушай. Возьми Кендл и отвези ее в безопасное место. - О чем ты? - Свит и все наши попали в засаду, и я тоже должен быть там. Просто иди! Иди!.. Когда я приехал на место сходки, Свит был ранен. Заливал своей яркой кровью Перекресток Малхолланда. Я выскочил из машины и, пригнувшись под свистящими пулями, подбежал к брату, упал рядом с ним на колени. - СиДжей, где ты был? - прохрипел Свит. Он держался рукой за раскуроченный выстрелом живот и терял сознание. Я смотрел на него и не мог поверить, что подобное действительно происходит. Я ведь был так уверен, что спасу его. Что раз я дома, то никому из моих родных больше не угрожает опасность. - Я встречался с Цезарем, он мне все рассказал. Это Смоук. И Райдер. И Тенпенни и какие-то балласы. Они нас подставили, - я беспомощно пытался зажать его рану и чувствовал, что начинаю паниковать. - Мне отсюда не выбраться, СиДжей. Тебе надо уходить... Копы приедут с минуты на минуту, - я знал, что он это скажет однажды. Я мечтал когда-то давно, чтобы он относился ко мне вот так - заботливо, что ли. И, если бы не ситуация, в которой мы оказались, мне показалось бы забавным, что для признания, что он любит меня, Свиту необходимо поймать брюхом пулю. - Нет, брат, я никогда не уйду. Я тебя не брошу, - это был единственный мой ответ. *** - Карл! Ты стал героем всея Лос-Сантоса! Мне только что рассказал об этом мой кузен, - Цезарь, не то чтобы очень обрадованный, но активно размахивающий руками и вкладывающий в свой голос самую малость своих обычных разухабистых интонаций, входит в захламленный кабинет нашей автомастерской в Сан-Фиерро. Все правильно, Цезарь пока не знает, в каком я настроении, а потому не спешит с эмоциями. Мой лучший друг уже давно меня изучил вдоль и поперек. Он уже умеет копаться в моей голове и вкладывать туда нужные мысли. Но я не рад Цезарю. Я вообще никому не рад в этот дождливый день в самом прекрасном городе на свете. Разве что одному единственному человеку, который точно не придет. - Не без помощи моих друзей... Но дела по-прежнему хуже некуда. Черт, Цезарь, люди, с которыми я имел дело и которых считал друзьями, рано или поздно предавали меня из-за гребаных бабок, - я сижу на кривом железном стуле и смотрю снизу вверх на слишком близко подошедшего Цезаря. Я знаю, что он всегда на моей стороне, но в глубине души надеюсь, что он не найдет в моих словах какого неприятного отсыла к собственной персоне. Я просто запутался. Я убил предателя днем ранее и теперь снова теряю ориентиры, которые, как казалось, нашел. - Да ладно тебе... - Ебаный Райдер! Он был моим другом! Я убил его! - я не выдерживаю и вскакиваю со стула. И я не знаю, почему так злюсь и чего жду от Цезаря. Наверное, одобрения. Или уверений, что поступил правильно. Мне нужно знать, что я сделал все так как надо. Мне необходимо, чтобы мой лучший друг поддержал меня, и я знаю, что он поддержит, на то он и лучший... Но я все это и так знаю. И больно и обидно мне не из-за этого... А из-за того, что Райдер стоял на краю пирса, весь в солнечном свете, и смотрел на меня. И не боялся. Не боялся ни меня, ни смерти, и таким и умер, несломленным выпендрежником, по-прежнему смотрящим на всех свысока. - Чертов карлик заслужил это! Маленький засранец хотел прикончить твою сестру, ты знаешь об этом? Поэтому я и увез ее из Лос-Сантоса. - Нет... Я не знал об этом. Серьезно?.. Черт. Может, ты и прав, брат, но... - Успокойся, блин. Не распускай нюни, чувак. Ты ведь сделал это для нас, верно?.. Верно. Убил предателя. Того, кто был ренегатом с десяти лет. Кто был потраченным с самого начала. Кто был моим лучшим другом. И никогда меня не любил. Ну и что. Зато я любил его... Райдер. Независимый и неисправимый. Такой плохой и самовлюбленный. За ним хотелось идти след в след куда угодно... Мой предатель. Мой кореш. Мой пес. Мой друг. My darling. My forever loving angel.

Глава под песни Rosie The Originals - My darling forever и Eminem feat. Jay-Z – Renegade