На уровне грунта

Правда проснулся в уютной японской купальне. Он понятия не имел, как там оказался, а потому позвонил СиДжею и рассказал, что оставил двух одиноких странников в дебрях пустыни. На сафари среди кактусов, несколько ночей назад. Мы видели духовный свет и общались с королем ящериц. Арко-дель-Оесте, какой там был закат... Дон Пейот. Он обрел очертания в темноте, как только исчезло солнце. Для Правды он был королем ящериц - Мескалином. Мескалин - психоделик, энтеоген, алкалоид из группы фенилэтиламинов. В небольших количествах содержится в кактусах рода Лофофора. И то, что он, витающий в воздухе, может открыть одиноким странникам на пересечении сухого песка и бездонного темного неба - галлюцинации с открытыми глазами. Галлюцинации с закрытыми глазами. Изменение мыслительного процесса. Эйфория. Мистические переживания. Иррациональность мыслительного процесса. Ускоренность мыслительного процесса. Заторможенность действий... Для Маккера Дон Пейот был мескалем. Традиционный для Мексики алкогольный напиток из сброженного сока голубой агавы. Узорчатая уквадраченная бутылка и желтая жидкость внутри. И по традиции, обесцвеченная, при жизни красная, гусеница на дне. Для Пола Дон Пейот оказался той самой Лофофорой. Североамериканским пузатым кактусом, похожим на раздувшуюся бесцветно-темно-зеленую гусеницу. Пейот - туземное название растения и приготовляемого из него напитка. Известен, прежде всего, благодаря веществу мескалин, содержащемуся в мякоти стеблей дикорастущих лофофор. Индейцы Мексики и юго-востока Америки почитали пейот как божество и употребляли его при различных обрядах. Несколькими неделями ранее в жизни Пола не было и намека на величественных калифорнийских кондоров в желтом растянутом небе. Как не было планов на закаты на Арко-дель-Оесте, на лофофоры, раздувшиеся, словно пальцы после укуса коричневого паука-отшельника. И на песчаный сухой ветер, дерущий легкие, до мурашек холодный через час после падения ночи и убивающе горячий после полудня. Пол и подумать не мог, что скоро будет валяться в красноватой пыли, в окружении чахлых серых растений и острых камней, с сознанием, медленно кружащим по змеиным фермам вслед за ящероголовыми мескалинами. Несколькими неделями ранее Пол был в Англии. Где-то между графствами Большой Манчестер и Кент. Среди болот, туманов и застывших в веках городков, соединенных идеально ровными автострадами с левосторонним движением и желтой разметкой. Пол, взявший себе фамилию своего родного графства после расставания с ним, был холоден как лед. Как холод, углепластик. Светлые, с оттенком оранжевых солнечных лучей, волосы, то ли вьющиеся, то ли изначально запланированные как очертания древних камней в траве английских лугов. И прозрачно-голубые глаза. И акцент, когда-то притупившийся. Когда-то, после того, как Пол из Кента просто так взял и уехал в Америку, будучи восемнадцатилетним. Как ему это тогда удалось, он и сам не понимал. Ему всегда нравилась музыка, но никогда не хотелось стать музыкантом. Ему всегда нравился север Англии, но от Америки слишком привлекательно пахло свободой. И поэтому Англия и Кент остались застывшими где-то в детстве и прошлом. Остались туманными пустошами, вложившими в тонкие губы до боли английский акцент, такой резкий, что для мягких хрящиков американских ушей он казался молотком, забивающим гвозди. Пол приехал в Вайс Сити в восьмидесятых. Грехи, наркотики, диско и бирюзовые гавайские рубашки. Пол остался там, ошиваться по барам и дискотекам, безуспешно пытаясь подкатить к какой-нибудь высокомерной городской зазнобе, и торговать слухами и наркотиками, - у него это всегда получалось неплохо. Пол всегда умел делать все правильно, не имея ни малейшего понятия, как. Природный талант добывать опыт из ниоткуда. И, никуда не торопясь, оказываться в нужном месте в нужное время. Пол был из тех безобидных парней, кому Томми Версетти заламывал руки и возил лицом по барной стойке, в то время как в клубе "Малибу" играла "Billie Jean". Томми Версетти налетал, словно спокойный, знающий себе цену ураган, и смотрел всегда сверху вниз. Подходил слишком близко и говорил заткнуться, как только считал, что разговор окончен. Да, Томми это умел, нависая сверху и нагоняя страху одним своим видом до жути серьезного парня с убийственно американским голосом и мягким произношением, которое даже с самыми страшными угрозами прокатывалось по ломким английским ушам словно пенная морская волна. Это были грубые слова итало-американского гангстера, обращенные к клоуну-ничтожеству, дополненные невесомым пинком и "Я за тобой слежу, парень" на прощанье. И так продолжалось довольно долго. Пол собирал спиной железные прутья перил или ступеньки и совсем не боялся Томми, а когда его отпускали, возмущенно поправлял порванный ворот вишневой рубашки и взмахивал руками, отправляя в спину уходящего Версетти проклятья и оскорбления, которые тот не слышал. А даже если и слышал, никогда не разменивался. По словам Пола Томми был психом. Сумасшедшим итальянским мафиози. Больным придурком. Агрессивным наркоманом. Убийцей, которому место в тюрьме. И еще много кем. Томми не слушал. Узнав все, что ему было нужно, он уходил своей походкой смертельного тигра - однажды и навсегда короля Вайс Сити. Это ведь про Томми говорили - Харвудский мясник, тот, кто чудом и стараниями своей мафиозной семьи избежал смертной казни в тюрьме за массовое убийство. А потом освободился и упал в самый низ, и после поднялся до небес. А потом перебил всех своих работодателей и бывших друзей. А тех, кого не убил, просто оставил, скрывшись однажды и навсегда в неизвестном направлении. Томми ушел в закат, такой ярко-оранжевый закат восьмидесятых, как на открытках с видами Вайс Сити. Этот город всегда был хорош только вечером. К закату у Томми был долгий путь, на котором информатором для Версетти то и дело становился местный клоун из клуба "Малибу". Но времена менялись. Кент Пол сошелся и быстро сросся с группой "Рука любви", занесенной в Америку из Шотландии тем же самым зеленым северным ветром, что пригнал и Пола, и стал их агентом и менеджером. Пол, немного волнуясь и все время боясь совершить ошибку, стал тем самым, кто так необходим личностям, называющимся творческими. Пол стал тем, кто понимает и исполняет желания маленьких и эксцентричных рок-звезд. И не оценивает их музыку, а просто записывает ее в арендованной в кредит студии, не обсуждая, насколько новая песня крута. Очередная безликая песня кому-то да будет нужна. Кто-то за нее заплатит. И поэтому Пол, сам еще совсем молодой, быстро стал умным. Научился находить проституток и наркотики для своих музыкантов. Научился договариваться с сотнями людей и мест и совмещать десятки действий и планов. Научился крутиться и быть незаменимым, знать все, быть господом богом и козлом отпущения для своих волосатых капризных металлюг. А музыка? Музыка давно себя изжила. Пол уже не думал о ней. Пол был слишком молодой и слишком милый. Слишком много о себе возомнил. Слишком явное английское произношение в центре мягкоухой Америки. И вместе с этим, как-то неожиданно для Пола, Томми Версетти из жутковатого зверя превратился в ручного пса. Вместе с теми временами, когда Пол стал вдруг деловым человеком и менеджером и начал звать Томми хорошим другом и, на английский манер, Солнечным Светом или солнышком, как, впрочем, Пол называл каждого, кого не боялся. А Томми Пол не боялся. Даже когда тот угрожал его убить. А, наверное, стоило. Но те времена прошли. Ненадолго, но Томми стал для "Руки любви" охранником, доставщиком, шофером, просто другом, приходящим в студию и разгребающим накопившееся проблемы. Парень, способный разрулить грубой силой любую ситуацию. Или все будет так, как сказал Версетти, или вы все сдохнете. Такой незаменимый и такой сложный. Томми, грозный убийца, начал спасать ненужную ему музыкальную группу от всевозможных опасностей, хоть у серьезного гангстера вроде него и несоображающих металлистов-наркоманов не было ничего общего. И Пол это понимал. Как понимал и то, что тот резерв информационных услуг, что он оказал для Томми, заканчивается. И скоро Томми перестанет чувствовать себя обязанным и просто уйдет. Или разозлится на что-то и прикончит четверых участников "Руки любви" и их непутевого, но очень старающегося, менеджера - для Томми это как позавтракать. Впрочем, даже если Томми не убьет их, а просто оставит, то они все равно погибнут. Без Томми четырем избалованным наркотиками детям и одному неопытному дуралею не выжить в Вайс-Сити. А значит, если Томми уйдет, это будет все равно что конец. Всем надеждам и начинаниям. И потому Пол все чаще стал называть Томми на английский манер Солнышком и все старательнее пытался сделать вид, что они друзья. И только тогда Пол начал бояться. Вместе с пришедшими деньгами и ответственностью к нему пришло нервное желание иметь что-то постоянное и не такое зыбкое, как двухметровый кареглазый Солнечный Свет, спасающий то и дело разномастную шкуру не вылезающей из наркотического тумана музыкальной группы. Томми нужно было привязать. Хоть как-нибудь, хоть к чему-нибудь. Для Пола это было невозможно. Томми, сильный, как слон, итальянский зубр и машина для убийств. Он был как пулемет, который на всякий случай таскал в багажнике своей тачки, быстрый и смертоносный, а глупые враги даже не успевали понять, что произошло, как расставались со своими жалкими пушками и разлетающимися по земле деньгами из их карманов. Томми был словно стихия. Он не любил пустых разговоров, а действовал. Он был чертовски умным, но порой слишком доверчивым - единственный его барьер на пути к тому, чтобы стать неуязвимым. Томми способен был унести десяток пуль в своем брюхе, только чтобы заглянуть в больницу, отоспаться и на следующее утро быть сильнее прежнего. Томми был чем-то невероятным... И все это Пол видел. Видел своими прозрачными голубыми глазами в те нечастые дни, когда Томми показывался в клубе "Малибу", к тому времени уже ему принадлежащем. Пол не мог не заметить, смотря снизу вверх, среди красноватых огней дискотеки или в уютном полумраке студии, или где-то еще, но всегда в приглушенном свете, да даже если бы свет был ярким, неважно... Томми был очень красивым. Не итальянцем и не американцем, а итало-американцем, и никак иначе. Высокий, просто огромный и сильный, со своей грубо отесанной мужественной красотой. Томми напоминал Полу льва с остриженной гривой. Все равно что МГ-42, украшенный бирюзовой оберточной бумагой, так и Томми, шикарный, нетерпеливый и смертоносный, тяжелый и темный, но в светлых джинсах с протертостями и рубашке, которая приподнималась, когда Томми наклонялся, и открывала полоску бархатной львиного цвета кожи над черным ремнем. Пол не мог этого не заметить. Это не заняло много времени. Пол влюбился в Томми без памяти, как только тот проявил к нему хоть какое-то дружелюбие. Пол ужасно боялся Томми к тому времени. Боялся сказать что-нибудь не то или посмотреть на него без должного уважения. А Томми всегда смотрел сверху вниз, чуть задрав голову и создавая своим словно высеченным из камня лицом и гордой линией носа какой-то неземной профиль. Добавляя к этому презрительный взгляд итало-американских светло-карих глаз под по-хозяйски нахмуренными элегантными коричневыми бровями. Томми был шикарен, шикарен, шикарен, Пол порой думал об этом целые дни, попутно записывая новые бестолковые песни своей группы или зависая в безлюдном клубе по утрам, надеясь напороться там на пересекающего большими шагами танцпол Версетти, идущего на второй этаж, в кабинет директора. Пол бывал там, на втором этаже, пару раз, еще до того, как Томми приобрел "Малибу". Теперь там обычно сидел купающийся в коксе Кен Розенберг. И Томми заглядывал туда иногда, вместе с какими-то своими сообщниками или друзьями. Они готовили крупное дело, Пол догадывался. Пол порой думал, что хочет Томми больше всего на свете. Хочет привязать его к себе и чтобы он, Томми, любил его. Как глупо. Об этом лучше было даже не заикаться, зная, какой Томми жестокий и предсказуемый. Но однажды все деньги в дырявом бюджете "Руки любви" таки закончились, разошлись на шлюх и наркоту, на автомобили и разбитые о сцену электрогитары, на запись альбома и снова на шлюх. Нужно было одалживать деньги, а в Вайс Сити их можно было одолжить только у кого-нибудь из криминальных авторитетов, а к тому времени всем городом заправлял Томми, засевший в бывшем особняке Диаза со своим нигером и адвокатом и изредка выезжающий, чтобы сорвать чью-нибудь крупную сделку или побить витрины. Просить деньги у Томми, тем самым отвлекая его от дел и тратя его бесценное время, было опасно для здоровья, поэтому Пол решил обратиться к Розенбергу, как только узнал, что тот снова ошивается в клубе. Не на танцплощадке и не у бара, разумеется, а на втором этаже, в ВИП-зале, куда всем кроме Томми и его близких друзей и соратников вход был заказан. Пол самонадеянно считал себя если не другом, то хотя бы знакомым Версетти, и поэтому, закинувшись для храбрости экстази, пошел к Кену. Это было ошибкой. Три круглых таблетки: голубая, как любимая рубашка Томми, с оттиском маленькой символической пальмы. Белая, с птичкой, то ли голубем, то ли чайкой, похожая на сероватые жемчужные бусины из ожерелья Томми, которое он всегда носил. И коричневая, как глаза Томми, с плывущими друг за другом буковками, складывающиеся в "my love". Уже поднимаясь по лестнице, Пол начал замечать, что ступенек больше чем нужно, и это прекрасно. И сколько бы этих ступенек не было, нет ничего более воодушевляющего, чем пройти их все. В следующие секунды слегка закружилась голова, и начало подташнивать, Полу стало очень жарко, так жарко, что невыносимо захотелось кого-нибудь обнять, только бы поделиться этим греющим и съедающим изнутри огнем. И еще больше захотелось говорить, говорить не переставая, с кем попало и рассказывать, брызгая слюной, выплескивать на всех без исключения чудесных людей, какая же замечательная группа, эта "Рука любви", и их музыка самая лучшая, так же как и вся остальная музыка в мире. Плохой музыки просто не осталось, она вся прекрасна, и о каждой песне хочется, захлебываясь, говорить часами... И Вайс Сити, Вайс Сити - удивительный город, который можно только любить и обожать его закаты, его грехи, его диско и его прекрасных убийц... На последнюю ступеньку бесконечной лестницы Пол уже взлетел и без стука ворвался в кабинет директора. Пол был уверен, что в каком бы виде он ни был, Розенберг, сам наркоман, его поймет, и так дела пойдут только лучше. Но в как всегда полутемном, заполненном музыкой из зала кабинете был только Томми Версетти. С серьезным видом копался в сейфе, перекладывая в него пачки долларов со стола. - Чего тебе? - это было сказано хмуро, но с такой американской мягкостью произношения и суровой красотой, что Полу захотелось прыгать от радости, от чего он с трудом удержался. Осталось только ухватиться руками за дверной косяк, чтобы земля не убежала из-под ног. - Томми! Томми, как хорошо, что ты здесь! Ты слышишь эту музыку? Это же Дэво! Я и не замечал раньше, какая у них потрясающая музыка! "Девочка, которую ты хочешь", Томми, это лучшая песня во всем целом мире! Нам с парнями нужны деньги! Томми, ты ведь одолжишь мне несколько тысяч, пожалуйста, Томми! Я так люблю тебя... - Закрой рот и иди проспись, придурок, я не собираюсь это слушать, - Версетти захлопнул сейф, даже не потрудившись закрыть. "Это потому, что он всем здесь доверяет", - подумал Пол с умилением. Томми, чуть расплываясь в его глазах, пересекал комнату, направляясь к выходу. Музыка ускорялась, движения убыстрялись, и это уже не казалось неприличным или опасным, это было абсолютно естественным и правильным - поймать в дверях Томми за руку и, воспользовавшись фактором неожиданности, прижать его в углу и преданно заглянуть в глаза, стараясь удержать его чуть изменившееся лицо, которое все время скачет и ныряет в темноту. Томми говорил что-то и очень рассерженно, Пол уже не мог услышать. Музыка в ушах была такой красивой, что обретала очертания и кружилась рядом по комнате, покачиваясь в такт размытым фиолетовым и зеленым пятном. Она обступила их размытым кольцом, и Пол ясно понял, что Томми уже некуда идти за этот круг, там ничего нет, только прекрасная черная бесконечность. И поэтому Томми останется здесь, рядом с Полом, навсегда, чтобы защищать его и любить, так же как Пол любит весь мир в этот момент. Теряя от головокружения равновесие, Пол мог лишь крепче хвататься за стоящего рядом Томми. Взмахнув рукой, он нечаянно ударил его по лицу. Пол не увидел это, почувствовал. И, уронив руку, почувствовал, как под пальцами перекатываются холодные жемчужные бусины, лежащие на мягкой коже между разметанными краями ворота гавайской рубашки. Все это было слишком прекрасно. Это все действие экстази, и Пол уголком сознания даже понимал это, но не мог удержать слез восхищения, чувствуя, как рвется в его кулаке тонкий шелковый шнур, опоясывающий шею Томми уже тысячи лет... Пол пришел в себя только когда Томми выволакивал его с заднего сиденья своей машины. Океанское побережье и еле тлеющий закат все еще танцующе расплывались в расширенных зрачках, но Пол уже осознавал, что происходит. Как осознавал и то, что Томми до боли сжимает его локоть и ведет куда-то от заката, в темный зал с тихой музыкой и неразличимым женским смехом. Вместе с прохладным вечерним ветерком с океана к Полу в легкие стал пробираться холодный страх, и с каждой секундой все бесцеремонней туда же лезло одиночество. Пол взглянул на Томми, но ему было не видно его лица, и это значило в тот момент только одно: что весь мир, враждебный и огромный, от него отвернулся. От наваливающейся безысходности хотелось обнять руками голову и забиться в угол. Томми убьет его, или что? Но зачем тогда ведет в отель "Вид на океан"? Пол узнал этот отель, он бывал здесь несколько раз. Было холодно, и невыносимо хотелось пить. Мучительная жажда драла горло напополам с отчаянием. Пол засунул свободную руку в карман джинсов и нащупал там маленький, рассыпающийся в пальцах кругляшок. Кент достал его и поднес к глазам. В мелькающем свете, а почему он мелькал, Полу было как-то неинтересно, увидел что это колесо песочно-желтое, с вдавленным, немного стершимся принтом изогнутой ящерки. Совсем скоро Пол был снова счастлив. Хоть ему было больно дышать, оттого что во рту все пересохло словно в пустыне, все равно счастлив, пытаясь обнять Томми и замереть так хоть на несколько секунд. Но этого не получалось, во-первых, потому что Томми не собирался обниматься, а во-вторых, потому что сам Пол физически не мог не двигаться. Он просто улыбался и давился счастливым смехом, прикасаясь к Томми и всеми силами пытаясь продлить эти прикосновения. Но Томми двигался быстрее времени. Пол, как ни старался, не мог скоординироваться, и поэтому то рывками, то глупо замедляясь, двигался по задаваемой траектории. Он ничего не чувствовал, ни боли, ни удовольствия. Только жажду, которая делала воздушное счастье каким-то посторонним и чужим, будто навязанным. Но все равно, счастьем, пусть и не связанным с Томми Версетти и с его сильными руками, и бархатной кожей, и всем его телом, мягким и мощным. Томми говорил что-то, но Пол не мог разобрать его слов. Они сливались в один неровный гул, наполняющий Пола беспричинной радостью и желанием дышать глубже, все сильнее обдирая пересушенное горло. Пол, не владея своими словами, только бормотал что-то о том, как любит Томми, и как хочет чтобы так было всегда, всегда. И неожиданный поцелуй, перенесший в рот Полу какой-то малейший процент влажности, показался самым настоящим муссоном над саванной в летний период. Пол понял на мгновение, как было бы незабываемо почувствовать сейчас настоящие ощущения, те самые, от которых дыхание Томми становится тяжелее. И это было бы, наверное, удивительно... Но, как известно, под экстази не потрахаешься. Колеса отняли у Пола реальность, которая могла бы быть лучше амфетаминового счастья. * Пол проснулся на следующее утро и некоторое время бестолково ползал по номеру, пока, наконец, не добрался до ванной, где долго и мучительно пил воду, пока его не стошнило. Кроме того, Пол осознал, что у него ощутимо болит то, что и должно болеть после первого раза, тем более что вряд ли Томми заботился об осторожности. Воспоминания о прошлом вечере были туманными, а на душе как никогда острыми когтями скребли кошки. Пол несколько минут смотрел на свое бледное и усталое отражение в зеркале, на ввалившиеся глаза и темные круги, на обтянутые светлой кожей плечи... В номере с видом на океан не было ни Томми, ни даже следов его присутствия. Пол бы даже подумал, что ничего не было, и все ему только приглючилось, если бы не несколько синяков и не опустошающая боль повсюду: и внутри, и снаружи. Пол на такси добрался до "Малибу", где нашел в директорском кабинете Розенберга, одухотворенно нюхающего кокс с томика Канта. - О, привет! Привет, Пол, как жизнь? - Кен как всегда суетился и мельтешил. Бросив неразвернувшуюся стодолларовую купюру, он принялся скакать по комнате. - Эй, Пол, мне тут звонил Томми. Ну, ты же знаешь Томми, верно, этот громила, который всем тут заправляет, ну, конечно, знаешь! Он просил дать тебе десять тысяч и передать, чтобы ты помалкивал и не попадался ему на глаза. Не знаю, что ты задумал, приятель, но лучше не зли Томми, знаешь, он такой нервный, орет все время, я же этого не говорил, да? Ну конечно, Томми - мой лучший друг, он отличный парень... Пол забрал деньги и ушел. Мысли о том, что он легко отделался, перекрывали обиду и немножко разбитое сердце. Конечно, Пол был сам виноват. От Томми нечего было ждать чего-то другого. Участники "Руки любви" очень воодушевились от нового денежного вливания и решили продолжить свой концертный тур, который прервался на неопределенный срок в Вайс Сити ввиду загнувшегося от передозировки предыдущего менеджера. Тур продолжился по Америке. Пол и не ожидал, что они хоть что-то заработают, но одна из песен приобрела популярность, и потому концерты, хоть и не имели ажиотажа, но проходили живенько. На волне тщеславия Вилли, Перси, Джез и Дик окончательно разленились и стали почивать на зыбких лаврах. Они вернулись в Вайс Сити, где начали долго и без особого желания записывать новый альбом, то и дело пропадая, как и положено рок-звездам, в центрах реабилитации от наркозависимости, а после кутя месяцами на вечеринках. Они отказывалась хоть как-то работать, изводя Пола невыполнимыми требованиями. В конце концов, они все разругались и объявили то ли о перерыве в творчестве, то ли о распаде, всем, в общем-то, было все равно. Пол вернул Розенбергу деньги и снова стал проводить свои дни в "Малибу", отчасти заменяя все более увлекающегося наркотиками Кена, а потом и вовсе заняв официальную должность управляющего клуба. Томми к тому времени разобрался со всеми своими друзьями и врагами, став окончательно главным в Вайс Сити. Пол иногда видел его, но эти встречи были быстрыми и мимолетными, в течение которых Томми лишь давал указания и снова исчезал где-то в недрах "Особняка Версетти", где, как поговаривали парни из "мафиозной группировки Версетти", Томми занимается тем, что валяется на огромной кровати в окружении толпы элитных шлюх, особое место среди которых занимает Мерседес Кортес, или безуспешно учится плавать в своем огромном крытом бассейне. Пол был уверен, что это вранье, и что Томми, скорее всего, не изменяет своим привычкам и занимается делами, но все равно... Все равно, Полу было немножко больно. Потому что весь Вайс Сити принадлежал Томми, и с каждым днем становилось понятнее, что Вайс Сити и есть Томми. И наоборот. И без Томми от города ничего не останется. Так и вышло. Поползли слухи, что Томми уехал. И непонятно было, просто по делам или навсегда. Вслед поползли разговоры, что Томми убили где-то там, далеко от Вайс Сити, а то и от Америки, и доказательством этому служило то, что Эйвери Кэррингтон стал главным в городе и владеет теперь бывшим особняком Диаза. Пол не верил этому. Он был уверен, что Томми невозможно убить. Это все равно как если бы солнце встало на западе. Томми просто ушел, как герой вестернов, совершив все отпущенные на его долю подвиги и злодейства. Томми не было, и Пол стал забывать его. Пол проворонил свою группу и стал терять свой угловатый акцент, все сильнее американизируясь и все больше скучая. Как то раз Полу взгрустнулось, и он облазил весь свой кабинет в "Малибу" и нашел-таки. Нашел у стены, под пропитавшимся кокаиновой пылью ковровым покрытием то, что искал - круглую, немного посеревшую от воды и времени бусину под жемчуг. Малышку, которая провертелась не одну тысячу километров, крутясь у шеи Томми Версетти. Держа в пальцах бусину, Пол понял, как никогда отчетливо, что Томми нет больше. И не будет никогда, ни здесь, ни где бы то ни было. И любить его, или не любить даже, а на грани страха и восхищения обожать, как это делал Пол, было до боли бесперспективно. И просто не нужно. Томми это было не нужно. Он был слишком силен и слишком предсказуем. * Через некоторое время новые хозяева турнули Пола, а потом и Розенберга из "Малибу". Впрочем, Кену уже давно нужно было лечиться, а Полу и самому хотелось покинуть Вайс Сити. Хотелось, но он не мог уйти сам, что-то держало. После Вайс Сити Пол еще несколько лет помотался по Америке, работая агентом у каких-нибудь малоизвестных музыкантов или порно-актеров. Ни с кем не получалось установить такой родственной связи, как с ребятами из "Руки любви". Пол не чувствовал своих новых подопечных своими детьми, а именно это ему и нужно было - о ком-то заботиться, подтирать сопли и быть в неразрывном контакте. Но все были какими-то до обиды самостоятельными. В конце концов Пол вернулся на родину, в Англию. Как старый паук, забился в уютную пустошь между графствами Большой Манчестер и Кент. Среди болот, туманов и застывших в веках городков, соединенных идеально ровными автострадами с левосторонним движением и желтой разметкой. И снова стал холоден, как лед. Акцент, притупившийся было, вернулся с еще более угловатыми интонациями. А сердце исправилось, наконец, снова стало стучать как часы, уверенно вычеркнув из своих списков порочный закатный город. В Англии все было холодно и четко. Можно даже сказать, чопорно, но Пол не любил этого слова. Он подстригся покороче, и волосы у него потемнели. Он сменил вишневую рубашку на белую майку и джинсовый жилет. Подкачался немного и стал основательней и внушительней. Окончательно перестал употреблять наркотики и вообще теперь вполне мог стать похожим на приличного и весьма делового человека, если бы не любимые красные кеды и не эта потрепанная жилетка, ставшая, собственно, жилеткой, после того как куртка рассталась с рукавами, и этого не скрывающая. Он не был больше придурком из восьмидесятых, ищущим веселья забесплатно, неловко топчущимся в своих огромных белых кроссовках возле девушек у барной стойки. Он был теперь скорее из девяностых, байкером без мотоцикла. Серьезным менеджером, агентом, здорово разбирающимся в своем деле и увлекающимся им, наверное, даже одним из лучших во всей северной Англии. Пол перешагнул порог в четверть века и вполне мог назвать себя состоявшимся англичанином, хлебающим чаи в пять часов и ведущим здоровый образ жизни. Более того, Пол научился, наконец, разбираться в музыке. Начал даже писать статьи для одного тематического журнала. В музыке он разбирался и вполне мог разделить ее на хорошую и плохую, но вместе с тем абсолютно не имел музыки любимой. Он мог оценивать ее и рассуждать о ней, но не любить. Не было той самой, что захватила бы с головой, как это бывало в детстве. Пол привык, что большинство музыкальных коллективов, с которыми он работает, откровенно бездарны. Но талантливых было неоткуда вот так взять и достать, и поэтому Пол в очередной раз давал шанс какой-нибудь неизвестной девчоночей поп-группе из Нортгемтона, которая распадалась через месяц, или одной из некоторых разномастных рок-групп Виндзора, которая, как позже выяснялось, не желала выезжать за пределы Беркшира. Так по началу было и с ансамблем "Гримасничающие шимпанзе". Пол к тому времени насмотрелся на странные названия, а потому нисколько не удивился. Это была группа из Солфорда, которая сама назвала себя группой, не имея за душой ни одной мало мальски приличной песни. Солист, барабанщик, клавишник и гитарист, не умеющий играть на гитаре, кричащие и стонущие свои бестолковые тексты в микрофоны. Любой нормальный человек, послушавший их музыку или хоть раз взглянувший на их выступление в каком-нибудь блохастом клубе, сказал бы, что они - полное дно. Так оно и было, но группа удачно нашла свою нишу. Она завелась в Манчестере как раз в тот момент, когда звезды на небе сошлись таким образом, что именно такая "экстремально мешковатая", как ее характеризовали немногочисленные критики, музыка пришлась ко двору тамошней молодежи на заре девяностых. Солистом был Маккер, парень, которого все называли по фамилии, потому что он и сам за океанами наркотиков не помнил своего имени. Пол много с кем работал, но такое видел впервые. Сначала Маккер производил впечатление заполошного или попросту с задержкой в развитии. Он немного заикался и каждое слово произносил с трудом, будто выдавливая его из себя. Он совершенно не понимал, что правильно, а что нет, что неприлично, а что неприемлемо, а за что могут и арестовать. Маккер был таким странным, что вполне мог сойти за гения. У него были соломенного цвета волосы, широко расставленные глубоко-синие глаза, всегда скрывающиеся за козырьком панамы, которую он никогда не снимал, и чуть вздернутый, высокий, усыпанный веснушками нос, который и впрямь делал его чем-то похожим на обезьяну. Его никак нельзя было назвать симпатяжкой. Маккер нес ужасные глупости и полнейшую ересь, за которыми при большом желании всегда можно было найти глубокий смысл. И было в нем что-то... Пол не мог найти слов, чтобы объяснить это хотя бы себе, но было в Маккере что-то привлекательное, даже притягивающее, что-то, что обещает в будущем приключения. Что-то инопланетное, что неразрывно связывало его с какой-то тайной. И именно поэтому, доверившись своему то и дело просыпающемуся и почти всегда ошибающемуся чутью, Пол с энтузиазмом принялся добывать себе эту группу. У "Гримасничающих шимпанзе" уже был менеджер, и весьма толковый, но и он, и Пол - оба понимали, что одному группа уже вымотала нервы и не нужна больше, а другому дюже необходима. Оставалось только договориться о цене, которая в конце долгих переговоров составила пятьдесят тысяч. Пол не сразу, но нашел эти деньги - они у него были, с ними просто нужно было не пожалеть расстаться. Что Пол и сделал, чувствуя себя самым удачливым и счастливым человеком на свете. Еще задолго до тех пятидесяти тысяч и до передачи контракта, уже тогда Маккер был в полном распоряжении Пола. Прибился, словно глупый щенок, чтобы никуда больше не уходить. Ему просто негде больше было обретаться, кроме как рядом со своим хозяином. Они и познакомились в студии, где Маккер бестолково слонялся, не зная, куда себя деть, а Пол решал свои дела. Маккер был больным, можно сказать, припадочным. И кто знает, откуда росли ноги у его болезни, имя которой было "сексуальная гиперактивность". Заключалась эта болезнь в том, что Маккер не мог перестать мастурбировать. Как минимум, каждый час, а любое эмоциональное событие, любое действие, любой человек могли сократить это время и до минуты. Поначалу это казалось Полу отвратительным. Это возмущало его английскую сущность, но скоро стало понятно, что Маккер ничего не может с этим поделать, впрочем, и не пытается. Он в какой-то степени не виноват. И именно эта его особенность делает Маккера настолько экстравагантным, что он может сойти за фронтмена. Пол через пару недель уже привык и не чувствовал себя так неловко, как в первое время. Ради подкупающей непосредственности и невесть откуда взявшейся преданности, и даже, наверное, дружбы, он готов был терпеть более чем искреннюю радость Маккера во время каждой их встречи. Пол решил, что с Маккером нужно все время говорить, как психологу, уговаривать его, объяснять, пусть и в грубой форме, элементарные вещи. И в то же время Пол заметил между делом, что Маккер - именно тот, кого ему так хотелось: неблагодарный дурак, не способный о себе позаботиться, полностью от него зависимый, ужасно странный и выбивающийся из всех рамок, постоянно напоминающий о своей болезненной любви и лезущий обниматься. Да, Пол готов был, в виде терапии, дать ему немного объятий. Но совсем немного. Пол снова разворошил свои старые связи, чтобы доставать для Маккера лекарства, больше похожие на наркотики. Пол стал давать ему деньги на еду и одежду, стал следить, чтобы тот не нарвался на неприятности. Все это Пол делал, как капитальный вклад в долговременное производство, - ради получения когда-нибудь потом выгоды. Потом, когда группа станет известнее, запишет альбом и будет давать концерты. Чтобы эти планы осуществились, необходимо было приложить немыслимые усилия, но именно в этом Пол и видел свою работу. Для него это было как работать на золотом прииске - отдавать всего себя, гробиться, и, возможно, однажды найти свою награду. Но эту награду Пол специально загонял как можно дальше в будущее, чтобы не создавать себе лишних иллюзий. Пока он просто возился с Маккером, раздумывая, как бы заставить его сделать то, на что он способен, ведь остальные участники "Гримасничающих шимпанзе" были на удивление адекватными и не собирались приклеиваться к своему агенту. Они вообще оставались какими-то безликими и далекими. Только Маккер был для Пола долгожданной собственностью. Такой необычный и трудный, сидящий на аппаратурном столе и болтающий ногами, обводящий полутемную комнату бессмысленным взглядом и в любой момент могущий сползти рукой к своей ширинке. В такой момент Пол спешил отвлечь его, спросить что-нибудь или просто обругать. И получить неменьшую ругань в ответ. Так и было у них, с одной стороны раздражение и радость обладания, а с другой - радость подчинения и черная, неосознаваемая неблагодарность. Все это было чертовски странно. Пол чувствовал, что незаметно привязывается к Маккеру все сильнее, как к домашней кошке, и при этом понятия не имел, как с ним работать. Записывать альбом группа не собиралась. Группы, в общем-то, и не было. Постоянно при Поле был только Маккер, становящийся частью его жизни, вносящий в существование Кента один только разброд. Но разброд этот был удивительным и, чуть дрожа и покрываясь гусиной кожей от таинственного ожидания счастья, толкал Пола под руку, когда тот, завершив переговоры на счет контракта, с силой плюхнул телефонную трубку на место и хлопнул в ладоши: - Я получил подпись! Теперь я официальный менеджер группы "Гримасничающие шимпанзе"! Ты мой, Маккер, сынок. Ты мой. Это стоило мне пятьдесяти штук, чтобы выкупить тебя и твой контракт. Ты как скаковая лошадь или маленький талисман. Гарантированный заработок. На этот раз, солнышко, на этот раз!.. - Здорово, черт меня побери, друган! - Маккер, до этого сидящий, дергаясь в такт играющей в студии музыке, соскочил со стола. Он был и правда рад, хоть вряд ли вникал в суть происходящего. Для него ничего не изменилось. - Ну же, давай обнимемся! - Ну давай, - Пол раскрыл объятья, позволив Маккеру за себя уцепиться. Маккер был теплым, а кожа его немного влажной. От него пахло молочными щенками и застоявшейся водой. Он и обнимался по-щенячьи, прижимаясь всем телом и тыкаясь Полу в шею мокрым носом. - Я люблю тебя, парень. Я люблю тебя. Я еще никогда такого не чувствовал, - Маккер беспорядочно водил руками по спине Пола и напирал. Полу это казалось зазорным, противным и глупым, ведь Маккер чувствовал такое по двадцать раз за день. Кроме того, Пол совсем не испытывал желания заходить далеко. Просто потому, что это было бессмысленно, Маккер был для него бестолковым неадекватным ребенком, неспособным себя контролировать. - Да, хорошо, солнце. Немного эмоций еще никому не мешали. Ладно... Да отпусти меня, черт, не вешайся! - Пол избавился от навязчивых, бесхитростных и даже в какой-то степени невинных объятий, чувствуя себя обманщиком. Причем не Маккера он обманывал, а себя. Маккер был глупым, и не было необходимости что-либо ему объяснять, а вот себе... Себе нужно было сказать, что необходимо держать дистанцию, хотя бы для того, чтобы не совершить чего-то необдуманного и нехорошего, что потом будет долго напоминать Полу о чем-то гадком. С Маккера ведь все, что с гуся вода, он уже и забыл. - Эти голубки ослепительны! Я должен удовлетворить себя! - Сколько ты принял?.. - слабо поинтересовался Пол. Он уже несколько недель давал Маккеру собтвенноручно составленную смесь из успокоительного, легких наркотиков и лекарств. Пол считал это безопасным. Он не стал бы давать своей дорогой птичке чего-то вредного. * Это была идея Маккера - поехать в Америку. Назвать это концертным туром было нельзя, они и аппаратуры с собой не взяли. Скорее это было как поездка Битлз в Индию - путешествие за вдохновением и духовным просвещением. До записи новых песен и до какого бы то ни было трудового процесса было далеко, как до Луны. Деньги были, а планы на будущее - нет. Поэтому Пол согласился отвезти всю группу в Сан-Андреас. Он знал, что там теперь работает Розенберг, с которым Пол все еще поддерживал связь, и рассчитывал встретиться с ним и, если что, поклянчить денег. Так они и полетели в штаты, все, кроме гитариста, который находился под следствием. Будучи обыкновенными туристами, оставшиеся участники группы, после продолжительного полета, в течение которого Маккера постоянно тошнило, сели в аэропорту Лас-Вентураса. Это был солнечный жаркий день. И все сразу пошло совершенно не так, как планировал Пол. Началось с того, что стоило отвернуться после прохода паспортного контроля, как исчезли барабанщик и клавишник. После долгих поисков Пол нашел их недалеко от аэропорта, где они уже вовсю закупались наркотиками. Когда Пол вместе с найденными вернулся в кафе, где оставил сидеть с вещами Маккера, то не нашел ни Маккера, ни вещей. Но чутье не подвело. Стоящий невдалеке на стоянке ярко раскрашенный микроавтобус-фольксваген, будто выползший с винтажных фотографий эпохи конца шестидесятых, привлек внимание Пола. Бесцеремонно заглянув туда, он нашел Маккера в компании оборванного старика-хиппи. Пол предпочитал не иметь дело с подобными личностями, но Правда, а именно так назвался владелец фургона, успел запудрить мозги Маккеру, и тот отказался уходить. Понять, что на уме у Правды, было весьма трудно, потому что он был "человеком мира, тихо плывущим по реке жизни" и не говорил ничего конкретного, а только блуждал в философских измышлениях. Пол возмущался, уходил и возвращался, пытался увести своих музыкантов, но их уже было не оторвать от обсуждения с Правдой вечеринки, которую они закатят в честь прибытия в Америку. И плевать им было на то, что Правда не слышал ни одной их песни, а "Гримасничающие шимпанзе" не имели никакого понятия о субкультуре шестидесятых, они уже были духовными братьями. Нужно было слышать, как Правда расписывает "сафари среди пустыни": общение с королем ящериц, приобщение к пейотам, потрясающие закаты на вершине Арко-дель-Оесте и открывающуюся после всего этого небывалую душевную гармонию. Пол прекрасно понимал, что здесь пахнет тяжелыми наркотиками и кидаловом. Пол не пошел бы на это, тем более, в чужом городе, отказался бы, послал полусумасшедшего хиппи куда подальше... Но Маккер хотел этого, и отказа для него не существовало, а остальные участники группы были с ним солидарны. Пол не мог им помешать, тем более что Правда одухотворенно вещал, что не возьмет денег за истинное просвещение одиноких путников, ибо это свыше. Пейотское сафари тут же было запланировано на вечер этого же дня. Вещи куда-то пропали, деньги все еще были у Пола, но он опасался, что ненадолго. Кенту вся эта идея пустынного рэйва казалась очень нехорошей, но совесть и патологическая заботливость не позволяла ему отпустить его неразумных цыплят одних. Пол решил, что не будет ничего принимать, особенно из того, чем будет угощать Правда, а просто присмотрит за своими и даст им насладиться тем, за чем они и ехали в Америку. И все снова пошло не так, как планировал Пол. Сначала была долгая дорога по безымянным пустошам, утопающая в клубах дыма марихуаны, которой была забита каждая щель "корабля-матери", как величал свой микроавтобус Правда. Дорвавшись до курева, участники группы развеселились и скоро начали подпевать кассетным записям Дженис Джоплин и Джима Моррисона, крутящимся в машине без конца. Правда все время что-то говорил, и, хоть смысл его слов и бредни, которые нес Маккер, имели совершенно разные направленности, у них получался неплохой разговор. Но это общение было таким невоспринимаемым для Пола, что он просто пытался не слушать и отвлечься, высунувшись в открытое окно, и, устроившись щекой на сложенных руках, глядел на бесконечные пустынные пейзажи и башенки красных далеких гор. Сухой и горячий вечер был непривычен для незагорелого лица Кента. В ломких английских ушах свистел закатный ветер, а пыль забивалась в прозрачные глаза и скрипела на зубах. Но солнце слишком красиво разворачивалось над бордовым горизонтом, чтобы отвести слезящийся взгляд. Небо было очаровательно глухим и отстраненно-желтым на западе, уютные тени от пустынных атоллов все дальше вытягивались по каменистому песку, к самой дороге и колесам фургона. В белесых, раскиданных над бесконечной далью облаках кружили две большие птицы, а шоссе было таким ровным, что казалось шелковым. Корабль-мать немножко покачивало на шатких колесах, и Пол незаметно задремывал на пару минут. А потом просыпался и возвращал наполненную ветром голову в салон, где по-прежнему негромко хрипела Дженис, Маккер, на ходу выдумывая матерные тексты, тихонько ей подвывал, барабанщик и клавишник клевали носами, поочередно затягиваясь, а Правда вкрадчивым глухим голосом сам себе доказывал значимость инопланетного заговора. В машине висел голубоватый дым и пахло старым ситцем. Пол вздыхал и, почувствовав, как начинает блаженно тяжелеть голова, снова возвращался к теплому пустынному ветру в окне, протяжным крикам орлов и дороге, бегущей по нетвердым волнам. И Пол уже не думал, что эта поездка была такой уж плохой идеей. Солнце окончательно спряталось за большой рельефной громадой возвышений из песка и камня. Правда сказал, что они почти приехали. Арко-дель-Оесте, какой там был закат... Заведя микроавтобус по петляющим неразличимым дорожкам на гору, Правда быстро разбил что-то наподобие небольшого лагеря, развел костер и достал из машины свои запасы. И затем, на фоне горящего заката, участники группы и их новоявленный духовный наставник, принимая и выкуривая одно за другим, начали свое духовное просветление. Даже Маккер заткнулся и успокоился. Пол был этому рад, но принимать участие в акте умопомешательства не собирался, а потому, хоть его непреодолимо клонило в сон, пошел немножко пройтись по окрестностям. Закат был и правда волшебным, как и все в этом месте. Песок под ногами отсвечивал неземными оттенками, а подостывший ветер был уже не свистящим и обдирающим, а нежным и мягким, словно сухое молоко. В кеды попадал песок, но Пол не торопился его вытряхивать. Под ногами серые ящерки сновали между бурыми камнями и развалившимися по песку жирными кактусами, похожими на стада поросят. У некоторых из этих лофофор на макушке росло по теплому цветку, розоватому или сиреневому, с желтой сердцевиной и тонкими редкими лепестками. Эти цветы сидели каждый в уютном гнездышке из колючего серого пуха, и их было так много, что Пол мог почувствовать их запах. Горьковатый, пыльный и сухой, величественный и усталый, через столетия занесенный ветром со старого дикого запада запах мескалина, самого по себе синтезирующегося в душном вечере. На краю поросшего пегой и уже давно погибшей травой зыбкого обрыва Пол увидел, глубоко-глубоко внизу, мерно покачивающуюся гладь небольшого темно-синего моря. Моря посреди пустыни. Это казалось сном, настолько было несуразным и неестественным. Пол никогда раньше такого не видел. Это море, а это было именно море, а не озеро или пруд, словно космос, выбивалось из-под земли, далекое и отстраненное. Неземное, оно будто бы служило еще одним неоспоримым доказательством, что на Арко-дель-Оесте время остановилось. Но остановившимся оно казалось только на первый взгляд вниз. Надышавшись мескалином, Пол начинал замечать, что время движется, но совсем не так, как во всем остальном мире, а гораздо медленнее. Или быстрее. Сами понятия "быстро" и "медленно" теряли свой смысл. Здесь даже секунд не было, только минуты, убегающие, как верткие хвостки ящериц среди кактусов, или тянущиеся, словно тысячелетия, как немые волны в темном ущелье. Это уж как посмотреть. Простояв пару минут над обрывом, Пол почувствовал, что песок потихоньку убегает из-под ног, и отошел, чтобы не упасть на дно вселенной. Там ждала только бесконечность среди темноты. Кент пошел вдоль обрыва и вскоре наткнулся на странный домик, больше напоминающий большой скворечник. Гнездо Мофмана, не иначе. Туда было не забраться, ведь вход в дом находился на высоте двух метров над землей. Само сооружение представляло собой просто коробку из истончившихся от времени и ветра досок. Пол долго ходил вокруг, пытаясь понять назначение этой постройки. Но так и не понял. Он просто сел на песок и прислонился к высохшему столбу опоры домика. Бесцельно достал из кармана блокнот, чтобы записать что-то, но взгляд уплыл от бумаги в беспредельную даль, туда, где кружились огромные птицы. Птицы скоро исчезли, и местность окончательно потеряла движение. Замерла, завороженная самой собой. Скалистая пустыня была умиротворенной и вечно-спокойной. Полу медленно открывалась ее настоящая суть. Вздыхая, Кент все больше наполнялся великим и древним, чем-то немного пугающим и не предназначенным для людей. Эти тайны никогда не раскрыть. В этом месте никогда не остаться. Ты умрешь, а пустыня ничуть не изменится. Останется такой же, словно другой мир или другая планета. Потрясающе красивая, но не твоя. С наступлением темноты Пол вернулся к лагерю. Общение с королем ящериц было в самом разгаре, его невесомые шаги уже стелились по песку. Пол сел у костра и взял из горячих рук Маккера бутылку с пивом. Просто потому, что хотел пить. Откуда Полу было знать, что это его пропуск в альтернативную реальность. Потом выяснилось, что Маккер, не мудрствуя лукаво, отсыпал часть той термоядерной смеси, что дал ему Правда, в бутылку, добавив своих колес. Но это было потом. Сначала Пол стал замечать, что разговоры, которые ведет Правда в кругу костра, обретают смысл, все более глубокий и многогранный, с каждой секундой, с каждым сделанным вдохом сухого воздуха, наполненного испарениями измученных лофофор и таящихся в тени пейотов, глубинное темное море у подножья Арко-дель-Оесте поднималось, шумело и билось густыми волнами в отвесные берега. Темно-синие брызги кружились над морским ущельем и, сливаясь, становились стеной, подступали к самому кругу костра. Пол опасливо оглядывался, замечая, что инопланетное море уже поглотило домик Мофмана. Хозяин занял свой скворечник, поднявшись из острых камней космического омута и дна соляных шахт. Чувствуя, как ломит шею, Пол все время беспокойно оглядывался и готов был поклясться, что видит вдалеке мерцающий темно-желтый шарик света - это свет старой-престарой керосиновой лампы, подрагивая, пробивался сквозь щели между досок в гнезде Мофмана. Там кто-то живой, огромный и опасный безжалостно убил кого-то слабого и скользящего и оставил на месте преступления гореть свет. А сам человек-мотылек был здесь, приближался к костру, шелестел в погасшем небе кожистыми крыльями и протяжно вздыхал, скреб когтями по скалам и заглядывал в душу к Полу, пряча свои красные глаза-фонари среди созвездия Возничего. Становилось страшно. Беспричинно страшно, как когда, болея и мучаясь температурой, просыпаешься посреди ночи и сходишь с ума от ужаса, понимая, что кто-то невидимый идет к тебе по коридору или с другого конца комнаты, медленно ступая тяжелыми сапогами. И нет возможности даже пикнуть, позвать кого-нибудь или сходить посмотреть. Остается только умолять, чтобы ночь поскорее закончилась. Так и Пол лишь ближе прижимался к теплому боку Маккера, не в состоянии вникнуть в звучащие, словно далекий шум поезда, слова Правды. Все, что Кент слышал, - это змеиный язык короля ящериц, который шел откуда-то из костра. Король ящериц говорил о бесконечности и космосе, о море и о пустыне. Король ящериц замещался Мофманом, который спускался на пергаментных крыльях с вершин гор. Шелестел и шипел в самые уши, пугал до нервной дрожи и грозил забрать в свое гнездо, чтобы убивать там на каждом исходе заката. Это все было слишком тяжело. Пол засыпал, чувствовал на долю секунды, что падает, и резко просыпался, встряхивал головой, и начинал бессвязно просить сам не зная о чем. Сидящий рядом Маккер все больше походил на короля ящериц. Его синие глаза увеличивались и становились все ярче, тонкие губы изгибались в зловещем беззубом оскале. Его пальцы удлинялись и обрастали наростами и когтями, а кожа зеленела и лоснилась, как кашемир. Пол с ужасом наблюдал за изменениями и, наклоняясь все ближе к заострившемуся уху, говорил через Маккера с королем ящериц. Змеиный язык опалял слух и пускал по коже Пола болезненные судороги, когда извивающиеся рядом скользкие питоны поведали, наконец, о своих желаниях. "Хорошо, хорошо, хорошо..." - беззвучно отвечал Пол и брал их в рот, гладил руками и любил, как только мог, потому что взмахи крыльев Мофмана доносились все ближе, и укрыться от них можно было только в змеиной чешуе. Маккер, или, скорее, король ящериц, сжимал в пальцах светлые волосы Пола и тихо стонал. А Пол не слышал этого. Только трещание змеиных погремушек и стрекот цикад. В какой-то момент Кент отвлекся от своего занятия, сжал рукой клубок змей и посмотрел в синие глаза своему королю. Костер уже погас, но приближался рассвет, и бледная голубизна неба чуть освещала его кожу, придавая ей оттенок кобальтовой сини. Позади Маккера стоял Мофман. Только сейчас Пол заметил его и не поверил своим глазам. Он стоял тут уже очень давно, неясно отсвечивал красными огнями глазниц и собирал за спиной длинные костлявые крылья. Пол замер, всматриваясь в него. Маккер, почувствовав заминку, оглянулся и, конечно, ничего не увидел, и поэтому нетерпеливо подтолкнул Пола к себе. А тот, не отводя взгляда от Мофмана, прижался к нему всем телом и обнял. Мофман чуть повернул голову навстречу рассвету. Мотыльку пора уже было уходить и забирать сегодняшнюю добычу в свое гнездо, где огонь уже догорал. В синеватом отсвете облик Мофмана стал проясняться, приобретать все большую четкость. Пол до боли в глазах вглядывался в него, пока не понял, кто перед ним. Кто ходил всю ночь в темноте вокруг костра, кто поднялся со дна моря и кто сидел окаменевшим памятником на дамбе, направив острые крылья высоко в небо. Кто пришел, чтобы убить и забрать с собой. Чей образ имеет вестник смерти. Это был Томми. Томми Версетти, все такой же, как в прорезаемом огнями полумраке дискотеки в "Малибу". Пол теперь уже был уверен. - Томми? - Пол позвал его, не обращая внимания на то, как король ящериц потяжелевшим голосом бормочет что-то вроде "Какой Том? Ну ты чего, Поли, у тебя так хорошо получалось, давай дальше..." Томми повернул голову. Это был действительно он, только чуть постаревший. Пол хотел было подняться, но запутался в тонком хвосте короля ящериц и остался лежать на песке. А Томми, постояв несколько секунд без движения, медленно моргнул и сделал шаг по направлению к Полу. И еще один. И еще. Это были те самые шаги, что так пугали когда-то по ночам своим звуком. Но теперь они были безмолвны. Из-под ног Томми бесшумно выкатывались белесые бусины, а следы его оставались выложены тусклыми голубыми, белыми и коричневыми камнями. "Он убьет меня! - Пронеслось в голове Пола, - как тогда, в отеле "Вид на океан". Он заберет меня в дом на обрыве, и я останусь здесь, буду с ним всегда, всегда... Пол не мог пошевелиться то ли от восторга, то ли от понимания, что все это - наркоманский сон. Он лишь покорно ждал своей участи, не боясь ничего. Томми больше не нужно было бояться. Вернее, не нужно было бояться, что он уйдет. Теперь вместе навсегда. Пол легонько оттолкнул от себя Маккера и снова попытался подняться, но насмерть затекшие ноги его не держали. Холодный песок чуть кололся и ветер откуда-то с моря доносил запахи прошлого. Прошлого и самого крутого парня во всем Вайс Сити, который, как оказалось, все эти годы провел здесь. Томми был уже в двух шагах. Пол хотел еще раз назвать его имя, но в горле, по старой памяти, все пересохло, и не получалось издать ни звука. И тут король ящериц, который до этого лежал, оперевшись на локти и лениво, из-под прикрытых век смотрел на Пола своими неестественно синими глазами, должно быть, почувствовал, наконец, чужое присутствие и обернулся. Томми тут же опустил взгляд, чтобы встретиться им с Маккером. А Пол видел перед собой Мофмана и короля ящериц. Один сильный и смертоносный, другой скользящий и инопланетный. Эти двое встречались здесь, на Арко-дель-Оесте, каждый уикенд. Добро и зло, мгновение и вечность, ящерки и мескалин, птицы и глубокое море. Пол поддался величию момента и плюхнулся на песок. Он понял вдруг, как сильно ему хотелось бы остаться с Томми, если можно. Но это было в давно забытом прошлом. В сегодняшних днях Полу нужен был Маккер. Но Мофман, как ни крути, был сильнее. Томми Версетти всегда был и будет сильнее всех, даже в воспоминаниях. Однажды и навсегда король всего мира. Ему осталось только разметать последнюю преграду - зарывающегося в песок короля ящериц, и теперь точно, навсегда. Однако король ящериц улыбнулся краем темных губ. У него были свои приемы, иначе бы не задержался на Арко-дель-Оесте. Пол нашарил рукой ногу Маккера и сжал в пальцах грубую ткань джинсов. Ничего не выйдет, Дон Пейот. Дон Версетти, вы вчерашние новости. У ног Томми выскользнула из песка маленькая светло-зеленая ящерка. Пол не сразу узнал ее. Но это была она, та самая, спасительница с последней крошащейся таблетки экстази под мерцающим светом. Эта была она, лишающая и дающая слишком много неправды. Она ловко забралась на кроссовок к Томми. А он, нахмурившись, посмотрел на нее. И ничего уже не мог сделать. Потому что больше не было ни боли, ни страха, ни удовольствия, ни обожания. В воздухе не осталось ничего, весь мескалин за пару секунд выветрился куда-то обратно на дикий запад. Томми грозно сверкнул красноватыми глазами. Но было поздно. Над востоком показался первый засланный солнечный свет. Он прошелся по сразу же вернувшемуся к своему обычному облику Маккеру и Томми. Версетти зажмурился и за следующую пару мгновений исчез. Завернулся в кокон из темных крыльев и бросился в свою бездну, улетел к своим вечным горизонтам. Пол проводил его взглядом и перевел дыхание, не зная, радоваться или огорчаться. Следы Томми на песке растаяли, и бусины превратились в нераскрывшиеся цветки лофофор. Словно в тумане Пол помнил, как его вскоре запихнули в микроавтобус, как машина долго летела сквозь космос в другую рассветную галактику, в то время как Пол все время бился обо что-то головой. Корабль-мать стала спутником на орбите, с которой сорвалась, она мчалась сквозь слои атмосферы и сгорала в предрассветном тумане. По крайней мере, именно так казалось Полу. Она причалила, наконец, к самой яркой звезде созвездия Возничего. Они приехали на змеиную ферму. Все, что было дальше, осталось то ли ночным кошмаром, то ли воплотившимися выдумками Маккера. Пол, не понимая, что происходит, трахал кого-то, кто очень походил на свинью, а точнее и был ей. Большой жирной хрюшкой с синей ленточкой на шее с надписью "призовая". Напротив, то же самое делал Маккер с полной уродливой женщиной. Весь этот кошмар напоминал бесконечную карусель. Пол выбрался из душного темного помещения на улицу, чтобы долго блевать возле змеиной клетки, пока пустынные кобры бросались на решетку и плевались. Тем временем весь двор змеиной фермы сам собой устилался мертвыми ящерицами и сброшенными шкурами змей. Вряд ли Мофман был здесь, нет, он уже крепко спал, покачиваясь на дне земли, но Полу казалось, что ураган Томми вполне мог отметиться тут раньше. Следующее воспоминание Пола было связано с тем, как четверо деревенщин, владельцы фермы, о чем-то очень громко ругались с Правдой, а потом принялись палить по его фургону из обреза. Пол окончательно перестал соображать, что происходит. Валясь с ног, он был закинут Маккером в микроавтобус и упал у двери, долгожданно забывшись тяжелейшим сном. * Пол и Маккер сидели в кабинете Рози в казино "Калигула" и, чтобы развеселить Кена, Маккер пытался восстановить картину прошедшего пустынного сафари. По его словам, все шло отлично, пока Пол не хлебанул чужой выпивки и, поприжимавшись, не начал нести какой-то бред, настойчиво приставать и лезть руками к нему в штаны. На этом этапе Пол завозмущался, но пришлось признать, что так все и было. Маккер продолжил рассказывать, как Пол долго его ублажал, все время называя то Томми, то королем и пялясь по несколько минут в разные стороны. Розенберг, шмыгнул носом и спросил, что не тот ли это Томми. Пол отмахнулся, сказав что точно не Версетти. Маккер продолжил рассказывать про то, как под утро, когда Пол уже вырубился, Правде в голову пришла идея съездить на располагающуюся неподалеку змеиную ферму. Там Правда принялся подкатывать в какой-то страшной женщине, а потом они и какой-то деревенский сброд устроили большую оргию, в течении которой Пол отсосал всем кому только можно было, а потом долго блевал на улице... Подобные россказни возмутили Пола, и он велел Маккеру заткнуться. Дальнейший ход событий был уже более ясным. Барабанщик и клавишник, по мнению Маккера, так и остались на змеиной ферме и, скорей всего, как только пришли в себя, выбрались из той гиблой местности на попутке. А Правда, который резко будто бы сошел с ума, раскричался на владельцев фермы, мол, они инопланетяне, и поэтому, захватив только Маккера и Пола, со всех ног смотался оттуда, и привез своих клиентов обратно на Арко-дель-Оесте, где выбросил из машины обоих, предварительно обчистив карманы, и смылся в неизвестном направлении. Но все-таки проявил сознательность и послал за гостями из Англии своего приятеля по имени Карл Джонсон, который и вывез их из пустыни и доставил в казино. Маккер был в восторге и, толкая Пола локтем в бок, говорил, что это лучшая вечеринка в его жизни. У Пола только страшно болела голова, и все время тошнило. Вспоминать ночь было невыносимо, но все, так или иначе, закончилось хорошо. Барабанщик и клавишник пропали с концами и через несколько месяцев объявились в Манчестере. Розенберг, потрепанный и постаревший, встретил Пола как хороший друг и разрешил остаться при казино на неопределенный срок. Карл Джонсон оказался надежным, влиятельным парнем. Новый босс Сальваторе Леоне тоже оказался серьезным и умным человеком, к которому Пол заставил себя проникнуться уважением. Томми Версетти, как выяснилось, поначалу оплачивал лечение Розенберга от наркозависимости, но вот уже несколько лет не выходил с ним на связь, и одному богу известно, где был сейчас. Впрочем, Полу было совершенно все равно. Маккер ничуть не изменился, а сам Пол привязался к нему только сильнее. * Под прикрытием темных комнат и занавешенных штор в особняке Мэдд Догга Пол уже давно привык использовать свою обезьянку тремя разными способами. И Маккер был не против, все время повторяя, как сильно любит своего лучшего друга, и давно не вспоминал о музыке. А Пол свою музыку, наконец, нашел. Мэтт Догг стал его музыкой. Серьезный и мощный гангста рэпер, настоящий, что называется. Сначала Пол заставлял себя любить его музыку, но потом действительно ей проникся. Повлияло, наверное, то, что в жизни у Пола теперь имела место полная гармония на всех фронтах. Похоже, Правда не обманул, и общение с королем ящериц, пусть и ненамеренное, пошло на пользу. Пол стал менеджером крутого американского рэпера. Что самое главное, талантливого и даже без этого богатого. Пол теперь мог позволить себе посорить деньгами или купить новое оборудование для студии. Мэтт Догг сделал первую золотую запись, раздавал интервью, снимал клипы и вовсю хотел поехать в концертный тур, и все сам. Он был молодцом и лучшим клиентом, о котором можно было мечтать. Он бы и сам со всем справился, но Пол не хотел упускать его и порой сам придумывал для себя обязанности. И пусть Мэтт Догга не получалось называть солнышком, и он был абсолютно самостоятельным, Пол был счастлив работать с ним. Помогать записывать ему действительно хорошие песни, просиживать ночи напролет в студии, сводя трэки, и вести без конца и края переговоры с радиостанциями и прочим. Пол был счастлив, потому что у него было все, чего он хотел. Например, Маккер, который бросил группу и так и остался при Поле. Это был идеальный вариант для обоих. Маккер по-прежнему страдал своей болезнью, но ни Пола, ни даже мистера Догга, как его называл прибившийся сюда же Розенберг, это не смущало. Полу безумно нравилась такая жизнь. Ему не очень нравился СиДжей, от которого они все теперь зависели, и его многочисленные друзья. Особенно Пол сторонился Правды, дав себе клятвенное обещание никогда больше ничего не принимать. Но, несмотря на это, Пол был счастлив. В Америке. Со своими друзьями и любимым делом. И Маккером, всегда готовым, всегда глупым придурком, всегда умеющим поднять настроение. Слепым солнцем, бессвязно пробивающимся сквозь пелену облаков, но все-таки солнцем. Пол по-своему любил его. И по-своему любил заниматься с ним сексом. В любое время. Маккер всегда этого хотел. И всегда повторял, как же сильно он любит Пола. Пол давно уже привык и не слушал, зная, что такую же любовь вызывают у Маккера и Маргарет Тэтчер, и Джон Кеннеди, и Луи Армстронг в равной степени. Полу больше льстило, что Маккер его друг. И секс дружбу ничуть не портит, потому что для Маккера ничего не значит. Полу больше нравилось, что Маккер стал его мескалином. Вместо того, исчезнувшего однажды и навсегда, сильного и крутого, стал другим, наверное, даже лучшим. Бесхитростным, преданным и близким, который никуда не уйдет. И пусть, не уйдет только лишь потому, что некуда уйти. Все равно. Они будут вместе всегда, всегда.

Глава под песню Amy Winehouse – You know I'm no good