На уровне грунта

Позиции огромного безжалостного солнца пошатнулись, и оно начало клониться к краю рыжей пропасти. Бесконечная, еле живая пустыня, разрезаемая массивами гор и атласными лентами шоссе, дрожала в дали горячего воздуха. Нагревшаяся за день так, что, казалось, уже никогда не остынет, крыша полицейской машины давила на уши. Автомобиль несся под шестьдесят миль в час. В салоне было душно и тяжело. Потрескивала рация, и что-то стучало из-под капота. Эдди не открывал окно, чтобы в машину не набилось пыли. Он безразлично смотрел на мелькающие мимо возвышенности и пустоши, на города-призраки и длинные мосты над самой водой, на свидетельства человеческой жизни, прошившие природу до основания. Пуласки слишком устал за день. За свой первый день в полиции Лас-Вентураса. Не так он представлял свою работу. Впрочем, он вообще никак ее не представлял. Едва не вылетевший из полицейской академии за плохую дисциплину, едва окончивший эту академию, кое-как сдав экзамены, Эдди никак не тянул на героя-полицейского. Поэтому его, должно быть, и отправили в этот забытый богом остров-штат, чтобы он гонял тут гангстеров местного разлива. Даже делать вид, будто борешься с преступностью, здесь было не нужно. Сан-Андреас не сулил ничего хорошего. С первого взгляда Эдди понял, что все копы тут или продажные, или наивные, и ему тоже придется стать таким, чтобы не быть застреленным в первый же день где-нибудь в пустыне. Такое положение вещей ему разъяснил его новый напарник, он же начальник, он же царь и бог. Фрэнк Тенпенни повез его прокатиться по Каменному Графству, как обобщенно называлась пустыня на юге штата, и, остановив машину посреди нигде, велел выйти. А после, неожиданно ударив Эдди со спины рукояткой табельного оружия, встал над ним, растянувшимся на песке, и спокойно, с чувством и с расстановкой объяснил, как ведутся дела в «Золотом штате». И что молодым придуркам не следует грубить старшим по званию и считать себя неприкасаемыми только потому, что они из сраного Вест Пойнта. И что Эдди лучше затолкать свое раздутое самомнение, агрессивность и неумение ладить с людьми куда подальше и стать ручной собачкой. Польской болонкой. Тявкающей только когда хозяин скажет. И преданно лижущей ему руки. А если Эдди так уж не согласен, то может валить отсюда, никто его не держит. Пуласки думал обо всем этом, пока они с Тенпенни возвращались обратно в Лас-Вентурас. Эдди старательно не смотрел на водителя и пытался затушить боль в ушибленном затылке. И не пустить давящие на глаза слезы наружу. Просто Эдди всегда был таким. Сам себе командир, всегда способный за себя постоять и всегда одинокий. Ни друзей, ни интересов, только наплевательское безразличие ко всему вокруг и презрение к людям. Это пошло с детства. Когда Эдди рос без родителей, с бабушкой. Безнаказанность и вседозволенность породили то, что и должны были породить. Гордость, эгоизм и ненависть, напыщенную уверенность в себе и некое подобие бесстрашия. И способность с легкостью заводить друзей, только чтобы через пару дней оттолкнуть их. И не очень-то глубинное, а плавающее почти что на поверхности одиночество. До бессонных ночей желание иметь друга. И не какого там нибудь сопливого сверстника, не друзей по соседству, не веселых увальней из школы, нет. Их всех Эдди презирал. С ними он влезал в драки и запугивал. Эдди хотел крутого друга. Одного, но особенного. Такого, на которого можно было бы смотреть с восхищением, но при этом на равных. Иначе бы не позволила гордость. Эдди хотел именно такого друга. Который бы командовал и управлял. Который решал бы все за всех и подчинял себе грубой силой и влиятельной хитростью. Который был бы злым и расчетливым мерзавцем, негодяем для всех. Всех, кроме Эдди. Об Эдди он заботился бы ненавязчиво и незаметно, но ощутимо, как отец, который никогда этого не делал. Только во вторую их встречу Эдди увидел все это во Фрэнке. В то утро с пустыни на Лас-Вентурас шла песчаная буря. Эдди за ночь решил, что все-таки останется в Сан-Андреасе. Останется и подчинится новому командиру, просто потому, что деться некуда. Но решение это далось как-то неожиданно легко. Эдди подумал, что будет очень просто и правильно делать все так, как Фрэнк скажет, потому что он знает, что говорит. Он говорит идеально. Пуласки встретил Фрэнка у полицейского участка и молча сел в его патрульную машину. Мельчайшие песчинки застучали в стекло, рация тихо забубнила о вызовах. Эдди собрался с мыслями и вдруг решил, что, раз уж на то пошло, может позволить себе непозволительную и опасную роскошь. Посмотреть на него. Вблизи, и не сверху вниз, а чуть задрав голову. Чуть развернувшись, рискуя снова показаться невежливым, но идя ва-банк. Гори оно все синим пламенем. Эдди вскидывает взгляд и резковато говорит в своей обычной манере выскочки-деревенщины, говорит, что принимает предложение Тенпенни. И согласен с правилами. Да, все так и есть. Позволять уйти некоторым плохим парням с добычей. Делать грязную работу, которой нельзя гордиться. Потому что достаточно силен и умен, чтобы понять всю ситуацию. Убивать тех, кого, надо убить. И мастерски заметать следы. Тенпенни выслушал его, не отводя своих тяжелых темных глаз, по цвету напоминающих перезрелые вишни. Он выглядел довольным. Он выглядел сильным. Он выглядел королем подземного мира в ярко-зеленых, честных и задиристых глазах напротив. Фрэнк чуть растянул губы в улыбке и сделал то, чего никогда не делал ни до, ни после. Чуть потрепал Эдди по плечу своей большой грубой рукой, пропахшей ароматическим дымом. И, усмехнувшись, перешел чуть выше, к загривку, к шее, а может быть даже к чисто выбритому основанию подбородка. Это было быстро и, в общем-то, ничего не значило. Просто одобрение, просто "думаю, мы поладим". Но обоим было понятно, что это особенный жест. Фрэнк иногда позволял себе такие вольности. Он знал, как действуют эти трюки на новых полицейских, на молодых парней, снаружи напыщенных, а внутри растерянных. Тенпенни знал, как их правильно обработать. Сначала запугать. Показать свое превосходство. Блеснуть в их глазах жестоким профессионалом. И именно так, через грубость и нарочитую честность завоевать их восхищение. Чтобы они, глупые, неосознанно захотели стать такими же. А потом... Потом выяснится, какого они поля ягоды. Возможно, поля чужого. Того, где растут белые ландыши, где ценятся моральные принципы и справедливость. Тогда их просто надо высадить у обочины и навсегда послать на хрен. Но, возможно, поле другое. Та небольшая земляночная поляна, акры черники, с которых такие, как Фрэнк, собирают урожай ежегодно. Если они оттуда, то сидят напротив в патрульной машине, на все готовые, хоть сейчас же в ад, не хотят упустить какую-нибудь деталь, внимательно смотрят ярко-зелеными жадными глазами, боятся и ненавидят. В таком случае нужно применить немного отеческой ласки. Потрепать по плечу. В особых случаях даже больше. И это все. Быстрый и безболезненный переход с одной стороны улицы на другую. Они навеки преданы. Они теперь псы, работающие не на полицию, а на тебя. И нет больше справедливости, только ты теперь - то, что правильно. Только твои слова и есть закон. И они пойдут до конца, твои новые подчиненные. Умрут сами, но тебя выгородят. Будут благодарны и даже задумываться не будут, за что. Сколько их было, таких... Тенпенни прекрасно умел работать с людьми. Умел подбирать себе необходимые кадры. А как раз в тот момент он нуждался в новом цепном псе-компаньоне. И прекрасная кандидатура на эту должность сидела рядом - польская болонка, чуть открыв рот от удивления и с замеревшим от первого прикосновения сердцем. А Эдди тем временем терял себя даже больше, чем это представлял и планировал Тенпенни. Эдди терял себя полностью, потому что ему и терять было нечего. Он был чистым листом. Ждущим только того, чтобы на нем начали рисовать. Эдди ждал всем своим злым, жестоким и эгоистичным, но таким чистым сердцем. И теперь оно навсегда отдавалось тому, кто действительно был его достоин. Кто завоевал, вот так просто, но от этого не менее действенно. Эдди сидел, невероятно удивившись, чувствуя на своей мягкой, слишком светлой в контрасте кожей, прикосновение темной руки. Действительно темной и смертоносной. И сильной. Мудрой и направляющей, хозяйской, о которой мечтает каждая немецкая овчарка, охраняющая границу. Эдди не был овчаркой, но и болонка - собака. И у нее собачье сердце, привязывающееся к тому, кто пожелал стать хозяином, раз и навсегда. Эдди чувствовал, что возвышается, что очищается под этим прикосновением. И теперь не важно. У него есть цель, смысл жизни. Так по-собачьи, любить бесконечно, обожать, следовать повсюду, служить и преданно заглядывать в глаза. Сидеть рядом с гордым видом и издавать утробное рычание при приближении чужаков. Всегда трусить на пару шагов позади, иногда, когда холодный ветер сбивает с ног, а хозяин сидит на скамейке в парке без движения, становиться передними лапами к нему на колени. Тихонько вилять хвостом, не мешаться под ногами. И скулить протяжно и жалобно, когда хозяин уходит. И иметь в своей жизни лишь одну награду. Грубоватое, но ласковое хозяйское прикосновение. Такое редкое, и от этого еще более восхитительное. ...Ветер с пустыни заносил дороги Лас-Вентураса мелким песком. Фрэнк предложил прокатиться до Лос-Сантоса. И сказал Эдди сесть за руль. За считанные дни Эдди привязался к Фрэнку так крепко, что уже не мог без него. Не мог думать. Ему это больше было не нужно. Теперь Фрэнк стал его сознанием. Его органом законодательства и самоуправления. Эдди сам для себя решил, будто они друзья. Просто не было ничего восхитительней, чем ощущать себя его другом. Эдди так и не совершил ни одной ошибки с тех пор. Он делал все идеально. Так, как говорил ему Фрэнк. Эдди слушал все его слова, не упуская ни одно из них, но и не думая запоминать. Ему просто нравился голос Фрэнка. И его манера говорить. И то, как он действует, как рассуждает, как ведет дела. Эдди не хотел становиться таким же. Просто потому, что понимал, это невозможно, Фрэнк слишком сложен. И Эдди никогда не понять всю широту его замыслов, всю глубину его мудрости и всю значимость его расчетов. Все это было слишком запутано для Эдди. Ему куда больше нравилось быть псом. Во всем участвовать и все знать, но не задумываться. Кому это вообще нужно? Достаточно просто быть постоянной частью чужой, такой удивительной и такой притягательной жизни. Быть шофером, помощником, поддакивателем. Просто ходить рядом, создавая нужную атмосферу бесконечной силы и власти коррумпированных полицейских. Эдди очень нравилось говорить с Фрэнком. Это, наверное, единственное, в чем Тенпенни не мог порой себя ограничить. Он любил потрепаться. И поэтому Эдди с каждым днем все больше погружался в его планы и дела. Изучал все его мотивы и стремления. Это было интересно и так значительно. И все это очень льстило Эдди. Ведь они с Фрэнком теперь имели одни проблемы на двоих. Вернее, проблемы бывали только у Тенпенни. Проблемы большого преступного мира, требующие мудрого разрешения. Эдди не впутывался ни во что сам. Он просто шел за Фрэнком. Он делал все для него. Говорил тогда, когда нужна была его грубоватая реплика. Задавал вопрос, который должен был быть озвучен, чтобы Фрэнк мог на него ответить, перед этим вдоволь поразглагольствовав. Эдди говорил за Фрэнка, когда их собеседник был слишком жалок. Эдди водил их машину. И встречал Фрэнка утром у его дома и привозил туда по вечерам. Но куда чаще они не ночевали дома неделями. Дел всегда было слишком много. Неторопливых, спокойных дел, которыми заниматься нужно без спешки, с ленивыми разговорами и плавными переходами. Добиваться своего нужно было угрозами и взятками, манипулированием и теневым влиянием на все сферы деятельности штата. Загнанием простаков в угол и неоставлением альтернатив. И Пуласки не мог не видеть, что они действительно, действительно держат всю эту территорию в своих руках. И правят ей по своим законам. Нет, правит только Фрэнк. Эдди лишь прикрывает его спину. Эдди восхищался Фрэнком и не скрывал этого. Как и не скрывал желания быть друзьями. И они действительно иногда ими были. Когда сидели рядом в какой-нибудь забегаловке. Когда давали друг другу прикурить, закрывая огонек ладонями. Когда вели деловые беседы с бандитами. Когда обсуждали свои планы. Стоило Эдди назвать Фрэнка приятелем или как-нибудь еще, Тенпенни сразу же огрызался: "Приятель? Я старше тебя по званию, не забывай об этом!" Подобное удерживание несуществующей дистанции только радовало Эдди. Фрэнк умел работать с людьми. А Эдди умел работать с Фрэнком. Научился. Научился и стал тем единственным, кого Тенпенни мог терпеть на протяжении всего дня. Через несколько месяцев их совместных поездок по штату, о смысле которых Эдди теперь уже знал (он заключался в налаживании и контролировании канала наркоторговли), Фрэнк рассказал ему о своем грандиозном плане. Создать особое подразделение департамента полиции "Общество против уличных хулиганов" или К.Р.Э.Ш. Все легально и абсолютно законно. Официально они будут заниматься борьбой против уличных банд, а на деле будут иметь развязанные руки и почти полное отсутствие чьего-либо контроля. Это будет идеальная схема. Свои методы, свои люди, торговля наркотиками и не борьба, а регулирование отношений между бандами. Фрэнк очень долго говорил об этом. Что наркотики необходимы, чтобы большинство бандюков сидели по домам и не бузили. И имели достаточно стабильный доход, чтобы не иметь повода выйти на улицу, кого-нибудь грохнуть и начать беспорядок. Искоренить преступность невозможно, ее необходимо лишь направить в нужное русло, и все пойдет как по маслу. Использовать одних, чтобы ослабить других, разделять и властвовать. Крэш будет санитаром леса в этом штате. И только так удастся снизить уровень криминальности и по возможности сделать так, чтобы бандиты собственноручно друг друга перестреляли. Ну и самим подзаработать. Фрэнк говорил долго и вдумчиво. Ему нельзя было не верить. А Эдди слушал и был с каждой секундой все больше уверен, что нет необходимости ничего ему объяснять. Ведь он и так все понимает. И так пойдет на все, пойдет куда угодно, куда позовет Фрэнк. Не спрашивает же хозяин у своего пса, куда им пойти на прогулку. Впрочем, нет, спрашивает. Но уж точно не нуждается в ответе. Эдди будет с ним до конца, прикрывать его спину и защищать. Работать вместе. Это ведь и есть именно то, о чем Пуласки мечтает. И мечта его - каждый день реальность. А законность и справедливость уже давно потеряли свои позиции в разговорах с Фрэнком. Плевать на них. Эдди полностью одобрил эту идею. Он был счастлив, что Фрэнк настолько ему доверяет. Он раз пять сказал, что Тенпенни может полностью на него рассчитывать, пока наконец Фрэнк не велел ему заткнуться. И чуть улыбнулся. Сказал, что рад, что не ошибся. Что Эдди молодец. Хороший парень. "Мы с тобой тут наведем порядок, Пуласки..." В их особое подразделение Фрэнк взял еще одного человека - Ральфа Пендлбери. Его пришлось взять под давлением начальства. Фрэнк не доверял ему и поэтому сделал так, что обязанностью Ральфа было только копаться в бумагах, сидя в конторе. А Фрэнк и Эдди занимались оперативной работой, стараясь при этом, чтобы у Ральфа складывалось необходимое представление об их деятельности. Но Пендлбери все равно неизбежно узнавал все больше. Фрэнк тем временем договаривался со своим старым подсадным знакомым, жирным говнюком с Грув Стрит, о распространении сети наркоторговли. От Сан-Фиерро и до Лос-Сантоса. Это было большое предприятие, в котором было замешано множество людей. Сам Тенпенни старался держаться в тени, пересекаясь только со Смоуком и расчищая ему дорогу. Это был опасный, серьезный бизнес. И чем глубже Фрэнк в него погружался, тем больше нуждался в том, кому может доверять. Этим человек был Эдди. И Эдди очень нравилось находится в этом положении. Он был рядом со своим другом, товарищем, наставником, примером для подражания и идеалом. И Эдди знал о нем слишком много. Достаточно, чтобы понять мотив каждого из его действий. Чтобы понять, как работает его голова и чего он хочет. Тенпенни и его польская собачка. Так их называли те бесконечные нигеры, с которыми они вели дела. И это нисколько не смущало Эдди. Он ловко договаривался со своей гордостью, не менее ловко и уверенно, чем Тенпенни с болла. Эдди согласен был быть собачкой. И согласен был на минет посреди пустынных дорог. На закате, под сухим легким ветром, пока калифорнийские кондоры кружатся над Арко-дель-Оесте. Съехать с шоссе на грунтовку, когда Тенпенни этого захочет и ленивым прикосновением кончиков пальцев к белой шее изъявит свое желание. Отъехать на пару сотен метров и заглушить мотор. Выйти из автомобиля, разминая затекшие плечи и ослабляя пряжку ремня. Обойти со стороны капота и подойти к нему, стоящему, опершись на дверь. Вспомнить как он сказал кому-то из сослуживцев про Эдди, когда не знал, что Пуласки слышит: "Зачем он мне? Он мне нужен. Он со мной, и я рассматриваю его пользу." И раз уж все действительно так, опуститься на песок на колени, без всяких нежностей или даже взглядов. В конце концов, они же не педики какие-нибудь. Просто так надо. Для равновесия держась одной рукой за кобуру его оружия, расстегнуть ширинку и сделать то, для чего не готовила природа. Неумело, но с каждым разом все лучше. Не торопясь, а значит уже хорошо. Пока песок осыпается из-под ног, и столовые горы разрушаются от ветра. А он не издает ни звука. Только дыхание его немного сбивается, и рука опускается к рыжей макушке, чуть подталкивая. Все идет своим чередом. Времена меняются, не меняется лишь пустыня. Сан-Андреас становится штатом на двоих. А Каменное Графство особенным местом. А калифорнийские кондоры, кружащие над закатом, безмолвными свидетелями чьей-то любви и чьего-то рассмотрения пользы. После этого можно бы снова продолжить свой путь в Лас-Вентурас. Но хозяин бросает немного потухший взгляд на свою собачку. Торопливо встряхивающуюся и сплевывающую на песок. Поднимающуюся и отходящую на пару метров с руками на поясе. Просто Эдди нужно немного времени, чтобы заключить очередную беспрецедентную сделку со своей гордостью. И он заключит ее, конечно, без вопросов. Поковыряет носком ботинка развалившийся кактус и снова повернется к Фрэнку со своим обычным скучающим и самоуверенным выражением лица. И теперь можно дальше двигаться в Лас-Вентурас. Но Фрэнк говорит "Поехали, я покажу тебе одно место" и садится на водительское сиденье. И они едут по едва различимым тропинкам, мимо скал-останцев, пустошей, брошенных лачуг и закатов на змеиных фермах. И вот, по сухой траве и осыпающимся колеям древних дорог, они, поскребя днищем машины о камни, добрались до Лас-Брухаса. Эдди никогда такого раньше не видел, у него действительно отпала челюсть. Это был настоящий город-призрак. Заброшенное поселение посреди скалистого массива Эль Кастильо дель Дьябло. "Город ведьм" среди "Замков дьявола". Похоже, людей здесь не было очень и очень давно. Здания, домишки и сараи, стояли покосившиеся, как и скалы под нескончаемыми пыльными ветрами. Постройки времен Дикого Запада, водонапорная башня, высокий ветряк в стороне и останки заборов. Хлипкие фундаменты и истончившиеся стены, покрытые толстым слоем пыли стекла и ставни и запертые двери. В тех немногих окнах домов, куда можно было заглянуть, стояла кромешная темнота, населенная призраками, и заходить туда совсем не хотелось. Фрэнк, выйдя из машины, пошел к одному из зданий, по дороге рассказывая об этом месте. Что о городе никогда ничего не было известно, кроме того, что жители оставили его, ничего не взяв с собой. И, конечно, существует много легенд, в том числе о ведьме, появляющейся на кладбище во время песчаных бурь. Но все это глупости. Эдди любил в детстве фильмы о Диком Западе. И теперь он абсолютно реально попал в него, пусть этот запад и был забытым и позаброшенным. Эдди не пошел за Фрэнком в дом, где, как он догадался, располагался какой-то тайник, а направился к маленькой покосившейся церкви. Тем временем в низину, где располагался город, уже перестали пробираться солнечные лучи. Становилось все темнее и все холоднее. И все вечнее. Все более одиноко среди построек-памятников. А в церкви было что-то неземное и неприкасаемое. Притягивающее и пугающее, что-то из давно забытых страшных снов. Потерянный город. Брошенный и оставленный. Его жители все давным давно мертвы, а следы их жизни стоят здесь и будут стоять вечно. Как и их маленькое кладбище за церковью. Эдди походил мимо надгробий, пытаясь разобрать нечитаемые надписи. У него не получилось. А скалы все темнели. По надгробным камням заскользили ящерицы. Пуласки поймал одну из них и убил в своих сильных пальцах. Он не мог себе объяснить, но город имел какое-то гипнотическое влияние. Эдди подумал вдруг, что хотел бы остаться здесь. Да, остаться, и пошло оно все к черту. Просто стать еще одим вечным призраком мертвого города. И смотреть на небо годами, какое оно засвечено-желтое на рассвете и насыщенно-фиолетовое на позднем закате. И, возможно, прожить пару жизней во времена расцвета этого поселения. Когда это был центр вселенной для цветов, сорванных с песка, ковбоев, сидящих в полдень в салуне, и женщин, спускавшихся к краю ближайшего моря. Умирающих и находящих вечный покой на кладбище позади церкви перед огромной аркой из скал - перед воротами в рай, сквозь которые пролетают самолеты, в новый мир, такой красивый и такой безразличный. Эдди попытался было зайти в церковь, но то ли петли закаменели, то ли кто-то заперся изнутри. Створчатые окна тянули в себя глубокой темнотой. Эдди уже хотел выбить одно из них, когда Фрэнк окликнул его. В самом основательном из домов у Тенпенни было убежище. Фрэнк сказал, что это важно, и, учитывая специфику дел, Эдди стоит знать об этом, если что. И что здесь, в этом запрятанном среди скал укромном распадке убито и закопано немало всяких придурков, которые когда-то перешли дорогу не тем людям. Это город-призрак еще и потому, что здесь слишком часто кого-то оставляют в песке. "Видишь, Пуласки? Если кто-то тебе надоел, то привези ублюдка сюда. Пусть выроет себе могилу, а потом пристрели его". Эдди понял, что витает в остывающем воздухе. Безысходность смерти и вечное одиночество. Проблемы начались через пару недель. Пендлбери все-таки сообразил, что к чему и начал копать под Фрэнка. Тенпенни вовремя спохватился. И, не вызвав у Эдди ничего кроме восхищения, подогнал все таким образом, что их новый напарник, честный мексикашка Джимми Эрнандес обо всем сразу узнал, но при этом был вынужден молчать и сотрудничать. Фрэнк и Эдди вынудили Эрнандеса убить Пендлбери, и теперь Джимми был повязан с ними. Сам не заметил, как стал преступником, весь такой правильный, рассуждающий о домашнем насилии и моральных принципах. Фрэнк сказал Эдди, чтобы тот не доверял особо Эрнандесу, чтобы приглядывал за ним. Впрочем, Тенпенни был уверен, что он и так никуда не денется. Эдди не было жалко Джимми. Таких хороших и немного наивных борцов за правое дело он презирал. Но и против их общества Пуласки ничего не имел. Эрнандес, поначалу притихший от такого резкого поворота в своей жизни, послушно занял третье место, бессловесное и бесстрастное, просто для количества. Джимми был кстати, когда после неудачного покушения на лидера Грув Стрит в город приперся его брат. С Карлом Джонсоном совладать было очень непросто. Эдди долго не мог понять, почему Фрэнк так опасается СиДжея и уделяет ему столько внимания, носится с ним словно с писаной торбой, обрабатывая его со всех сторон и постоянно подталкивая в нужном направлении. Но потом, когда Джонсон провернул для Крэша несколько очень крупных дел, Пуласки понял. Понял, что СиДжей - идеальное оружие, тупое и управляемое, он может сделать то, чего и сотне людей не под силу. Универсальный солдат, мать его. Один на миллион. И очень важно иметь в руках ниточки, дергая за которые этой ядерной бомбой можно и нужно управлять. Эдди стал даже немножко ревновать Фрэнка к Карлу. Уж очень много разговоров и времени уделялось этому придурку. Все, что необходимо было - это посадить Шона Джонсона в тюрьму, и Карл был теперь у Крэша на побегушках. Но несмотря на это, Тенпенни регулярно следил за СиДжеем. И, как выяснилось, недостаточно следил. Карл выходил из-под контроля. Стоило упомянуть Шона, как он тут же соглашался на любое задание, но вместе с тем, он начал водить дела с узкоглазыми, а на них влияние Тенпенни не распространялось. А потом умер Лэнс Уилсон, главный помощник Смоука. Доказательств того, что СиДжей к этому причастен, не нашлось, но это было началом конца. Как раз в это время под Тенпенни начали активно копать федералы. Они и до этого подобным занимались, но теперь их деятельность уже перестала быть незаметной. Фрэнк все больше погружался в болото интриг, подстав и обмана. Эдди хотел ему помочь, но не мог ничего сделать. Мог лишь находиться рядом. И видеть, что Фрэнк становится все задумчивей и все мрачнее. Все агрессивнее, словно загнанный в угол зверь. Тенпенни срывался на Эдди и Эрнандеса, мог наброситься на какого-нибудь попавшегося бандита и избить его до полусмерти. Все было потому, что Фрэнк боялся. Впервые в жизни он терял контроль над ситуацией. Отовсюду к нему теперь подступала опасность. В результате одной только счастливой случайности Эдди вовремя удалось выяснить, что к ним в машину запихнули прослушивающее устройство. И что свидетелей со всех концов штата допрашивают десятками. И остается все меньше времени, прежде чем кто-то из них сболтнет то, из-за чего выпадет камешек из основания столовой горы Крэша, и тогда все посыплется на хрен. Эдди просто не мог поверить, что все это действительно происходит. Что рушится, как ему казалось, нерушимое. Что шатаются сами основы силы и власти. Это злило и вводило в депрессию. От того хотелось бросаться на людей и забиваться в угол. Забиться в угол и тихо скулить хотелось, когда Фрэнк в очередной раз начинал орать или, что еще хуже, нажирался наркотиков и переставал соображать. А кого-нибудь застрелить хотелось, когда Пуласки появлялся в главном полицейском департаменте в Лос-Сантосе, и все копы на него косились и оборачивались вслед. Эдди просто с ума сходил от ненависти к этим тупым ублюдкам. И даже к Джимми, у которого на лице было написано, что он вот-вот застучит. Использование тяжелого оружия, то бишь СиДжея, лишь отдаляло неизбежный конец. Этот тупой нигер устранил многих свидетелей, много где навел порядок и во многом помог, но проблемы у Фрэнка появлялись быстрее, чем решались. Удалось узнать, что инициатором расследования был кто-то не из Сан-Андреаса. Ничего удивительного, весь штат был у Тенпенни в кармане. Под Фрэнка копал кто-то из Вашингтона. Кто-то, кому показалась странной смерть Ральфа Пендлбери, у которого, как оказалось, остались безутешные и весьма влиятельные то ли родственники, то ли сослуживцы в округе Колумбия. Фэбээровцам достаточно было просто бросить свой пристальный взгляд на Крэш, чтобы понять, как много дряни это подразделение в себе скрывает. Не просто отмывание денег и коррупция, но и распространение наркотиков и убийства. И все это под прикрытием и неограниченными полномочиями полиции Лос-Сантоса. Теперь настала пора Эдди удивляться, как мог Тенпенни быть таким дураком, чтобы изначально влезть во все это дело. Но теперь спастись было невозможно. Оставалось только тонуть. Фрэнк и Эдди остались вдвоем против целого мира. И против друг друга тоже. С каждым днем Эдди чувствовал, что Фрэнк перестает ему доверять. Доверять вообще кому бы то ни было. Только кальяну где-нибудь в придорожном мотельчике и одиночеству. Когда Фрэнк впервые пропал на несколько дней, Эдди понял, что остался один. Польская болонка оказалась на улице. В дом ее больше не пускали. Но она все еще ходила за хозяином следом и не умела не быть ему преданной, получая от него только пинки. Фрэнк все еще держал лицо, но иногда впадал в отчаяние, осознавая, что все пропало, и что Карл Джонсон хочет наебать их. За это Эдди ненавидел СиДжея все больше. С первого взгляда на его морду Пуласки захотелось порвать его. Как врага своего хозяина, как тупого ублюдка, которому всегда во всем катастрофически везет. Эдди скалил зубы, когда его хозяин был зол. И когда Фрэнк в очередной раз выходил из себя, Эдди злился не меньше его. Они даже пару раз подрались. Но ударить Фрэнка Пуласки, конечно, не мог, и поэтому оказывался проигравшим. Эдди просто купался в своей ненависти на весь мир. И посылом к этой ненависти был загнанный в угол Фрэнк. Эдди был загнан вместе с ним, но сам нисколько не жалел. Ему было наплевать, он в итоге оказался бы здесь, даже если бы никогда не приезжал в Сан-Андреас. Оказался бы преступником и продажным копом с грязными руками и скользкой совестью. Эдди чувствовал себя таким с самого начала. Плохим мерзавцем. Он был таким в душе. Он был бы таким на Диком Западе. Он сидел в полдень в салуне. Он на проезжих пыльных дорогах грабил почтовые дилижансы. Он убивал честных фермеров, он угонял скот. Он потрошил неверных ему проституток и насиловал женщин, мужья которых умирали под палящим солнцем, раненные и привязанные к забору. Он много курил, загонял лошадей и плевал сквозь зубы. Он был грязным животным. Никогда никого не любил и никого не боялся, но не потому что бесстрашный, а потому что тупой. Да, Эдди было самое место на Диком Западе. И он ненавидел современный мир за то, что он не Лас-Брухас. Не маленький городок посреди скал и пустынь. И Эдди не в нем. Не преступник. И его грязная рожа не красуется на листе под крышей дома местного шерифа с подписью "Wanted dead or alive" и какой-нибудь цифрой с двумя-тремя нулями. И лучший друг Эдди, который когда-либо у него был, главарь его первой банды, ради вступления в которую Эдди удрал из дома, не Фрэнк. Тенпенни уж точно нечего было делать на западе. "He was a friend of mine. Every time I think about him now. Lord, I just can't keep from cryin'. 'Cause he was a friend of mine" в исполнении Боба Дилана. Именно так все и было. "Он был моим другом. Каждый раз, когда я думаю о нем, боже, я просто не могу удержаться от слез. Потому что он был моим другом. Он умер на дороге. У него никогда не было достаточно денег, чтобы оплатить комнату или стол. И он был моим другом. Я сбежал и спрятался. Я так долго жалел себя и плакал. Потому что у меня никогда не было достаточно денег. И я никогда не был достаточно доволен жизнью. И он был моим другом. Он никогда не делал ничего плохого. За тысячи миль от дома. И он никого не заставил страдать. И он был моим другом. Он был моим другом. Каждый раз, когда я слышу его имя, Господи, я просто не могу так. Потому что он был моим другом..." Но кому какое дело на Диком Западе, о ком поются грустные песни? Эдди неплохо играл на губной гармошке. И когда пел, все было не так уж плохо. Его жизни находилось какое-то объяснение и ему самому какое-то оправдание. Но оно снова быстро терялось на закате с очередным навалившимся тревожным сном. Никто не слышал этих песен, кроме my rifle, my pony and me. Эдди Пуласки был не на той стороне. В Сан-Андреасе он был негодяем на стороне закона, а Карл Джонсон был героем на стороне преступности. На Диком Западе все было бы наоборот. Эдди был бы разыскиваемым преступником. Он въехал в городок Лас-Брухас в полдень, когда ветер гонял по дороге перекати-поле. Чужой в городе, он зашел в салун, хлопнув дверцами в форме крыльев летучей мыши. Подошел к стойке и заказал все в своей жизни повидавшему бармену виски. В салуне столбом крутилась солнечная пыль. С приходом Эдди остановилось механическое пианино, и все угрюмые посетители быстро расползлись по углам. И не зря. Совсем скоро в дверях салуна появился местный траппер, которого отправил сюда следящий за порядком старик-шериф. В каблукастых сапогах, мятой коже и замше, и нескольких ремнях, сжимающий стертую рукоятку кольта одной рукой и ковбойский кнут другой. Это должно было произойти. Серьезный разговор на улице, на несколько долларов больше. Под палящим солнцем на главной улице. Самая быстрая по местным меркам рука на Диком Западе, против руки, потяжелевшей от сотен грехов. Местные глазеют из окон своих домишек, дети жмутся друг к другу у террас, оборванцы умолкли. Все ждут особое представление. Единственное развлечение, доступное в этих местах. Чья-то смерть и долгое эхо выстрела. Эдди оглядывается на арку из скал, простирающуюся над церковью. Он спалил бы эту церковь к чертям, будь у него время. И убил бы пастора, стоящего на пороге церкви с библией подмышкой. Как же Эдди все это ненавидел, и любил тоже. Эту вечную безмолвную красоту городов. Эти горячие полдни и арки из скал над церквями. Это все умрет. Да, Эдди убьет это все. Но сначала умрет сам. Над пустыней раздастся одинокий выстрел. Эдди не успеет даже достать свой неисправный кольт. Он упадет замертво с пулей в сердце. И будет быстренько похоронен на местном кладбище под чьим-то нечитаемым надгробием. Но все было по-другому. В тот день Эдди поехал на свою последнюю встречу с Карлом Джонсоном. Перед ней Тенпенни предупредил Эдди, что и СиДжея, и Эрнандеса надо убрать. И есть только одно место, подходящее для этого как нельзя лучше. Это был последний жаркий полдень. Солнце пекло неумолимо, и в воздухе не осталось кислорода. Тучи по краям горизонта говорили о приближающейся песчаной буре. Ящерицы спешили забиться под камни, а кактусы - закрыть цветы. Карл ждал их в Лас-Брухасе, подпирая стену одного из зданий и держа в руке добытые для Тенпенни доказательства - папку, без которой позиции обвинения здорово пошатнулись бы. Всю дорогу досюда Эдди, Фрэнк и Эрнандес напряженно молчали, и теперь Джимми выскочил с заднего сиденья быстрее всех и наставил на СиДжея оружие, хоть это, в общем-то, было излишне. - Карл! Надеюсь, мы не заставили тебя ждать, холмс? - Пуласки неторопливо вышел из машины. Краем глаза он заметил, что что-то неуловимо изменилось в городе-призраке. Или просто здесь столпилось слишком много народу за раз. - Да ничего. Мне все равно делать не фиг, - грубовато ответил СиДжей и отлепился от деревянной подпорки навеса. Эдди ненавидел такого Карла, наглого и самоуверенного. И сильного. Куда приятнее Пуласки было иметь дело с СиДжеем испуганным, с руками, закованными в наручники, и побитым. Тогда в словах Эдди могла проскочить некая жалостливость и намек на благосклонность. А сейчас Карл не внушал ему ничего, кроме презрения. - Ха, будем думать, что так и было. Это досье? Давай его сюда, - Эдди взял протянутую Карлом папку и заглянул в нее, собравшись отнести копающемуся в багажнике Фрэнку. - Эй, теперь все нормально? - довольно мирно спорил СиДжей, переминаясь с ноги на ногу. - Я не знаю, Карл. Эдди? - Фрэнк выудил из багажника лопату и захлопнул крышку. - Да, наш парень хорошо поработал... - не успел Эдди договорить, как Фрэнк, коротко замахнувшись, со всех сил ударил Эрнандеса лопатой по затылку. "Ах ты, грязный кусок дерьма!.." Эдди, все еще стоя рядом с Карлом, вздрогнул от неожиданности. Он не думал, что Фрэнк разберется с Джимми таким образом. Обычно они действовали по-другому. И Пуласки как-то не хотел такой смерти для своего почти друга. Добивать Джимми было бессмысленно. Он без единого звука упал на песок, выронив пистолет. Крови не было. "Чертов ублюдок! Ты нас продал!" - Фрэнк все еще кричал, и это было так не похоже на него. Джимми лежал без движения, но Тенпенни снова ударил его. На этот раз Эдди услышал, как треснули под лопатой ребра. - Пора копать, Карл, - Фрэнк незаметно перевел дыхание и протянул лопату немного оторопевшему СиДжею. Тот неуверенно взял ее, похоже, не почувствовав веса. - А ты позаботься об этом, - Тенпенни чуть трясущейся рукой выхватил у Эдди папку и пошел обратно к машине. - А? А ты куда пошел? - Пуласки как всегда резко отреагировал на то, что Фрэнк уходит куда-то без него. Ведь ему уже давно казалось, что каждое расставание как последнее. - Выпить и выспаться. У тебя какие-то проблемы с этим? - голос Тенпенни был обычным. Таким как всегда, резким, уверенным и командным, но в нем явно послышалась та усталость, которой Эдди так боялся. - Нет, Фрэнк, расслабься, - у Пуласки не было ничего другого, чтобы ответить. - Отлично. Встретимся у границы, - Фрэнк сел, наверное, впервые за долгие месяцы, на место водителя и завел машину. А затем бросил пристальный взгляд на стоящего с глупым видом Джонсона и указал на него рукой. - А с тобой в следующей жизни. Карл, - Фрэнк вложил в эти слова все свое жестокое превосходство и силу. И Эдди точно понял, что нужно делать с СиДжеем после такого обращения. Пуласки было плевать на Карла. Куда важнее было то, что он совершенно не понял, какую границу имел в виду Фрэнк. "На какой еще границе, твою мать? Или он о полицейском участке?" - Эдди проводил взглядом поднявшую облако пыли машину. Это чертово чувство, что навсегда, навсегда... Фрэнк уехал. Над аркой из скал над церковью поднялась пара испуганных шумом кондоров. Эдди только теперь додумался достать оружие. Это было весьма своевременно, потому что Карл уже потянулся за пазуху. Впрочем, Эдди его нисколько не боялся. Держа Джонсона на мушке, Пуласки выбрал место рядом с кладбищенской оградой, где песок помягче, и велел Карлу копать. "Никогда еще нигеры не работали так медленно..." - думал Эдди, смотря на СиДжея. Тот за несколько часов углубился лишь на пару десятков сантиметров, постоянно вздыхал, утирал пот, оглядывался по сторонам и перекладывал лопату из руки в руку, а то и вовсе принимался разглядывать натертые мозоли. Пуласки не хотелось его торопить. Он уселся на песок и наблюдал за Карлом. И за пустыней. За медленно ползущей тенью от скалы и скачущим по камням песчинкам. На ботинки к Эдди то и дело забирались ящерицы. Он скидывал их и снова вперивал взгляд в Карла. Хотелось что-то сказать ему, но Эдди не решался. Почему-то казалось, что если заговорить с СиДжеем, то, по законам вестернов, убить его не получится, что-то спасет его, и герой снова выйдет победителем. Ненависти к Сиджею у Эдди не осталось. За эти несколько часов он достаточно надумался о том, как быстротечна и мимолетна жизнь. Жизнь Джонсона вот-вот прервется на безвестном кладбище, и он останется здесь навсегда... Но все-таки что-то было не так. По виду Карла никак нельзя было сказать, что он боится, или хотя бы нервничает, или пытается найти путь к спасению. Нет. Карл был спокоен. Он поглядывал то на небо, то куда-то вдаль, размазывал по древку лопаты кровь от натертых пальцев и поводил затекшими плечами. Он был хозяином положения, хоть вряд ли это осознавал. Он действительно был победителем по жизни. Всегда. И ничто его не остановит. И даже Лас-Брухас, любимый город Эдди, даже он принадлежит СиДжею и послушно стелется к его ногам. Эдди больше не выходил из себя из-за этого. Он равнодушно ревновал и считал секунды до того момента, когда раздастся одинокий выстрел и Карл Джонсон упадет замертво с пулей в сердце. И будет быстренько похоронен у ограды древнего кладбища... Эдди с грустью думал о том, как ему придется закапывать яму, и что он тоже сотрет свои сильные нежные руки. - Все, достаточно, думаю, на двоих хватит, - Пуласки неловко поднялся с занемевших ног, когда СиДжей стал уже открыто филонить, больше забрасывая могилу песком, чем откапывая. - Эдди, Тенпенни просто использует тебя, он использует всех нас, - Карл неторопливо отложил лопату и стал выбираться из ямы. Пуласки не мог не услышать в его голосе доверительных, почти дружеских интонаций, и, что самое удивительное, они были не испуганными, а совершенно искренними. "Когда это мы успели стать приятелями? Впрочем, были ли мы врагами?" - пронеслось в голове у Пуласки. СиДжей вылез и встал напротив него. Такой простой и бесхитростный, такой хороший и честный. Эдди начал понимать, почему Карлу Джонсону так везет во всем. Он заслуживает этого. Он действительно герой. Во всех смыслах. Стоит чуть приоткрыв рот, похожий на глупую рыбу, беспомощно смотрит своими глазами совершенно непонятного водянистого цвета, а на самом деле... На самом деле он самый сильный и хитрый мерзавец, какого свет видывал. - Ты будешь следующим, кого он заставит замолчать... - Заткни свое ебало, урод! Для тебя я офицер Пуласки! - сунув дуло пистолета в лицо Карлу и уже совсем решившись стрелять, Эдди не знал, что больше его разозлило. Что СиДжей пытается запудрить ему мозги, стараясь стравить с Фрэнком, или что Джонсон прав. Времени на размышления больше не было. Эдди каким-то звериным чутьем уловил движение позади себя. Несколько отлетевших песчинок, скользнувшая тень, звук звякнувшей кобуры... Ловким движением Пуласки извернулся и поймал Эрнандеса в десяти сантиметрах от себя. Джимми вряд ли что-то соображал в тот момент, его шатало, он еле двигался, на автомате, на оставшихся рефлексах. Собрав последние силы, рванулся, чтобы защитить кого-то еще раз. В последний раз. Честный полицейский до конца. Навалившись на Эдди, он оттолкнул его руку в сторону, готовая пуля сорвалась к ближайшей скале, взорвав фонтан осколков. "Сдохни, тварь!" - рявкнул Эдди и оттолкнул Эрнандеса от себя. Тот и так стоял на краю могилы, а после этого его ноги окончательно подкосились, и он, по инерции, с глухим тяжелым грохотом, но по-прежнему без единого крика, свалился в яму, чтобы уже никогда не подняться. Славная смерть героя-полицейского. Эдди и Карл, одновременно замерев, проводили Джимми взглядами и еще пару секунд стояли так, пока СиДжей не отмер и не бросился в сторону. Эдди, матерясь, схватился за оружие, но оно заклинило. С собой у Пуласки был только один неисправный пистолет. До того, как Карл об этом догадается, Пуласки рванул к машине, на которой, должно быть, до этого приехал СиДжей. Погоня обещала быть смертельной. Эдди и Карл долго кружили по барханам и грунтовым дорогам Каменного Графства. Так долго, что началась долгожданная песчаная буря, единственное, что могло бы спасти Эдди. Он понимал, что стоит ему выйти из машины, и СиДжей тут же расстреляет его. Уехать от Джонсона по дороге тоже был не вариант, поскольку он плотно сел Эдди на хвост и уже ни за что бы не отстал. Летучий песок забивался в машину через непонятные невидимые щели. Пуласки чувствовал, что у него першит в горле и слезятся глаза, но он не собирался сдаваться. Он все уезжал и уезжал, надеясь только, что скроется из поля зрения Сиджея, а потом бросит машину и спрячется в пыльной буре. Но от Карла было не спастись. Он был самым лучшим водителем на свете. И он загонял Эдди в угол, не давая ему покинуть окрестностей Лас-Брухаса. - Эй, Эдди, ты же знаешь, что Тенпенни от тебя тоже избавится! - громкий голос Карла, как и голос Эдди, четко раздавался в пыльном предгрозовом воздухе. - Карл, ты так и не врубился, приятель! Тенпенни всегда спасал твой зад! Каждый раз, когда я хотел пристрелить тебя, он находил предлог, чтобы оставить тебя в живых! А сейчас все зависит от меня, и у меня нет причин не убивать тебя! - Эдди надеялся потянуть время, хоть не понимал, зачем. Рано или поздно бензин закончится, и тогда все... Но мало ли. Мало ли произойдет какая-то случайность. Пуласки не хотел умирать. Он понимал, что именно этим все и закончится, но не хотел. Не хотел вдалеке от своего хозяина. Куда лучше умереть рядом с ним, по-собачьи пожертвовав своей жизнью... Нет, Эдди не хотел умирать в любом случае. И еще и поэтому хватался за последнюю возможность - вывести Карла из себя и заставить занервничать и совершить ошибку. Ну и поорать и пооскорблять врага перед смертью тоже хотелось. - И, эй, как поживает твоя сестра? Она мне всегда нравилась! У Тенпенни и меня всегда в запасе была пара пуль для нее и ее дружка-латиноса, которые вместе выглядят как парочка возбужденных чихуахуа. Парень, знаешь, она выкладывается как профи! - Иди в жопу, Пуласки! Я знаю, что ты пытаешься сделать, но тебе не удастся затуманить мой разум! - Карл подрезал Эдди, и тот врезался в скалу. В машине что-то нехорошо треснуло, но она все еще была на ходу. Но сам Эдди здорово ударился грудью о руль. Дышать стало невыносимо больно, а в глазах потемнело. СиДжей открыл по машине автоматную очередь, и Эдди осыпало осколками стекол. Кое-как пытаясь удержать дыхание, он вырулил от скалы и поехал дальше. Задыхась и всюду натыкаясь на битое стекло, Эдди кричал только громче: - Я не вру тебе! Это лучшее, что я когда-либо делал! Карл, ты должен был... видеть свою мамочку до того, как ее похоронили. Это было жуткое зрелище - большая часть лица так изуродована, что ее было не узнать! - Не упоминай мою маму! - Карл, похоже, все-таки разозлился. Но это не отразилось на его действиях. Очередная пуля, непонятно как пущенная СиДжеем, достигла своей цели. Резкая боль в левом плече заставила Эдди бросить руль и упасть на соседнее сиденье. Алая кровь начала быстро заливать его полицейскую форму. Пуласки подавился болезненным кашлем, и лишь новая дробь пуль по машине чудом внушения заставила его снова нажать на газ. - Парни здорово поиздевались над ее трупом прямо на месте, знаешь ли... они пинали ее, прикалывались над ее лицом и все такое... - Эдди понятия не имел, о чем говорит. Ему казалось, что он слышит свой бравый голос со стороны. Крови было слишком много. Неслушающиеся руки срывались со скользкого руля, и сил нажимать на педаль газа не оставалось. Эдди понял, что его ранило вовсе не в плечо, как ему показалось сначала. Пуля вошла под углом и, раздробив кости, добралась до сердца. Было ужасно больно. Эдди терял сознание. Сквозь разбитые окна песок заносил салон машины, заносил глаза, заносил рану. Почему-то отовсюду лезли огромные черные ящерицы. Через несколько секунд темноты Пуласки заметил вдруг, что выехал на асфальтовую дорогу. В голове мелькнула, но тут же угасла надежда. - Иди ты нахуй, Пуласки, иди нахуй!!! - машина Карла показалась в зеркале заднего вида. Она приближалась слишком быстро. Эдди из последних сил попытался нажать на педаль, но не почувствовал ног. - Ха-ха-хах! - смех вперемешку с хрипением. Словно сквозь слой ваты Эдди почувствовал тяжелый металлический удар. Пуласки тряхнуло и бросило на покореженную дверь. Та открылась, и Эдди упал на асфальт, снова на несколько мгновений потеряв сознание. Потом издалека донеслись визг шин, свистящий ветер, передергиваемый затвор и шаги самого СиДжея. Эдди хотел вздохнуть поглубже, но он не смог, переломанные ребра не дали. Он с трудом открыл глаза. В воздухе было слишком много песка. За три метра уже ничего не было видно, только пегая пелена и очертания высоких скал напротив. Пуласки пошарил рукой по асфальту рядом с собой, но оружия не нашел. Карл подходил. Его тяжелые движения стелились сквозь бурю. "Он убьет меня... Да пошел он." Эдди безрезультатно попытался подняться. Он умирал. Сердце стучало все реже и все глуше. По асфальту растекалась темная лужа, выплескивающаяся из раны словно нефть. - Не чувствуешь, в какой заднице ты оказался, а? - перед Эдди появился Карл с оружием в руках. Пуласки видел лишь его силуэт на фоне несущегося мимо песка. Герой Лас-Брухаса, а сам Лас-Брухас остался где-то позади, со своим развеенным вечным спокойствием. Герой пустыни. Карл Джонсон, пустынный орел. Король одиночества Лас-Брухаса и его лучший траппер, выше смерти и выше арки из скал. Он не просто охотник, он умеет летать. Научился. Он ведь доберется до Фрэнка... Эдди с сожалением подумал об этом. "На границе... Да, мы увидимся с Фрэнком на границе". - Да, чувствую, что меня разжалуют... блядь... - Эдди удерживал рвущиеся из груди хрипы. Горячее крыло машины, на которое он опирался, больно врезалось в спину. Как и бугристый асфальт, и песок, и отсутствие страха перед смертью. Крутые парни умирают без сожалений. Крутые или глупые. Эдди не хотел умирать. Краем сознания он понимал, что если попросит Карла сжалиться, то, скорее всего, сохранит жизнь. Но на подобное собачья гордость была не в силах пойти. Никогда. - Есть последнее желание? - СиДжей тянул с расправой. Возможно, ждал, когда Эдди начнет умолять, ждал повода, чтобы не совершать еще одно убийство. По вечно бессмысленному взгляду Карла Пуласки видел, что тот колеблется. Но Эдди никогда бы не стал изменять правилам поведения антигероя. - Да... можно я трахну твою сестру? - Эдди показалось, что вместе с очередным приступом кашля он выплюнул кусок легкого. Смерть, такая таинственная и далекая, сейчас подошла вплотную, и Эдди подумал вдруг, что не так уж все и плохо. По крайней мере, он узнает, что там... на границе. Всяко лучше, чем здесь. А может и нет... - Тупой мудак до конца, да? Долбаный хрен! - СиДжей отступил назад, но лишь для того, чтобы замахнуться. Он не стал тратить пулю, как на это надеялся Эдди. Поверженных врагов добивают вручную, пачкаясь в их крови и измазываясь по уши их смертью. Есть в этом что-то древнее. Из тех времен, когда Лас-Брухаса в помине не было, а на этом самом месте дрались пустынные лисы и рвали друг друга когтями калифорнийские кондоры, еще не имеющие своего названия. Подошва армейского ботинка СиДжея - последнее, что увидел Эдди. Она опустилась на его голову и погрузила в окончательную темноту. Подтолкнула к границе, к следующей жизни, в которой Фрэнк обещал Карлу Джонсону новую встречу. Эдди только тявкнул от внезапно навалившейся тяжести и обмяк, продолжая заливать пустыню кровью. Так и умирают польские болонки, вдали от своих хозяев, за тысячи миль от дома. А возможно, их дом всего-то за ближайшей скалой. Но не лежать им на безымянном кладбище позади таинственной церкви. Под огромной аркой из красноватых скал. Под огромным небом. СиДжей удостоверился, что Пуласки мертв, и ушел. Он не видел в этом ничего интересного или героического. Он лишь указал на выход хорошему парню, пошедшему не той дорогой. Так считал СиДжей. Он даже позволил себе пару раз вздохнуть и обернуться на труп Эдди. Потом Карл вернулся в Лас-Брухас, где с печальной миной убедился в том, что Эрнандес мертв. Он закопал Джимми в приготовленной яме, и, поддавшись какому-то порыву, нарвал на ближайшем холме сухих цветов и нацарапал на отломанной от забора дощечке все, что знал об офицере Эрнандесе. Обустроив могилу, СиДжей уехал из города-призрака. И, уезжая, он чувствовал какой-то по-светлому печальный душевный подъем. * Тенпенни никогда по-настоящему не ценил Эдди. Он считал его глупым и управляемым балбесом. Тут Фрэнк был прав. Он сам был намного умнее, намного расчетливее и способнее. Он лишь рассматривал пользу Эдди. Рассматривал его преданность и восхищение, его храбрость и безобидчивость, выносливость и терпение. И его глаза, зеленые, как первая трава после зимы. Нет. Чуть темнее. Маленькие и невыразительные глазенки в окружении коротких пегих ресниц, но такие ярко-зеленые, что это было просто невыносимо. И веснушки, четкие и разбросанные по всей коже россыпью странных светло-коричневых алмазов. Эдди был таким рыжим, что невольно напоминал Фрэнку зимнее солнце. Как и зимнее солнце, Эдди был светлым, рыжим и круглым. Фрэнку нравилась его мягкость. Его нежная кожа с поросячьим фарфоровым оттенком. И короткие рыжие волосы, которые тут же бы начали виться, дай им волю в пару сантиметров. Фрэнку нравилось, что весь этот цвет белой расы преклоняется и лебезит перед ним. И любит. Твою мать, ведь действительно любит! Фрэнка это забавляло. Он вовсе не рассчитывал на такой эффект, когда старался произвести на Пуласки первое впечатление. Но все было действительно так. Фрэнк получил подобное сокровище, свалившееся из ниоткуда и повисшее на шее. И делать с ним можно было все что угодно. И Фрэнк делал. Просто ему так нравилось. Просто ему это казалось забавным. Просто ему, как бы он от этого не открещивался, льстила искренняя собачья привязанность и такая вот глупая щенячья любовь. Фрэнк всегда считал Эдди чем-то само собой разумеющимся. И всегда говорил себе, что ему плевать. Плевать, если Пуласки умрет однажды. Нет, если бы Эдди попал в неприятности, Фрэнк постарался бы помочь ему. Но делал бы он это лишь до того момента, пока это не пошло бы в убыток. Фрэнк говорил себе, что если Эдди исчезнет, ничего не изменится. Нет, конечно, Крэш ослабнет, но сам Фрэнк не изменится. Не изменится. С какой стати? Но вот только когда Эдди не появился в полицейском участке Каменного Графства ни на следующий день, ни через неделю, Фрэнк почувствовал, что что-то все-таки неуловимо изменилось. Не чтобы он испугался, но заволновался - да. Фрэнк навел справки и быстро узнал, что СиДжей по-прежнему тусуется в Лас-Вентурасе в компании макаронников и узкоглазых. Фрэнк понял, что остался без своего самого преданного соратника. Но ничего не изменилось, верно? Тенпенни быстро набрал себе новый штат - двух копов-новичков, которые до этого только патрулировали улицы. Он решил, что будет открывать им глаза медленно. Немного правды здесь, капельку правды там. И со временем они станут отличной заменой этому рыжему Пуласки. Этому придурку, который не справился с тем, чтобы накормить Карла Джонсона свинцом. События развивались стремительно. Суд над Тенпенни занял всего несколько дней. Как обвинение ни извивалось, оно не смогло предоставить весомых доказательств. Еще бы, их всех уничтожил, убил и украл СиДжей. На суде Фрэнк, сидя рядом с ушлым дорогим адвокатом, чувствовал себя в безопасности. Офицеров Пуласки и Эрнандеса объявили в розыск, но, разумеется, не нашли. Сам Фрэнк с честным видом вешал многомудрую лапшу на уши предвзятым присяжным, распределяя вину между своими пропавшими напарниками. В результате Тенпенни вышел сухим из воды, как и ожидал. Более того, он остался в полиции и, хоть сам на это и не надеялся, не подал виду, что удивлен. И все было бы совершенно прекрасно, если бы после суда весь Лос-Сантос не поднялся на уши. Тенпенни так и не понял, почему вдруг выпустили из тюрьмы Шона Джонсона. Кто-то куда более влиятельный и высокий отдал приказ, и Фрэнк ничего не мог этому противопоставить. А Свит, как только вышел, со всех ног понесся мутить воду на родную Грув Стрит. Именно с Гантона и пошли беспорядки, переросшие в настоящий бунт. На улицах велась такая гражданская война, что репортеры побаивались делать репортажи. Они только с экранов галдели, что причина народного восстания - ушедший от наказания офицер Тенпенни. Фрэнк злился на это и, стараясь сохранить шаткое доверие своих новых подручных, говорил им, что совсем ни при чем здесь. "Просто эти грязные свиньи из гетто уже давно ждали повода, чтобы начать безнаказанно воровать, крушить и палить в друг в друга. Все чего они хотят - это не работать". Во всем Лос-Сантосе кипела настоящая бойня. Бесчисленные уличные группировки строили баррикады и боролись с отрядами полиции. Копы откровенно трусили и предпочитали сидеть дома. А спецназа не хватало, чтобы справиться с беспорядками. Каждый третий дом горел. Каждая вторая машина взрывалась посреди улицы. Каждый первый телевизор был украден. Каждая шлюха обзавелась кольтом и палила во все что движется по поводу и без. Покидать дом стало опасно, так же как и находиться в нем. Над городом стоял постоянный гул из пожаров, криков, сирен и выстрелов. Над городом клубился постоянный черный дым. Полнейшая анархия. Жизнь остановилась. Приличные люди, побросав добро, торопливо бежали из Лос-Сантоса, а все остальные брали в руки первое, что попадется, и шли убивать друг друга и грабить награбленное. Фрэнк делал вид, что он выше всего этого. Но из города действительно нужно было убираться. А еще лучше - из штата. А то и из страны. Тенпенни договорился на счет частного рейса до Либерти Сити, велел своим шестеркам добыть пожарную машину и поехал к Смоуку. Последнему оплоту хоть какого-то порядка и защищенности посреди сошедших с ума улиц. Фрэнк не собирался убивать своего главного партнера. Он лишь хотел взять у него денег и свалить. Сбежать, в конце концов. И пошло оно все к черту. Пускай этот гребаный штат задохнется в своей справедливости. Но, приехав к Смоуку, Фрэнк увидел там все того же СиДжея, говорящего с умирающим другом. - Карл Джонсон! Мой мальчик... - Фрэнк подумал, что не зря взял с собой тяжелое оружие. Убить Карла хотелось давным давно. Но убить его невозможно. Тенпенни уже разгадал этот парадокс, даже пытаться не стоит. СиДжей поднялся с колен и посмотрел на Фрэнка. Тенпенни в очередной раз отметил про себя, какой же глупый вид у этого нигера. И как так вообще может происходить, что подобный идиот сильнее всех? Недолгий разговор с Карлом позволил Фрэнку потешить свое самолюбие. Тенпенни понимал, что это самое глупое сейчас - болтать, когда второй Джонсон может зайти со спины, но нужно же было чем-то занять время, пока СиДжей неторопливо складывает деньги в чемодан. Фрэнк сказал СиДжею, что его не остановить. "Ты убил Пуласки, а теперь этого жирного говнюка..." Но Карл был таким тупым, что Фрэнку было просто неинтересно блистать в остроумии. "Ты еще будешь мне благодарен, что я открыл тебе глаза, придурок". - Ты сумасшедший, Тенпенни... Ты потерянный. Потраченный. У тебя ничего нет... Ты уже мертв, - СиДжей был совершенно спокоен и говорил без злости и без позерства. Просто говорил, довольно миролюбиво и грустно. Говорил, словно ребенок, описывающий то что видит. И видит не очень веселые вещи. И даже искренне сожалеет, что все так вышло. Просто посторонний наблюдатель с отзывчивым сердцем. Подкрепляет свои слова растерянным взглядом, приоткрытым ртом и переминанием с ноги на ногу. Фрэнк все-таки попытал удачу и постарался убить Карла, но конечно ничего не вышло. Тенпенни принял это как должное. "Это еще не конец, Карл. Еще не конец". Тенпенни до последнего отказывался верить в то, что ему не уйти от СиДжея. Казалось бы, что двое тупоголовых Джонсонов на кабриолете могут сделать против трех полицейских на непробиваемой пожарной машине? Но сначала Свит прицепился к лестнице и болтался на ней битых полчаса, а потом, когда его все-таки сбросили, Карл умудрился поймать его, и проблем стало только больше. Обоих шестерок Фрэнка подстрелил СиДжей. Тенпенни не собирался сдаваться. Он вызвал подмогу, и на хвост преследователям села вся оставшаяся на улицах полиция. Но Карл мастерски отстреливался от них, а Шон вел машину след в след. Фрэнк успокаивал себя мыслью, что пока он в пожарке, ему ничего не угрожает. Это длилось очень долго. Несколько часов бесконечной погони. Тенпенни был уверен в себе. До самого конца был уверен, что выберется живым. Но путь его почему-то все чаще ограничивался Гантоном, а там узкие улицы и гребаные бунтари, швыряющиеся во все подряд коктейлями молотова. Ухать к аэропорту было невозможно, а громоздкую машину все больше заносило на резких поворотах. Все-таки Фрэнк был не очень хорошим водителем. Да и управлять подобной махиной на огромной скорости очень трудно. Тенпенни не успел понять, как это произошло. Просто очередная бутылка с зажигательной смесью полетела в лобовое стекло, на несколько секунд закрыв обзор, а потом Фрэнк понял, что теряет управление. Машину неотвратимо тянуло влево, а слева... Слева Фрэнк увидел ночной бунтующий Лос-Сантос и Грув Стрит с высоты невысокого птичьего полета. Машина, протаранив мостовое ограждение, полетела вниз. Тенпенни не был пристегнут. Несколько метров он пролетел, встречаясь со всем, что было в кабине. В какой-то момент ему показалось, что удара о землю нет слишком долго, и сразу после этого он последовал. Тяжелый взрыв вселенских масштабов. Фрэнка с огромной силой швырнуло к потолку, ломая кости и разрывая кожу. Это был конец. Тенпенни чувствовал, что все внутри безвозвратно сломалось. Разрушилось и не подлежит восстановлению. Кровь ударила в голову, лишая возможности соображать. Ничего не осталось, кроме невыносимой боли во всем теле и темноты. Фрэнк услышал сквозь звон в ушах крики далекой толпы и звуки громкоговорителей. Где-то там далеко продолжался бунт. Кто-то все еще создавал беспорядок. Фрэнк собрал последние силы и заставил себя пошевелиться. В сознании было пусто, двигаться получалось с трудом, но Фрэнк открыл дверь и выбрался из кабины лежащей на боку машины. - Давайте, долбоебы. Я со всеми вами справлюсь. Вы все мои! Мои! Я управляю этим городом! - Фрэнк кашлял кровью и чувствовал, как пропитывается ею изнутри его форма. Вот все и закончилось. Окончательно и бесповоротно. Пришло как-то быстро и неожиданно. Тенпенни заметил очертания нескольких людей на другой стороне площади. - Эй, эй! Сюда, офицер ранен, помогите! Ну же! Эй!.. - Фрэнк перестал что-либо видеть и свалился на асфальт. Падение с двухметровой высоты добило его. Все что он мог - это почувствовать ползущий от асфальта холод. Тенпенни не верил, что умрет. Он не хотел умирать. - Вы никогда не понимали, что я для вас делал! Пятнадцать таких как я, и этот город будет в порядке. Я избавляюсь от всех отбросов. Уже избавился! И избавлюсь от них снова... - зрение ненадолго вернулось, и Фрэнк узнал подошедших людей. Это были СиДжей и компания. Последний всплеск ненависти отнял оставшиеся силы. Фрэнк понял, не в силах больше дышать перемешавшимися с сердцем изорванными легкими. Издалека, словно из следующей жизни донеслись голоса: - Нет, не надо, бро. Он готов. - Я просто хотел убедиться, что все закончилось. Все. - Это хорошо. Не придется тратить пулю на него. Просто смерть в автокатастрофе. Никто не виноват... Дальше навалилась неизвестность. Голоса все еще говорили, но Фрэнк не мог разобрать их. Боль постепенно утихала. Она не прекращалась, Тенпенни просто переставал чувствовать. Только темнота окружала все плотнее, обступала со всех сторон и давила предгрозовой тяжестью. Но внезапное движение на последнюю пару секунд вернуло Фрэнка в реальность. Это СиДжей пнул его, переворачивая на спину. Откуда-то из-за границы донеслись слова, неожиданно четкие: - See you around, officer...

Глава под песню Joan Baez – Dona dona