Меньшее из двух зол

Звуки тяжелых ударов и повышенных голосов разбудили Гермиону. Она была вполне уверена, что проспала недолго, может быть, минут пятнадцать или около того. Её сердце забилось, когда она узнала голос, доносившийся из гостиной наверху — голос, который напоминал ей о владельце разрезанного носа и красных глаз. Она проползла по подвалу, найдя угол, где, должно быть, были какие-то неплотно закрепленные половицы, что означало, что голоса звучали громче и чище. «Авада Кедавра» Новые удары сотрясли потолок подвала. Гермионе стало интересно, кого только что убил Волдеморт — скорее всего, похитителей, которые их поймали, они были расходным материалом. Она слышала приглушённые голоса, но не могла разобрать ни слова, пока подхалимский голос Беллатрисы не зазвучал громче остальных. — Но у нас есть кое-что, мой Лорд. У нас есть грязнокровка Поттера. Та, что всегда с ним. Мы можем использовать её, чтобы заманить его к нам — как мы сделали с моим кузеном-предателем. Послышались ещё приглушённые голоса. Гермиона могла разобрать интонацию Сивого, пока не раздался крик Волдеморта: раздраженный и сильный. — Хватит! Прекрати свои мольбы и нытье! Грейбек, я отдам тебе грязнокровку, чтобы ты смог сделать с ней всё, что захочешь, но только если ты будешь вести себя хорошо и угодишь мне. Только если вы исправите ту глупую ошибку, которую совершили, позволив мальчику снова сбежать! А вы, Малфои, держите девочку в достаточно хорошем состоянии. Если она так ценна, как ты говоришь, я не хочу, чтобы она сильно пострадала. Желудок Гермионы снова сжался, и ее тут же обильно вырвало. Она не ела, казалось, несколько дней, так что только жидкая желчь заполнила ее рот, которую она выплюнула на пол в подвале. Гермиона задрожала от слов Волдеморта «делать с ней все, что захочешь» и попыталась утешить себя. Может быть, они забудут о ней. Может быть, Грейбек не сможет «угодить» Волдеморту. Может быть, с ней все будет в порядке. Как-то. Приглушённые голоса всё продолжали монотонно звучать над ней, и она погрузилась в беспокойный сон.

* * *

Когда Гермиона снова проснулась, то подумала, что проспала несколько часов, но проверить это было невозможно. В подвале не было естественного света, только маленький факел, прикреплённый к стене в одном углу, излучал тусклый, еле заметный свет. Она ощущала, как её конечности дрожат странным образом, а сердце сильно колотится. В её голове пронеслись отрывки того, что она читала о проклятии Круциатус: «Непроизвольная дрожь и озноб являются обычными последствиями проклятия и могут длиться в течении нескольких часов, а иногда и дней, после этого. Успокаивающее лекарство может помочь, и пострадавшему обязательно потребуется время отдыха, чтобы полностью восстановиться…» «Успокаивающее зелье и отдых», — с горечью подумала Гермиона, наблюдая, как мышь мчится вдоль стены, напротив неё. Слова, казалось, насмехались над ней, потому что какой прок знать это теперь, когда она вряд ли может получить и то и другое? Нет. «Знания — это хорошо, знания могут помочь, — спорила с собой Гермиона. — В любом случае, это всё, что у меня сейчас есть, черт возьми». Она вздрогнула от внезапного звука поворота ключа в двери подвала. Её сердце удвоило ритм, когда она подумала, зачем кто-то мог прийти к ней, и сделала глубокий вдох, стараясь подавить нарастающую панику. Она моргнула, когда свет из дверного проема, причинил ей боль в глазах, и, прищурившись, увидела, как Драко медленно и уверенно спускается по ступенькам в подвал. Он остановился в нескольких метрах от неё, бесстрастно оглядывая её с ног до головы, словно что-то оценивая. В руке он держал керамическую миску, над которой поднимался пар. А рядом с ним, в воздухе, парили оловянный кувшин и кружка. Драко был одет в элегантные джинсы и безупречный вязаный джемпер, свежий и чистый, его волосы были аккуратно уложены. Гермиона вдруг остро ощутила забрызганную кровью одежду, засохшую между ног мочу и кислый привкус желчи во рту. Ей стало интересно, воняет ли от нее. Лицо Драко ничего не выражало, когда он поставил миску на каменный пол и заколдовал кувшин с кружкой, чтобы те приземлились рядом. Содержимое миски выглядело как овсянка, и Гермиона задумалась, судя по выбору еды и смене одежды Драко, было ли сейчас утро. Драко открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его. Гермиона не сводила с него глаз, отказываясь стыдиться своего состояния. В конце концов, это он и ему подобные сделали это с ней. Она не пошевелилась, чтобы взять овсянку или воду, хотя отчаянно хотела почувствовать тепло миски в своих холодных руках. Взгляд Драко переместился на её руку — пояс всё еще был завязан вокруг неё. — Что это? — с презрением спросил он. — Жгут, — глухо ответила Гермиона. Затем добавила, поняв, что Драко вероятно, ничего не знает о маггловских способах оказания первой помощи: — Это уменьшает приток крови к моей руке. Знаешь, поэтому я не истекаю кровью. Из-за… от порезов, — тихо закончила она. Взгляд Драко задержался на её ремне. — И… это сработало? Гермиона поняла, что на самом деле не знает точного ответа на этот вопрос, но заметила, что её рука стала мертвенно-бледной, а пальцы почти синими. Она попыталась развязать ремень одной рукой, но та так сильно дрожала, что ей было трудно это сделать. — Вот, — нетерпеливо произнёс Драко. Он встал на колени рядом с ней и прежде, чем Гермиона успела вздрогнуть, протянул руку и ловко расстегнул ремень. Они оба смотрели на буквы, которые Беллатриса вырезала на руке Гермионы: они оставались ярко-красными и грубыми, но к облегчению Гермионы, больше не кровоточили. Видимо, довольный, Драко снова поднялся на ноги, ещё раз взглянув на миску на полу. — Это овсянка, — заявил он несколько без надобности. Гермиона не удостоила его ответом, и после того, как они обменялись ещё одним молчаливым взглядом, Драко развернулся и вышел из помещения. Как только Гермиона услышала, что замок повернулся, она резко потянулась вперед и схватила миску. Она прижала её к груди, пытаясь согреть туловище, зная, что важно согреть жизненно важные органы. Когда запах каши ударил ей в ноздри, в животе заурчало, и она с облегчением отметила, что у неё проявился аппетит. Вероятно, это был признак здоровой желудочной системы и отсутствия инфекции. Она осторожно взяла ложку каши. Со вторым глотком она вынуждена была признать, что почувствовала в ней что-то странное — тонкий намек на что-то острое и кислое, чего уж точно не должно быть в овсянке. Она подозревала, что в еду может быть добавлено какое-то зелье, но так отчаянно хотела есть, что продолжала игнорировать свои подозрения. С большим сожалением и усилием воли она поставила миску обратно на пол, и отодвинула её от себя, стараясь уменьшить искушение съесть ещё немного. Она задалась вопросом, что же это могло бы быть за зелье. Веритасерум? Она не была уверенна, зачем им беспокоиться об этом после легилименции, а Веритасерум обладал чрезвычайно тонким вкусом. Когда она начала прокручивать в голове учебники по зельеварению, то почувствовала, что её глаза снова слипаются.

* * *

Свет за её закрытыми веками. Звук тяжелых шагов. Открыв глаза, она увидела, как Драко снова спускается по лестнице. Гермиона поняла, что всё ещё неудержимо дрожит, когда Драко остановился рядом с ней. Он нахмурился, глядя на уже холодную и застывшую овсянку в тарелке. — Почему ты не ела? — спросил он с явным раздражением в голосе. — В ней что-то есть. Зелье, — заявила Гермиона, потому что зачем ей было лгать? Драко закатил глаза: — Это успокаивающий напиток. Успокаивающий напиток, да. Теперь, когда он сказал, Гермиона поняла, что кислый вкус напоминал один из них. Но… — Почему ты дал мне успокаивающее зелье? — Возможно, чтобы успокоить тебя? — ехидно предположил Драко, доставая волшебную палочку и накладывая на тарелку согревающее заклинание. Из сосуда снова поднялся пар. Он опять поставил его к ногам Гермионы и, казалось, ждал, когда она его возьмет. Но та не двигалась; она не доставит ему такого удовольствия. — Чтобы помочь с дрожью. И перебоями в сердце, — объяснил он на этот раз немного тише. Она знала, что ей нужен глоток; ей нужно было успокоить дрожь в мышцах и замедлить сердцебиение. Гермиона вспомнила приказ Волдеморта держать её в «достаточно хорошем состоянии». Может быть, это был всего лишь успокаивающий глоток зелья, в конце концов. Драко, казалось, уже не ожидавший никакого ответа от Гермионы, толкнул тарелку ногой. — Ешь эту чертову овсянку, Грейнджер, — парировал он, прежде чем развернуться и снова покинуть подвал. Когда дверь с лязгом захлопнулась, она потянулась к тарелке и на этот раз начала есть более усердно. Грейнджер… Казалось, последнее слово Драко отразилось от стен подвала. Впервые с тех пор, как мальчики ушли, к ней не обращались иначе, чем «грязнокровка»…

* * *

В следующий раз Гермиона проснулась из-за холода. Она привыкла переживать холод за долгие месяцы кемпинга, но тогда у неё была магия, а согревающие чары и пламя колокольчиков спасали от жесткой суровой зимы. Теперь ледяная сырость подвала Малфоев, казалось, прошла сквозь кожу и мышцы, проникла в её кости и поселилась там, словно паразит, высасывающий из неё тепло. Хотя дрожь, вызванная проклятьем Круцио, прекратилась, её место заняла дрожь иного рода — от холода подвала. Не успела она очнуться, как с лестницы послышались уже знакомые шаги Драко. Он держал ещё одну исходящую паром миску, которую поставил перед ней. — Куриный суп, — заявил он. Гермиона была уверена, что увидела удовлетворение в изгибе губ Драко, когда он взял с пола пустую миску из-под овсянки. Когда он это сделал, её нога дрогнула и задела миску с супом. Драко посмотрел на неё и нахмурился, как будто один лишь вид оскорблял её. Возможно, так оно и было, но она была полна решимости не обращать на это внимания. — Почему ты всё ещё дрожишь? Успокаивающее зелье должно было решить эту проблему, — сказал он обвиняющее. — Здесь холодно, — просто сказала Гермиона сквозь стук зубов. Драко застыл, несколько мгновений изучая её, прежде чем повернуться и снова уйти. «По сравнению с тем, каким он был в школе, в эти дни он определённо был более сдержанным в своих разговорах», — сухо подумала Гермиона. К её удивлению, Драко скоро вернулся с каким-то свёртком в руках. Добравшись до её сидящей фигуры, он протянул его, и Гермиона поняла, что это одеяло — толстое, шерстяное, успокаивающее и, без сомнения, теплое. Не смотря на это, упрямство Гермионы означало, что та отказывается протянуть руку и взять одеяло. Простояв так несколько мгновений, словно в каком-то извращенном противостоянии, Драко бросил одеяло Гермионе на колени, затем повернулся и снова вышел из подвала. Гермиона осторожно взяла громоздкую ткань и завернулась в неё. Её движения были медленными, словно, если она поторопится, то оно может исчезнуть, будто она может как-то сглазить его. Когда она плотно обернула одеяло вокруг своих плеч, туловища, ног, следя за тем, чтобы в него была заключена как можно большая часть её тела, то ахнула от восторга. Одеяло излучало восхитительное, успокаивающее тепло. Кто-то — Драко? — заколдовал его, чтобы оно постоянно поддерживало тепло. Гермиона улыбнулась, казалось, за много дней. Она закуталась в одеяло, вспоминая грелки, которые мама делала для неё зимними ночами, когда она была ребёнком.

* * *

В следующие два дня, как думала Гермиона — трудно было следить за временем — Драко приходил в разные промежутки времени, всегда принося с собой какую-то еду. Гермиона постепенно чувствовала себя теплее, полнее, насыщеннее и боль в её теле ослабла. Благодаря физическому исцелению Гермиона смогла мыслить более ясно. Первое, что она сделала, это заплакала. Тогда она позволила себе плакать, потому что чувствовала, что у неё есть силы вынести боль от того, что с ней случилось — что с ней происходило. Она не позволяла рыданиям, сильным и бескомпромиссным утихнуть, пока её слёзы, казалось, не высохли, как потрескавшаяся земля под воздействием жары. Затем к её разуму вернулось привычное трудолюбивое мышление. Она исследовала каждый сантиметр подвала, выискивая возможные пути побега: отверстия, любые щели в стене. Но их не было. На самом деле там не было ничего, кроме четырех стен, через которые просачивалась вода, и лестницы, ведущей к единственному выходу наружу. Единственное, что она нашла — это груду старых камней в углу, странная подборка — известняк, гранит, мел. Гермиона не думала, что будет что-то более невыносимое для психики, чем проклятие Круцио, но она быстро поняла, что скука на втором месте. С тех пор, как Гермиона научилась читать, она не думала, что когда-либо проводила более двадцати четырех часов без того, чтобы не проглотить какую-либо форму печатного слова. Её разум страдал, будучи лишенным этого. Он молил о стимуляции. Так она стала прокручивать в уме всевозможные вещи: переводы рун, рецепты зелий, маггловские законы физики. Это помогало, но недостаточно. Однажды её глаза остановились на отблеске белого в углу — мела — и она бросилась к нему, ей пришла в голову идея. Сначала она нарисовала четыре вертикальные линии рядом друг с другом на одной из стен, по одной за каждый день, который, как ей казалось, она провела в темнице. Она печально улыбнулась банальности этого жеста. После этого она начала писать формулировки Статута о Секретности, а затем теории магической наследственности. Гермиона почувствовала себя намного спокойнее, когда увидела, что все это написано перед ней на стене. Потом её рука и разум как будто не могли остановиться, и она продолжала писать на стене всякое: любимые цитаты из литературы, поговорки, которые повторяли родители — те, которые давали ей надежду и утешение, которые фокусировали ее разум. Она знала, что ничто из этого не поможет в ее ситуации. Это не поможет ей сбежать, но поможет сохранить рассудок, а это сейчас важнее всего. Она писала и писала, едва не заполнив всю стену, пока мел не вытерся, и ей не пришлось остановиться. Когда в следующий раз Драко зашел в темницу, неся нечто похожее на ирландское рагу, он резко остановился, увидев покрытую мелом стену. Гермиона посмотрела на него краем глаза с того места, где она сидела на полу. Она знала, что её каракули выглядят как работа сумасшедшей, но ей было все равно, что может подумать Драко Малфой. — Вау! — наконец произнес он невозмутимо. — Ты готовишься к своим ТРИТОНам, Грейнджер? Думаешь, ты всё-таки вернешься в Хогвартс в этом году? — усмехнулся он, но Гермиона была уверенна, что уловила печаль в его тоне. Она не удосужилась ответить ему и была уверена, что её лицо выразило презрение, которое она испытала при его словах. Спустя мгновение Драко взмахнул палочкой, и меловые каракули начали исчезать. Время от времени он останавливался, словно читал написанное, и особенно долго задерживался над одним конкретным предложением, в конце концов, его рука немного колебалась и опускалась, оставляя эти отдельные слова нетронутыми. Когда он ушел, Гермиона продвинулась вперед, чтобы посмотреть, какую цитату он оставил на стене. Она даже не могла припомнить, что писала это. Эта фраза только что пришла ей в голову, и она, не задумываясь, записала её — одно из любимых высказываний Гарри о Дамблдоре:

Важно не то, кем человек родился, а то, кем он вырастет.

* * *

В следующий раз, когда пришел Драко, он принес еще кое-что помимо еды — еще мел и четыре книги: «История Хогвартса», «Сказки Барда Бидля», «Грозовой перевал» Эмили Бронте, «Рассказ служанки» Маргарет Этвуд. Гермиона обратила к нему свой взгляд, не в силах скрыть недоумение по поводу того, почему он принес ей такие вещи. — Я не могу допустить, чтобы ты сошла с ума, — объяснил Драко. — Темный Лорд приказал, чтобы ты оставалась здоровой и телом, и разумом. Ее желудок сжался от его слов, потому что вместе с ними она вспомнила, для чего ее сохраняли здоровой. Она вспомнила ощущение руки Сивого между ног; обещание, данное ему Волдемортом, зловеще запечатлелось в ее памяти. Как всегда, Гермиона не ответила. Она чувствовала, что, разговаривая с Драко, она может предоставить ему привилегию, которой он не заслужил. Он нахмурился, не услышав ответа, и она почувствовала толику удовлетворения из-за того, что, возможно, ее молчание расстроило его. Перед уходом, он снова повернулся к ней и сказал сдавленным голосом, как будто ему трудно было произносить слова: — Есть ли что-нибудь еще, что я могу тебе принести? Гермиона не смогла сдержать смешок, что вырвался из ее горла, и взглянула на Драко, надеясь, что на ее лице отразилось отвращение. Что, по его мнению, он мог бы принести ей? Чертова лавандовая пена для ванны и розовые духи? Однако ей очень хотелось снова стать чистой. Ей не терпелось стереть засохшую кровь и мочу с одежды и ощутить мятный вкус зубной пасты во рту. Но она отказывалась просить Малфоя о помощи — у нее было гораздо больше гордости. Она цеплялась за это чувство, остатки собственного достоинства, потому что это была одна из немногих вещей, что у нее осталась. — Мою палочку? — саркастически спросила она, зная, что это бесполезно. Но больше всего ей не хватало палочки. Без нее она чувствовала себя такой бессильной, обнаженной и уязвимой. — Я не могу этого сделать, — торжественно произнес он, и если бы Гермиона ничего не знала, она бы подумала, что слышит сожаление в его голосе. Она подумала, чего бы еще хотела, кроме свободы, волшебной палочки и чистоты. Знания. Она всегда хотела — нуждалась — знать больше. Драко все еще стоял у двери, ожидая. — Новости? — спросила она, глядя на него снизу вверх, и ее лицо стало таким же непроницаемым, как и его. Возникла еще одна пауза, прежде чем он заговорил. — От Поттера и вашей банды не было никаких новостей с тех пор, как они ушли. Так что можно с уверенностью предположить, что они успешно сбежали. Все Уизли скрылись. Та прославленная хижина, которую они называли домом, сгорела дотла и стала пеплом. Было невозможно прочитать тон Драко, невозможно понять, язвителен он или меланхоличен. Она почувствовала облегчение от его слов и незаметно кивнула в знак признательности. Когда он пошел открывать дверь, она не сдержалась и заговорила: — Это была Нора. — Хм. — Прославленная хижина, которую Уизли называли домом. Она называлась Нора, — голос Гермионы сочился горечью. — И она была похожа больше на дом, более полный любви, тепла и сострадания, чем все это место могло когда-либо видеть. Я бы обменяла десять таких поместий только на один из них! После ее громкой речи наступила тишина, ее пронзительные слова повисли в воздухе между ними, пока Драко, наконец, не пробормотал: «Неважно, Грейнджер» — и снова оставил ее.