Inevitability

— Я так понимаю, случилось что-то серьезное, — сходу начинает Хосок, проходя в находящийся на втором этаже просторный кабинет, обставленный старинной без излишеств мебелью из темного дуба. — Случилось, — не спорит Намджун, откладывая в сторону документы. В кресле устало откидывается, потирая переносицу, и к ранее наполненному коньяком стакану тянется. — И бегство твоего омеги напрямую с этим связано. Глупо полагать, что он первый метаморф, который осмелился бежать из Адара. Однако проблема не в этом, а в том, кто ему помог. До меня дошли нехорошие слухи, что в Гиндере, куда, собственно, и направлялся перехваченный тобой корабль, появилась некая сила. — Но кто ее лидер и что она из себя представляет, ты не знаешь, — пройдя к столу, за которым сидит его брат, резюмирует Хосок, опускаясь в кресло напротив. — Этого следовало ожидать, затишье никогда не бывает долгим. — Согласен, не бывает, но меня больше как раз-таки незнание всей ситуации беспокоит, что значит, контролировать ее мы не можем, предугадать, куда будет нанесен первый удар, тоже. Надеюсь, вы с Тэ не всех из команды убили? Нам любая информация сейчас не помешает.       Хосок усмехается. Убили, конечно, но перед тем допросили. Его самого у него буквально под носом творящееся, мягко сказать, не порадовало, но ответов от людей он даже с помощью внушения не добился. Все, как один, твердили, что ни имен, ни подробностей не знают, что они лишь исполнители. — Кто бы за всем этим ни стоял, он умен. Нанятым людям ничего конкретного не сказал, так что придется расспросить непосредственных участников всего действа.       Намджун хмурится, догадавшись, о ком говорит брат: — Думаешь, они заказчика в лицо видели? — Уверен. — Тогда тебе лучше начать с альфы, но будь добр, с ним не переусердствовать. Метаморфы, особенно Юнги, и так по твоей милости настрадались, что может выйти тебе в дальнейшем боком. Омега сильно напуган, а ты вместо того, чтобы его успокоить, на него давишь, заставляешь еще больше тебя ненавидеть, а он именно это и делает. То, что у него отражалось в глазах, не подделать, и никакая истинность, если ты продолжишь так себя вести, тут не поможет. Разве ты этого хочешь? — наставительно звучит мужчина с на укор ощутимый намеком. — Брат, ты хороший советчик, я часто к твоим словам прислушиваюсь. Однако в наши отношений с волчонком не лезь, и это не просьба, — позаимствовав портсигар младшего, вкрадчиво произносит Хосок, щелкая резной зажигалкой. — Я и не собирался. Всего лишь совет неравнодушного к тебе человека, — пригубив алкоголь, говорит Намджун. — Возвращаясь к насущному, думается мне, что метаморфам не из участливости помогают город покинуть, а чтобы их как-то в намечающейся войне, а ей, очевидно, быть, использовать. Они обоюдоострое оружие, сам знаешь. Дают нам силу, но и сами имеют не меньшую. Вспомни, сколько они в свое время доставили нам проблем, пока свои же не начали их истреблять. Тот же Юнги, например, ты рассказывал, не поддается внушению, а представь, если бы таковым все наши враги обладали? Да он и один, не окажись твоим истинным, мог бы к нам внедриться и сливать информацию на сторону, подсадив кого-нибудь из нашего ближайшего окружения на свою кровь. Чем не идеальный шпион? — Я понимаю, к чему ты ведешь, здравое зерно тут однозначно есть, а потому сидеть мы сложа руки не будем. Нам тоже неплохо бы было обзавестись информатором в Гиндере, и не просто информатором, а тем, кто сможет не вызывая подозрений проскользнуть внутрь всего там творящегося.       Намджун, уловив к чему клонит старший, понимающе хмыкает: — И для этого нам нужен метаморф. — Верно, и желательно, чтобы он был не против нас. Внушение, конечно, штука полезная, но верный человек, в нашем случае оборотень, будет нам намного полезнее. Не по указке работающий, а добровольно, самостоятельно думающий и потому более изощренный, — выпускает в потолок дым Хосок, видя на нем только ему одному известное. Совсем не к месту очередная война, и не то чтобы он к ней не готов — готов всегда, но встретив Юнги, он время ему уделить предпочел бы, а не ей. За тысячу лет любой от борьбы вечной устанет, и Первородный в этом уравнении не исключение, что им, несущим ответственность за благополучие семьи, сразу же на задний план задвигается. Тем более, когда в нее еще один важнейший член присоединился. Его пара. — Кажется, у меня есть подходящая кандидатура. Омега моего личного помощника, но, сказать по правде, я бы не хотел так поступать с ним. Сан слишком привязан к Уёну, — после некоторого молчания, озвучивает Джун. — Как привязался, так и отвяжется. Ты и без того ему многое позволяешь, пора бы Сану нам ответить взаимностью, — отрезает альфа, туша в пепельнице сигару. — И это мне говорит тот, кто, не застав Юнги вчера рядом, диким зверем метался, срываясь на наших людях, а одного из них даже убил. И за что? За то, что... — Моего омегу проморгал, — обрывает его раздраженно Хосок. — Если я с кем-то уединился, это не значит, что можно покидать свой пост, думая, что я не узнаю. Юнги улизнул через черный вход, который по милости Тано не охранялся. Так скажи мне теперь, брат, заслужил он смерти или нет? По твоим глазам вижу, что да, — пристально смотря на младшего, подводит итог. — Знаешь, мне начинает надоедать твое недоверие к моим решениям. Разве за все эти годы я хоть раз давал повод в себе усомниться? Да, я бываю жесток, но кто из нас нет, когда дело касается семьи? Что бы я ни делал, все это было направлено на благо нас. Тебя и Тэхена. Помни об этом, Джун, не смей забывать нашу клятву. — Всегда и навечно, — вслух ее произносит Намджун, чем подтверждает оной нерушимость.       Мужчина, с кресла вставая, этому улыбается. Идет к окну, взглядом задумчивым блуждая по раскинувшемуся подле саду, где прогуливается Юнги с позади не отстающим от него Ёсаном. Печальным выглядит метаморф, в себя погруженным, что закономерно и Хосока не радует. Признает, что погорячился, что не должен был на его друге срываться, по крайне мере, не по такому поводу несущественному. Юнги лаской приручать к рукам надо, избегать боль ему доставлять лишнюю, он ею и так насквозь прошит, рваным плащом она за ним волочится, не отпускает. Хосок с ней дружбу многовековую водит, своим основным оружием ее использует, не умеющий по-другому, она в нем самом, чего не признает, в зародыше давит. Слабостей, кроме одной, в лице волчонка упрямого, Первородный в себе не приемлет. — Насчет Тэхена... — нервно по столешнице барабанит пальцами Намджун. — Так больше не может продолжаться. Ему необходимо вернуть человечность, пока она окончательно в нем не исчезла. То, что мы наблюдаем сейчас... это не он, не наш Тэ. — Необходимо, но время для этого не самое подходящее. Включив эмоции, Тэхен останется уязвимым, а нам в грядущей войне он нужен сильным, способным за себя постоять. Бессмертие не гарант безопасности, и ты это по себе знаешь прекрасно. Я год твой гроб на дне моря искал и даже представлять не хочу, что ты тогда, умирая и тут же возрождаясь, испытывал, — отвечает Хосок, проваливаясь в болезненные воспоминания.       Оборотни четыреста лет назад грань последнюю перешли, на которую никогда ранее не осмеливались, не просто на его власть покусились, а на его брата, что ее дороже, чем буквально руку ему отрубили и чем себе приговор смертный вынесли. Первородный под корень три клана детей Луны вырезал и вырезал бы еще, не останови его Намджун вовремя. — Не самое приятное из моего прошлого, но не о нем речь, а о нашем брате. И я все-таки считаю, что затягивать с его проблемой не стоит. Он может не вернуться, и виноваты в этом будем мы, сами же его к этому и подведшие. — И что ты предлагаешь? Мы не раз пытались это исправить, — опустивши руки в карманы брюк, резко разворачивается к собеседнику Хосок. — Где бессильны слова, убеждения, пытки поможет магия, — отвечает тот, предчувствуя вспышку его гнева. — К ведьмакам, стало быть, собираешься обратиться, чего я тебе сделать не позволю ни при каком из раскладов. Тебе мало того, что их стараниями с нами произошло? — злое альфа выплевывает. — Как ты можешь им доверять? Как у тебя вообще хватило смелости вслух подобное озвучить? Ты этим даже не меня предаешь, ты предаешь Тэхена, который, смею тебе напомнить, по их вине ночами рыдал, себя ненавидел, с собой не справлялся и, хоть он этого и не осознает, и по сей день продолжает мучиться. — Я не доверяю, но другого выхода у нас нет. Мы теряем его, разве не видишь? — покинув кресло, становится напротив него Намджун. — Посмотри во что он превратился, а ты тому только потворствуешь. Все, чего бы его помутившийся разум ни попросил, ему разрешаешь, его руками вершишь правосудие. — По-твоему, лучше запереть его в особняке? Чтобы он окончательно обезумел? Тебе пересказать, чем это для нас закончилось в последний раз, мм? Так мне несложно. Тэхен убил всех, прислугу, охрану, а уже после я его нашел в соседнем городе под завязку напичканным наркотой и трахающимся с тремя альфами. Как думаешь, вернув эмоции и все то вспомнив, что он почувствует? — в грудь младшего тычет старший указательным пальцем. — А я тебе скажу — боль, которую он не выдержит, в ней же и захлебнется, и мы ничем ему не сможем помочь. Точно не тогда, когда мы будем войной заняты, а с нее возвратившись, найдем один пепел, оболочку пустую, не способную из него возродиться. Ты называешь Тэхена безумцем, и это так, но, уверяю тебя, лучше быть им, чем далеко не метаморфически стать живым мертвецом.       Намджун сказанное Хосоком понимает, но не принимает. При мнении своем остается, уверенный, что бездействие хуже. На деле, отступиться временно предпочитает, осознавая, что не лучший для ссоры момент. Им сейчас как никогда необходимо сплотиться, не посеять раздора зерно, чтобы перед надвигающимся на них выстоять. Семьи Чон неизменное кредо, благодаря которому живы и не сдались, город, империю собственную построили и почву под ногами зыбкую твердой сделали. — Тебя послушать, так и вовсе как есть все стоит оставить, впрочем, в чем-то ты прав. Возвращать Тэхену сейчас человечность опасно, однако к этому разговору мы еще вернемся, но а пока я лично допрошу Чонгука, если я правильно из уст Юнги его имя расслышал, — холодно произносит мужчина и на выход из кабинета идет, спиной ловя не менее холодный взгляд. — Прекрасно, мне уже собственный брат не доверяет. — Доверяю. Но в таком состоянии, как у тебя, вести диалог, скажем так, нецелесообразно, — напоследок бросает Намджун и хлопает дверью, ставя в разговоре точку.

***

      Чонгук на отделанной в темные тона кухне сидит, автоматически еду предложенную поглощает, не чувствуя вкуса. По венам не кровь бежит, кажется, а едва поддающаяся контролю злость, ненависть к Первородным, особенно к одному конкретному — Тэхену, что куклой своей личной его сделал, лишил не только свободы, но и воли. Оборотень с удовольствием бы ему шею разорвал в клочья, на десерт оставив его мертвое сердце. На деле, приходится довольствоваться печеным картофелем и говяжьим стейком. Чонгук не особо есть хочет, чего не сказать о требующем пищи организме, у которого в союзниках деятельный разум, осознающий, что для дальнейшей борьбы на одной силе духа не протянешь. Тэхен несколько минут назад Чонгука на попечение слуг оставил, предварительно внушив ему, что покинуть территорию особняка он не может, соответственно и ослушаться тоже. Оборотень, пользуясь его отсутствием, пытается накидать в голове дальнейший план действий, предпочитая не акцентироваться на заинтересованных взглядах и шепотках вампиров, для которых, он, видимо, сравни приведенной им на потеху цирковой зверушки. Омега ничего по поводу слуг не сказал, вероятно, решив испытать его выдержку, и альфа уверен, что, если он его проверку провалит, его ожидает далеко не мягкое наказание, чего не боится, но ради Юнги на рожон не лезет. Маленький друг и без того излишне за него переживает, его боль на себя перенимает.       По окончанию трапезы один из вампиров просит Чонгука вернуться в гостиную, где вместо ожидаемого Тэхена в бархатном кресле сидит Намджун. — Мы не были представлены. Чон Намджун, — говорит он, жестом указывая на соседнее кресло.       Чонгук, теряясь в догадках что Первородному от него понадобилось, ближе подходит, но остается стоять. Молчаливо в глаза карминовые смотрит, пытаясь в них ответы найти, в которых закономерно тех нет. Спокоен вампир, ничем эмоций своих не выдает. На лице маска идеальная, а его тело в такой же идеальный костюм серого цвета облачено. — Ответной услуги, я так понимаю, мне ждать не стоит? — приподнимает уголки губ в иронии Намджун. — Что ж, неудивительно, учитывая, в каком положении ты оказался. Однако я вынужден настаивать на соблюдении базовых норм приличия. В противном случае конструктивного диалога у нас не получится. — Он в любом случае не получится, ведь, как ты верно подметил, мое положение к этому не располагает, — холодно оборотень отвечает, контакта зрительного с вампиром не прерывая. С достоинством его нечитаемый взгляд выдерживает, всем своим видом показывая, что не прогнется.       Намджун усмехается, позабавленный его выпадом: — Типичное юношеское упрямство, что мне даже несколько импонирует. Мне нравятся сильные духом люди, но все же я настоятельно советую тебе не дерзить, а особенно моим братьям. Как ты мог заметить, они таким качеством, как выдержка, не отличаются, что для тебя не лучшим из исходов стать может, и что, отнюдь, не порадует твоего друга. — Не вмешивай сюда Юнги и переходи к делу. Не думаю, что ты приказал меня сюда привести ради светской беседы. — Верно, но для начала я все-таки попрошу тебя назваться. Не красавчиком же, как тебя окрестил Тэхен, мне тебя называть.       Метаморф неприязненно морщится, но, согласившись с его доводом, озвучить требуемое не отказывается: — Чон Чонгук. — Забавно, мы однофамильцы. Не припомню, чтобы кто-либо среди оборотней носил такую фамилию. Я бы даже сказал, это нонсенс, — задумчиво трет подбородок вампир. — Из какой ты стаи? — Я вырос в приюте. — Очень интересно, — отложив информацию на задворках сознания, говорит Намджун. — Впрочем, сейчас не самое подходящее время, чтобы в перипетиях твоего происхождения разбираться. Не буду тянуть и спрошу тебя прямо: кто вам с Юнги помог покинуть Адар? — Если ты думаешь, что я тебе его выдам, то ты наивен, Намджун. — Это ты наивен, считая, что твое нежелание отвечать меня остановит, — Первородный его отказу не удивлен. — Иначе говоря, я даю тебе выбор. Добровольность или внушение? Будь благоразумен. — Ни то, ни то меня не устраивает, но тебе же все равно, верно? Так о каком тогда выборе ты мне талдычишь? — облокотившись о каминную полку, бросает Чонгук зло. — Твоя правда, — хмыкает вампир. — Но послушай вот что — тот, кто предоставил вам корабль, явно это не по доброте душевной сделал, а с какой-то целью, для себя выгодой. И, уверяю тебя, эта цель ничего хорошего для вас не несет. Никто просто так, пускай даже за огромные деньги, не будет заниматься подобным, что наводит меня на мысли, что не им нужны не они, а метаморфы.       Альфа хмурится, осознавая, что слова Первородного не лишены смысла, однако в них верить отказывается. Вместе с тем, невольно вспоминает сказанное ранее Юнги: «Вдруг, мы там не просто изгоями станем, а какими-нибудь из-за наших способностей подопытными мышами?». — Не надо судить по себе. Метаморфы истребляются и используется по вине вампиров, — в итоге он произносит. — Спорить не стану, ощутимая доля нашей в этом вины есть, как, впрочем, и всех остальных, особенно оборотней. Мы, в отличие от них, вас не убиваем, а стараемся защищать. — Ага, отправляя в бордели или делая из нас домашних зверюшек. — Да, случается и такое, что лично я стараюсь пресекать, но также не стоит забывать, что многие из метаморфов сейчас живут полноценной жизнью, счастливы в браках. Например, мой личный помощник век назад подобрал на улице одного такого, вырастил его и потом сделал своим супругом, — рассказывает Намджун, одергивая с запястья рукав пиджака, чтобы проверить на часах время. — Единичный пример, да и что-то я сомневаюсь, что тот метаморф может куда-либо без охраны выйти. — Не может, но проблема временная. Я над этим работаю, — поднявшись с кресла, решительно к парню идет мужчина. — Ты, судя по всему, имя вашего мнимого благодетеля называть не планируешь, так что прости, я вынужден воспользоваться неприятным для тебя методом.       Чонгук, что за этим последует, знает, в сторону шарахается, однако не ему со скоростью вампира тягаться. Он им за считанные секунды пригвождается за горло к стене, не имея возможности вырваться. Намджун в глаза себе его заставляет смотреть и приказ, волю сызнова переламывающий, озвучивает: — Кто вам помог, отвечай.       И тщетно оборотень, прикусив больно язык, сопротивляется, силясь изнутри слова рвущиеся сдержать. Затылком в позади камень бьется и спустя долгие две минуты сдавленное сквозь зубы цедит: — Ким Сокджин. — Поразительная стойкость, — чуть озадаченно резюмирует Первородный, выбитый с толку способностями оборотня, — Но еще более поразителен тобой названный человек. Никогда бы на него не подумал. Что ты ему отдал взамен? — К-кольцо, — хрипяще из-за крепкой хватки на собственном горле отвечает метаморф. — Кольцо твоего брата.       Намджун, отпуская парня, чертыхается: — А вот это проблема. — Что, дорогая вещичка? Юнги ее хотел смыть в унитаз, — сипло усмехается Чонгук. — Ты даже не представляешь насколько, — сухо роняет Первородный и в мгновение ока исчезает из гостиной.

***

      Юнги наотрез отказался от осмотра спальни Первородного. Его, хочешь не хочешь, все равно в ней заточат, но это все не сейчас — потом. Теперь идет, не зная куда, красот, его окружающих, не замечает. Кислородом необходимым судорожно сжимающиеся легкие напитывает, безуспешно в себе пытаясь найти равновесие. Ни намека внутри на него, там — всепоглощающее отчаяние, ненависть разрывная и боль. Почему не пустота, которой так отчаянно желается? Легче бы много справиться было, будь он как отключивший эмоции вампир ко всему равнодушным, но нет, омега чертов метаморф, подстилкой и мешком с кровью ставший Хосоку, с чем невозможно смириться, но и противиться из-за страха за Чонгука не получается. Юнги, не раз подходив к самой грани, думал, что знает, что такое безысходность, и жестоко ошибся. Его прошлое в сравнении с появлением в его жизни истинного пустяк сущий. Омега то все переболел, пережил, Хосока — никогда не сможет. Уверен, что это всего лишь начало, а он уже едва на ногах стоит прямо, едва держится, чтобы позорно под апельсиновым деревом, сжавшись в комочек, не расплакаться. Между тем, он сыпать на головы первородной семьи проклятия не перестает, а еще на одного приставучего вампира, за ним по пятам следующего. Ёсан беспрекословно приказ своего хозяина выполняет, но, в отличие от Хосока, не угрожает, мягкими просьбами пытается на оборотня повлиять, зная, что тот хоть и пленник, но важнее него в этом доме нет никого. Обидит Юнги ненароком и не сносить ему тогда головы. Хосок ясно понять дал, что он не просто какой-то омега, он — его истинный, за которого без раздумий любого убьет. — Господин, вы наверняка устали, да и не поели толком ничего. Разве одной булочки вам достаточно? — предпринимает очередную попытку слуга отвести подопечного наверх. — Да отвяжись ты уже и не называй меня так. Просто Юнги, — отмахивается от него метаморф, раздраженно плюхаясь около пруда прямо на траву, чем его губы пождать заставляет. — У нас так не положено. Вы омега господина Чона, я не имею права фамильярничать с вами. — О`кей, ну раз я омега этого ублюдка, значит, у меня есть какие-никакие, но привилегии, а посему я запрещаю тебе называть меня как-то иначе, чем по имени. Такое тебя устроит? — смотрит зло Юнги на нервно топчущегося рядом Ёсана.       Ёсан, если бы мог, от озвученного побледнел, но из-за мертвого как уже двадцать лет сердца бледность и так его обычное состояние. Не знает, что на подобное ответить, потому как боится, что Хосоку это точно не понравится, однако и против Юнги пойти не решается, понимая, что он в чем-то прав. — Д-да, — сдавленно в итоге выдыхает слуга. — Прекрасно. Закрепим результат, — ожидающим взглядом пронизывает вампира Юнги, намекая произнести его имя вслух. — Юнги, — шепотом требуемое Кан выполняет, опасливо озираясь по сторонам, будто опасается, что его тут же за фамильярность к омеге Хосока накажут.       Омега с его поведения закатывает глаза, загораясь еще более яркой к Первородным злостью, что паренька настолько запугали. Не то чтобы он сочувствовал ему, но да, отголоски чего-то на это похожего в нем определенно есть, что помогает от насущного отвлечься, постепенно прийти в себя. — Да не трясись ты так, нет тут никого. Садись и расскажи о себе. Давно здесь работаешь? — похлопывает ладонью Юнги рядом с собой, зная, что вампир от него все равно не отвяжется, назойливой тенью за ним будет ходить, что ему, желающему остаться наедине с собой, не на руку, зато так он хоть сможет обстановку разведать. — Плюс-минус двадцать лет, — нерешительно опустившись на землю, робко звучит опасающийся быть застуканным за неподобающим поведением Ёсан, подгибая под себя колени. — И как? Разве тебе здесь нравится? — интересуется Мин, стягивая с ног носки с кедами, чтобы далее их беззастенчиво окунуть в кристально-чистую воду под шокированным взглядом Кана. Пестрые рыбки-кои к его маленьким ступням тут же плывут и скользкими мордами в них тычатся, вызывая щекотку. — Что? Бесплатный пилинг, между прочим, — с ошарашенного выражения на чужом лице усмехается, — Не жалуюсь. Платят достойно и крышу дают над головой, — выйдя из ступора, отвечает Ёсан. — Но я не потому на семью Первородных работаю. Одному из них я обязан жизнью. Господину Намджуну, если быть точным. — И что же он такого сделал? — подметив, что среднего Чона парень называет по имени, пускай и с раздражающей приставкой, недоумевает Юнги. — Обратил меня в вампира. — И это, по-твоему, жизнь? Чем тебе человеческая не устраивала? — сквозит оборотень скептицизмом. — Устраивала до поры, до времени, но знаете... знаешь... — исправляется поспешно Ёсан, — Рак легких моего мнения не спрашивал, а я хотел жить несмотря ни на что. Я был уже на последней стадии, кровью постоянно харкал, в ней же захлебывался, как и в боли. В тот день я возвращался с больницы, но до дома дойти так и не успел — очередной приступ накрыл меня прямо посреди улицы. Провидение ли это или, может, что-то другое, но мимо проезжал господин Намджун. Я все как будто это было вчера помню. Он, остановив машину около меня, вышел из нее и потом, присев передо мной на корточки, заглянул мне в глаза. Я, конечно, испугался, но все равно не осмелился шелохнуться, думая, что вот он, мой конец. Бежать от Первородного глупо, что не говори, однако он меня удивил. Вместо того, чтобы добить, спросил о моем диагнозе, ну и я честно ему ответил, что мне недолго осталось. И он... он предложил выход. А какой ты и сам уже понял. С тех пор я у них и работаю и ни о чем не жалею. Я сирота, терять было нечего. — Сколько тебе было лет... ну, когда это случилось? — задает дополнительный вопрос Юнги, пребывая в неоднозначности чувств после услышанного. Намджуна благороднейшим из благородных, человеком слова называют в Адаре, но Юнги, равно ненавидя всех без исключений вампиров, в оное никогда не верил. Однако Ёсан своим рассказом его крепко задуматься заставил о треклятой гребенке, под которую грести всех неразумно. Да и сидящий с ним рядом омега совсем не выглядит как безжалостный, не могущий себя контролировать кровосос. Он скорее просто обычным мечтавшим жить мальчишкой кажется. Он, если подумать, почти не отличается от Юнги. Тот же Минхо, вопреки неминуемому гневу Хосока помог Мину сбежать. Мин ему за это благодарен, и все же его и Ёсана примерами не обнадеживается. Они от этого быть убийцами не перестали, точно не Намджун, не мало оборотней истребивший. — Двадцать. — Это... мне жаль. Никто не заслуживает подобного, но я все-таки склонен думать, что оно того не стоит. Ты же, наверное, постоянный голод испытываешь? Как справляешься? — Юнги, я вампир, а не монстр, прекрасно себя контролирую, а иначе почему я на тебя не набрасываюсь? Ты как мечта пахнешь, да твоя кровь, я уверен, твоему запаху нисколько не уступает, но, как видишь, я спокоен. И не надо мне говорить, что это из-за того, что я омега. Это неважно, метаморф есть метаморф, он для любого из нас желанен, — снисходительно улыбается Ёсан. — Возвращаясь к твоему вопросу, мне для поддержания жизни хватает одного стакана крови в день, и нет, не из вены, а донорской. Чоны ее всем служащим в особняке предоставляют. — А теплой тебе совсем не хочется? — растерянно уточняет Юнги. — Хочется, конечно, — не спорит Кан. — Но я для себя решил, что лишние соблазны мне ни к чему, потом сложно остановиться, да и дорого это. Закон, принятый господином Намджуном, хоть и неисправно, но все же работает, запрещает вне специальных заведений пить кровь людей и оборотней, за исключением, когда они сами добровольно на это идут. — Исключение? Добровольно? — невесело усмехается Юнги, раздраженно в воде бултыхая ногой. — Я лично видел оставленные прихвостнями Хосока трупы. Что уж говорить о его сумасшедшем братце. На меня, в конце концов, посмотри, я здесь явно не по своей воле. А другие выжившие метаморфы? Как думаешь, где они сейчас? А я тебе скажу — в борделе или, как и ранее я, прячутся где придется, боясь собственной тени, — буквально выкрикивает последние слова, не справляясь с захлестнувшими его эмоциями. — Врагов это не касается. А тебе, Юнги, я правда сочувствую, но пожалуйста, не сопротивляйся, не иди против господина, а то худо будет. Как омега омеге тебе советую — подчинись, дай ему то, что он хочет, успокой его зверя, и, поверь мне, тебе им все в стократном размере будет возвращено. Он тебя все равно не отпустит, ведь ты его сердце оживил, о чем говорят, как о чуде, которому завидуют. Вы истинные, ваша связь нерушима, а с получением от него метки, ты и вовсе без него не сможешь, как и он без тебя. Уверяю тебя, господин Чон с твоих рук будет есть, на руках носить и боготворить. Но что самое важное — ты с ним в безопасности. Бежать и бояться больше не надо. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — глухо Мин выдыхает, кулаки до болит сжимая. Тщетно внутри себя погасить силится гнев, что сейчас его красивые черты до неузнаваемости искажает. — Твой хваленный господин шантажирует меня моим другом. Какой-то час назад он с помощью своего брата вынудил его себя собственными когтями исполосовать. И за что? За то, что я сказал, что его не боюсь! Он над нами обоими издевается. Для него я не более чем игрушка для постельных утех, мешок, блядь, с кровью! — Какого же ты неприглядного обо мне мнения, волчонок, — за спиной трясущегося от злости омеги голосом спокойным раздается заставляющее все его существо обмереть. — С чем спорить не буду, сам виноват.       Юнги оборачиваться не спешит, в пруд к рыбкам соскользнуть хочет, чтобы общества Хосока избежать. Мурашками неприятными покрывается, чувствуя, что еще немного и его сердце клетку грудную проломит, вместо него на дно водоема пойдет, оставляя хозяина на растерзание монстра. — Господин, — спохватывается Ёсан, сразу же подскакивая на ноги. — Оставь нас, — приказывает ему Хосок и, одернув пиджак, усаживается рядом с оборотнем. — Желаешь отужинать? — на контрасте весь сжавшись, язвит Юнги и, достав ступни из пруда, чуть в сторону от вампира отползает. — И снова этот дерзкий язычок. Рад, что ты пришел в себя. И нет, я желаю не отужинать, а перед тобой извиниться. Что бы ты там обо мне ни думал, но я умею признавать свои ошибки, однако вслух извинения редко озвучиваю. Никогда, если быть честным, но с тобой у меня по-другому не выходит, что вызывает закономерный вопрос: а стал бы я это, принимая тебя, как ты выразился, за мешок с кровью, делать?       Юнги, комкая низ толстовки в кулачках, молчит, губы поджимает упрямо, предпочитая словам игнорирование. Нисколько его произнесенное вампиром не трогает, зная, что тот не сейчас, но в будущем непременно ему на его место укажет. Сегодня, например, ночью. — Молчишь и обижаешься, — хмыкает Чон. — Ненавижу, — поправляет омега. — И это в том числе, — соглашается Хосок, не отказывая себе в удовольствии чужих белоснежных прядок коснуться, в них пальцами зарыться, притянуть их сопротивляющегося владельца к себе. — Пусти, — ожидаемо брыкается Юнги, и как всегда безрезультатно. Против нечеловеческой хватки у него оружия нет. Теперь спиной в анормально для вампира вздымающуюся под черной рубашкой грудь упирается, беспомощно голыми пятками по траве суча. Объятия Первородного, несмотря на слои одежды, обжигают, кожу нежную ранят незримо, заставляя ее расходиться по швам. Юнги, как она лопается, ощущает, думая, что в скором времени даже не от нее, от него самого ничего не останется. Сердце этим мыслям противится, сдаваться не собирается, продолжая где-то в ушах оглушающе громыхать, из-за чего у омеги начинает болеть голова. — Ответ на это ты знаешь, — сцепив на животе оборотня руки, зарывается в его машку Хосок. — Я действительно пришел извиниться. — Мне не нужны твои извинения. Они ничего для меня не значат и не поменяют, — отрезает Юнги, невидящим взглядом по водной глади блуждая. От горячего в затылок дыхания передергивается, но, не имея никаких сил, больше не вырывается. — Согласен, не значат, но только в том случае, если они действиями не подкрепляются, поэтому я не с пустыми руками, а с трубкой мира в лице твоего друга. У нас с Намджуном появились срочные дела, так что до утра особняк в вашем полном распоряжении, никто препятствовать вашему общению не будет. Тэхена я забираю тоже, но говорю сразу — сбежать не получится, территория под охраной, а Чонгук под внушением.       Юнги неверяще, что избежит ночи с Хосоком, к нему голову поворачивает, в глаз грани рубиновые вглядывается, привычно об них ранится, но своих не уводит. Выдержку свою и его испытывает, не говорит ничего, взамен улыбку, с обликом вампира не вяжущуюся, и на лице дыхание теплое получает. Хосок моментом пользуется, к устам, чуть приоткрытым, припадает мягко, на цепи удерживая поднявшегося внутри в предвкушении зверя, зная, что стоит только контроль ослабить над ним и одним поцелуем омега не отделается, в спальне вместо сада окажется, всеобъемлюще его им одержимость прочувствует, за что еще больше Первородного за это возненавидит.       Омега, задавливая отвращение, почти не сопротивляется, понимая, что альфу лучше не злить, чтобы увидеть Чонгука. Позволяет ему требуемое забирать, всего его, как пресловутую кровь испивать по капле, утешаясь мнимой, обещанной на ближайшие часы свободой. Не в эту ночь, так в последующую распятым на простынях будет лежать, вместе с наслаждением ощущая за это к себе и природе их порочной связи ненависть. Если от Хосока, он думал, убежит, то от с ним истинности — никогда, о чем метке на его шее напоминать вечность. Покалывает она, к поставившему ее тянется, к нему Юнги подталкивает, который отчаянно в землю пятками упирается, падает и когтями за что придется цепляется, обламывая их до мяса. Словно хоррор фильм в съемке замедленной смотрит, где монстр жертву в свою бездну тащит безжалостно, в ней ему обещая успокоение. Почему не смерть? «Ты любишь жизнь, Юнги», — в титрах белым по черному значится, приговор вынося, и Юнги надтреснуто улыбается. Истина неоспоримая. — Мне пора, не скучай, — отстраняется вампир от него, по нежной щеке костяшками пальцев проходится, оглаживает подбородок и поднимается на ноги.       Оборотень, отворачиваясь, фыркает и предельно честное выдает: — К тебе это слово неприменимо.       Хосок, глядя в чужую напряженную спину, смеется: — Упрямый волчонок, и это меня в тебе привлекает особенно, но советую с этим не переусердствовать, — хмыкает и уходит к ожидающему его Намджуну.       Юнги сразу же расслабляется, нетерпеливо, едва не подпрыгивая, ждет Первородных отъезда, а увидев открытие ворот перед дорогими автомобилями, срывается в особняк, где на пороге его в теплые объятья ловит Чонгук. — Прости меня, — шепчет омега, уткнувшись носом в его крепкую грудь. — Ты не виноват. Не кори себя попусту, да и вообще никогда. Я ведь живой, даже целый. Смотри, на мне ни пореза, — отняв от себя друга, показывает ему Чон свои руки. — Пусть все и зажило, но в тот момент ты чувствовал боль. И не говори, что не из-за меня. Это я, а не ты не сдержался и разозлил Хосока, — хмурится Мин, все равно продолжая видеть на коже Чонгука ужасающие раны, которых там нет, но были, внутрь впитались страшными воспоминаниями. — Любой бы не сдержался, не в нашем положении, — уверяет его Чонгук и, утягивая Юнги к дивану, решает перейти к волнующей его теме: — Он что-то тебе сделал? Я видел вас у пруда. — Нет, ну кроме... поцеловал, — нехотя отвечает омега, стыдясь произошедшего. — Он извинился передо мной и сказал, что я могу провести время с тобой, пока его нет. — Извинился? — скептически вздергивает брови альфа. — Сам удивлен, но это не важно. Важно, что он уехал и никуда нас не запер, а значит, мы можем спокойно осмотреть территорию. — Можем-то можем, но внушение его братца не позволит мне выйти за ее пределы, плюс здесь повсюду охрана натыкана. В общем, как бы я ни старался, ослушаться Тэхена я не могу. Паршивое чувство, все равно что на цепь посажен, — устало зарывается пятерней в свои волосы Чонгук, надломленным взглядом уставившись в картину морского пейзажа. — Вы с ним... — робко начинает Юнги, опасаясь, что Тэхен последовал примеру Хосока и принудил его к близости. — Нет, но это пока. Тэхен ясно дал мне понять, что теперь я его личная шлюха. Но тебе не стоит переживать по этому поводу, я все-таки альфа. Трахать буду я, а не меня, — с горькой на устах иронией произносит Чонгук и, заметив, как помрачнел при его словах Юнги, понимает, как они для него прозвучали. — Извини, я не так выразился... — Не надо. Все так, как ты и сказал. Только в моем случае будут трахать как раз-таки меня, но самое что печальное, мне это будет нравиться. Уже понравилось, за что гореть мне в Аду. Я уже в нем, Чонгук. Ничего не могу со свой природой поделать, и от этого, от самого себя противно становится, а это... — на оставленную Хосоком метку Юнги показывает, — К нему тянется, а если сопротивляюсь, невыносимую боль доставляет, как будто бы мне ее мало. Скажи, как мне с этим бороться? Как не сломаться? Ты говорил, что выход есть всегда, но я не вижу его. Я вижу пропасть, к которой неумолимо приближаюсь, а из нее точно выхода нет. Я не хочу умирать при жизни, но все равно умираю, — на друга поднимает фиалковые глаза, но в них не цветы — та самая пропасть, переполненная отчаянием, невыразимыми муками, неизбежность только что сказанного. — Я не знаю, Юнги, — безжизненно отвечает Чонгук, испытывая за Юнги боль. Опять она, оба, кажется, отныне лишь из нее состоят. — Но пожалуйста, пообещай мне одно. Не сдаваться, крошка. И если так судьба сложится, беги не оглядываясь, со мной или без меня ты должен бежать. — Разве от себя убежишь? И в смысле без тебя?! Даже произносить при мне такое не смей. Не смей, слышишь? — за чужие плечи омега хватается, их ощутимо встряхивает. — Ради тебя я на многое готов пойти, буду подчиняться Хосоку, но нашу с тобой дружбу никогда не предам. Никогда, понял?! — Мой упрямый, жертвенный кот. Вот что с тобой делать? — обнимает его Чонгук, чувствуя, как тот весь дрожит. Хрупкость и ранимость равны его внутренней силе и храбрости, и альфа уверен, что оное ему когда-нибудь выйдет боком. Как ни убеждай Юнги — он его не оставит, будет за названного брата сражаться, пренебрегая собой. — Продолжать в меня верить. Свою веру я уже потерял, без твоей мне не справиться. — Обещаю, — целует друга в прохладный лоб Чон. — Я тут подумал, что как-то же можно, наверное, противостоять внушению, — немного прейдя в себя после выплеснутых эмоций, отстраняется от него Юнги. — Мой дар тому подтверждение. Да, я не могу им с тобой поделиться, но может быть с помощью ведьмаков? Это же они наделили оборотней магическим геномом. До создания вампиров таких, как мы волков не существовало, но для чего-то же нас вывели? — Ага, чтобы ублажать вампиров, — иронизирует Чонгук. Эта тема ему неприятна. — А даром нас тогда зачем наделили? Если подумать, мы только благодаря этому окончательно не выродились. В легендах, которые мне рассказывал мой дядя, говорится, что раньше метаморфы бок о бок сражались с обычными оборотнями против вампиров, чему их анормальные способности очень помогали. — Но потом узнали, что они наделяют кровососов дополнительной силой, и начали их убивать, — Чон подытоживает. — Твои слова имеют смысл, но где нам найти ведьмака? Те немногие, кто не скрывается, работают на Первородных.       Юнги задумывается и после недолгого молчания выдает: — Сокджин наверняка знает, пересечься бы только с ним как-то. — Это вряд ли. Намджун с помощью внушения все из меня вытряс. И что-то мне показывает, их отъезд с этим напрямую связан. Он был заметно встревожен, узнав, что мы отдали Сокджину кольцо Хосока. Видимо, это не простое украшение. В общем, Ким сейчас все равно что смертник. Первородные его не пощадят, и естественно выпытают из него всю возможную информацию. — Но... но у него же маленький сын, — вспомнив рассказ Сокджина, поднимает Юнги на Чонгука потерянный взгляд с привкусом вины от понимания, что не пойди они к нему и этого бы не случилось. — Сначала Намджун меня просто спрашивал, без принуждения. Взывал, как он сказал, к моей благоразумности. Я молчал, хотя и знал, что это бесполезно. Сокджина, несмотря на то, что он мне никто, я подставлять не хотел, — поясняет альфа удрученным голосом. — Ты не виноват, — успокаивает его Юнги, словно поменявшись с ним местами. — Ты был бессилен, да что там, даже я со своей устойчивостью к гипнозу не смог бы ему противостоять. Намджун не Хосок, но и он, я уверен, насилия не гнушается. — От этого мне не легче. Лучше терпеть побои, чем подчиняться. К боли я привычен давно, но не к безоговорочной покорности. Но знаешь, твои слова и меня навели на некоторые мысли. Когда Тэхен впервые применял ко мне внушение я держался четыре минуты, о чем он мне сам и сказал. Против Намджуна я выстоял чуть меньше. Понять бы только, как это работает, и выработать иммунитет, — поднявшись с дивана, рассуждает Чон, расхаживая по гостиной, вспоминая свои ощущения в тот момент. — Узнаю моего Гуки, — улыбкой искренней друга омега одаривает, с гордостью на него смотря.       Чонгуку она тепло и надежду, было угасшую, приносит, осунувшееся лицо Юнги как по волшебству преображает. Чонгук всегда ее в его исполнении любил, успел по ней заскучать. — Ты поел? — внезапно он от темы уходит, задавая обыденный вопрос, будто они не в особняке Первородных находятся, а в своей обшарпанной, но уютной квартирке, где делили одну кровать на двоих. — Пытался, но ничего в горло не лезло. Кофе попил, съел булочку, — пожимает плечами Юнги. Неизменная забота старшего приятна, воспоминания добрые наверх поднимает, возвращает лучик надежды, что еще не все потеряно, они отсюда выберутся. — Пойдем пытаться еще. Тебе нужны силы, кровь вампиров не лучшая подпитка для организма. Тем более, Хосок явно голодным вернется, а ты и так еле на ногах держишься, — наставительно звучит Чонгук, насильно стаскивая Юнги с насиженного места. — Ну, упаду в обморок, может, хоть так поумерю его желание собой завтракать, — шутит омега, послушно плетясь за Чоном. — Сомневаюсь, — войдя на кухню, кривит губы в невеселой усмешке Чонгук, усаживая Юнги за стол. — И правильно делаешь, — проходит следом за ними из ниоткуда вдруг взявшийся Ёсан. Юнги надеется, что он их не подслушивал. Надо быть осторожнее с обсуждением планов на побег. — Значит, как ко мне по имени обращаться, так ты весь трясешься, а как к Чонгуку, так сразу на ты? — язвит Мин, крайне недовольный, что их с другом уединение прервали. — Насчет него никаких распоряжений не было, господин. Он, в отличие от вас, обычный пленник, — не теряется Кан с ответом, заправляя за ухо упавшую на лицо темную прядку. — Что на ужин желаете? У нас прекрасный повар, но если сильно проголодались, можно разогреть то, что осталось с обеда, также могу заказать доставку. — Опять господин? Тебя там что ли зомбируют? Я думал мы договорились, но если нет, я желаю на ужин твои улепетывающие отсюда пятки.       Чонгук хохочет несдержанно. Скучал по дерзкому язычку Юнги, и вот он вновь в деле. Не хуже плети по вторженцу наглому хлещет, заставляя его алые глаза смешно округлиться. То ли еще будет, его крошка умеет ставить на место. — Теперь я, кажется, понимаю, что в тебе нашел господин Хосок, помимо истинности, — быстро берет себя в руки Ёсан, лучась неприкрытым сарказмом, и, подойдя к холодильнику, непринужденно достает с полок овощное рагу и нетронутую курицу.       Юнги, скривившись с его комментария, нервно по столешнице барабанит пальцами, ощутимую неприязнь в сторону вампира источает, а тому все как с гуся вода. Ужин как ни в чем не бывало разогревает, отчего-то уверовав, что омега на него Хосоку жаловаться не станет, а вот Чонгука почему-то упорно избегает, по дуге его огибает, что того забавляет. — Боишься что ли? — интересуется Чон у Кана. — Ага. За тебя. — Ого, а ты ничего не перепутал, малыш? Мне твою шею ничего прокусить не мешает, а яд оборотней, как ты знаешь, таких вампиренышей, как ты, убивает. Медленно и мучительно, кстати. — Не угрожай мне, волк, ты не в том положении. И приглуши свой феромон, — с грохотом ставит тарелки омега на стол под недоумевающим взглядом Юнги. А не брат-близнец ли Ёсана перед ним, а иначе понять происходящее сложно, во что он пока благоразумно не вмешивается, ожидая развязки.       Чонгук цокает, намеренно обратно противоположное делая: — Какой уж тут порядок в Адаре, если его правители даже своих слуг как следует не выдрессировали. — Не смей оскорблять господина Намджуна! Он все возможное и невозможное для благополучия города делает! — уязвленный его замечанием, срывается на крик Ёсан, спеша пережать пальцами нос, тем спасаясь от с ума сводящего аромата метаморфа. — Вообще-то, я имел ввиду всех Первородных, не кого-то одного конкретного. А не влюблен ли ты в него? — откровенно насмехается оборотень над вампиром. — Чего глаза прячешь? Хотя тут и так все понятно, в связи с чем я тебе могу только посочувствовать. Насколько я знаю, у Намджуна уже есть омега. — Замолчи! — взвизгивает Кан. — Ёсан, иди-ка погуляй, мы тут сами справимся. Спасибо, — пожалев Ёсана, все-таки встревает Юнги, неодобрительно глядя на друга. Его грубое поведение, пускай и по отношению к вампиру, ему не понравилось. — И что это было? — дождавшись побега расстроенного омеги — по-другому оное не назвать, спрашивает у Чонгука. — Он первый начал, — садясь напротив, отвечает альфа. — Тебе пять лет, что ли? Зачем ты так с ним? Он ничего ни тебе, ни мне плохого не сделал, а его симпатия к Намджуну ничто иное как ему благодарность за спасение жизни. И чтобы ты знал, Ёсан не пьет теплую кровь, предпочитает ей донорскую. — Его сущности это не отменяет, но да, я сорвался. Прости, — бурчит Чон и раздраженно вгрызается клыками в куриную ножку, осознавая справедливость упрека Мина. Он не должен был вымещать свою ненависть на невинном мальчишке. — Жуй давай, потом пойдем нашу тюрьму осматривать, — прожевавшись, подгоняет незаинтересованно копающегося вилкой в тарелке омегу. — Не хочу, — положив приборы на стол, отодвигает от себя блюдо Юнги. — В противном случае я пойду один, а в еще более противном буду кормить тебя с ложечки, — в ответ безапелляционное. — Злыдень какой. — Который о тебе волнуется. Это не шутки, Юнги, тебе необходимо нормально питаться. — Угу, как овца на убой, — ворчит омега. — И снова эти упаднические настроения, но знаешь, я кажется, знаю, как тебя развеселить. Как насчет побегать немного в образе? Сад большой, деревьев много, чем не лес? Пора выпустить волков из клетки, крошка. — Звучит хорошо. — А в действительности будет еще лучше.