Inevitability

      Тэхен, глядя на дурачащихся посреди отдела с самой обычной, не имеющей принадлежности к какому–либо бренду одеждой Юнги и Чонгука, не понимает, как позволил им себя на авантюру подобную даже не уговорить — перед фактом поставить, что они едут в супермаркет, считаемый им захолустьем последним, куда добровольно никогда бы не согласился поехать. Но вот он здесь, смеется с двух надевающих друг на друга шапки с кошачьими ушами парней, нахлобученной на него Мином кепке с красными рожками не противится и шутит, что теперь ему разве что вил не хватает для полноты образа. — Сейчас все будет, — заверяет на это Юнги его и за высокими стеллажами скрывается, оставляя их с альфой наедине, отчего на него ощущение неправильности происходящего тяжелыми волнами сразу же опускается, в противоречиях как в ненавистном ему море топит, с лица улыбку стирает.       Для Тэхена все, что не пустота, неправильно, давно позабыто, не должно вызывать никаких эмоций и чувств, которые лично под влиянием не умещающейся в нем боли с остатками себя прежнего похоронил, но они сравни пробивающимся, как бы их не искореняли, сорнякам все равно землю, толстым слоем пепла присыпанную, прорезают. После беспросветной темени его устоявшегося бытия слепят, тело хладное теплотой обжигают, селят внутри страх возвращения к истокам, где не справлялся, чувствовал на окропленных кровью губах соль непрекращающихся слез, видел в зеркале ввергающее его в ужас чудовище, был тянущим за собой братьев на дно слабаком. Повторись все, Тэхен уверен, на этот раз Хосоку его от стремления навсегда сгинуть в морской пучине не удержать, ведь телесная боль с той, что ему, проснись в нем человечность, уготована, не конкурирует, подчистую проигрывает, оттого для него предпочтительнее. Ее он как спасение примет, а ту, вопреки его отречению от эмоций в мертвом сердце продолжающую отголосками отдаваться, просто не выдержит. Никогда не выдерживал.       Чонгук, словно, о чем он думает, знает, не дает, подойдя к нему, туда, откуда его на пару с Юнги тянет упорно, сбежать: — Подобрал что–нибудь? — спрашивает, кивая на плечики с куртками в его руках. — А тут есть из чего? — Тэхен мастерски маски меняет, не позволяет, и так за сегодня недопустимо перед двумя метаморфами израненной душой обнажившийся, себя в момент уязвимый поймать. — Мне показалось, тебе здесь понравилось, — хмыкает альфа на его попытку в язвительность, которой, познакомившись с другой его стороной, чувствуя его неосознанную мягкость в общении с Юнги, не верит. И пускай это знакомство произошло через выстроенные омегой стены, оно уже многое изменило, окончательно убеждая Чонгука, что прежний Тэхен все еще жив, а значит, жива и надежда на его возвращение. Только зачем она ему, почему в принципе надеется на подобное, когда не видит себя в будущем рядом с ним, Первородным вампиром, чье лишь одно существование его свободе противно?       «Время, проведенное с вами, понравилось», — тем же временем на устах омеги лежит, так и просится быть озвученным вслух, но он желанию инородному выхода не дает, отвечает нейтрально: — Довольно занятный опыт, не спорю. Благодаря ему я понял, что ваши условия жизни были еще ужаснее, чем я изначально предполагал. — Я бы не назвал их ужасными. Все необходимое у нас имелось, остро мы ни в чем не нуждались. Да и не в условиях же дело, можно и живя в роскоши себя комфортно не чувствовать. Дело в окружении, Тэхен, — неожиданно для себя и непривычно для омеги мягко произносит Чонгук. — Все мое воплощалось в одном человеке — Юнги. С ним все плохое не таким уж и плохим становилось, с ним наша обветшалая квартира казалась самым уютным местом на свете. Местом, где, я всегда знал, меня ждут, где я не только телом, но и душой отдохну, смогу своими тревогами или радостью поделиться, получить заботу, поддержку и, конечно же… — вспоминая, как друг его за полученные в поединках ссадины и ушибы отчитывал, смешок издает, — дружеский подзатыльник. — И все эти подзатыльники были заслуженными, потому что кто–то возвращался ко мне похожим на отбивную, а потом, когда я обрабатывал его синяки, ныл, чтобы я перестал его пытать, — доносится позади ворчание вновь присоединившегося к ним Юнги, держащего в руках садовые вилы. — Да когда я ныл–то? — возмущается альфа, оборачиваясь на Мина. — Постоянно, — фыркает омега, провоцируя его на спор.       Тэхен, крепко задумавшись над словами Чонгука, их несерьезных разборок не слышит, вместо этого в квартиру абстрактную с сидящими в ней на кровати метаморфами переносится, первый из которых ко второму доверчиво головой на колени ложится, ему, его ласково поглаживающему по волосам, что–то рассказывает. У Тэхена так же с братьями было когда–то и будет, лишь попроси, но Тэхен, страшась все того же возвращения к прошлому, не попросит, выберет остаться в своей пустоте. — Уже поздно, — развеяв в глазах непрошенные, доставляющие боль видения, прерывает он оборотней. — Юнги, помоги мне выбрать из этих трех, — показывает омеге вешалки с куртками. — У меня плохой вкус, ты сам так сказал, — суетливо выпутавшись из рук щекочущего его альфы, предпринимает Юнги попытку избежать участия в касающемся Хосока вопросе. — Ты говорил что–то о том, что Хо понравится любая вещь, если она будет в подарок от меня. Но, как мне кажется, еще больше ему понравится, если в этом поучаствует его омега. Так что вперед, — растягивает губы в ухмылке вампир, забавляясь с насупившегося его требованию парня.       Юнги, помня о вспыльчивости Тэхена, его терпение не испытывает, послушно, прихватив упавшие в процессе шутливой борьбы с Чонгуком вилы, к нему движется, однако на куртки не смотрит — не глядя пальцем в одну из них тычет: — Эта. — Крошечка, не вынуждай прибегать меня к крайним мерам. Выбирай вдумчиво, — обманчиво ласково звучит Первородный, отчего в Чонгуке, было забывшем о доминирующем с утратой эмоций в расколотой личности Тэхена демоне, злость, разъедающая внутренности, вспыхивает. — Зачем ты его мучаешь? Все пытаешься убедить нас в том, что ты монстр? — рыкает он, смотря в искрящиеся весельем карминовые глаза, в которых оно со следующими его словами сменяется непроглядной тьмой, — Или, может быть, себя? — А мне разве есть в этом нужда? — улыбается Тэхен, оголяя клыки в безумном оскале, — Но если ты так просишь… — Стоп, — решительно встает между ними Юнги, — Гук, все в порядке, никто никого не мучает, я выберу. И да, это тебе, Тэ, — выхватив из рук опешившего вампира вешалки, всовывает в них вилы, затем к выбору куртки действительно серьезно подходит, начиная их под недовольным взглядом альфы перебирать: — Так, эта точно нет, карманов слишком много, аляписто смотрится, — возвращает забракованный вариант обратно на рейл, — Эта по фасону неплоха, но коричневый цвет мне не нравится. А вот эта, думаю, то, что надо. Черная классика всегда в моде, ко всему подойдет, — останавливается на той, которую сам бы не отказался носить, для большего эффекта надевая ее на себя, — Ну как? — Мне вот интересно, когда ты успел перенять у Джуна его приемчики? Вы, вроде как, еще не успели настолько тесно пообщаться, — цокает Первородный, рассматривая оказавшийся в руке инструмент. — А вообще да, ты прав, черная классика никогда не устаревает, — оценив вид омеги, приподнимает уголки губ в одобрительной улыбке и, закинув на плечо вилы, идет в сторону кассы, напевая себе что–то поднос.       Кепка с рожками так и остается неснятой, Юнги, поправив на голове шапку с кошачьими ушами, облегченно выдыхает, Чонгук, усмехнувшись, говорит: — Ты просто нечто, котенок. — Заткнись.

***

      Юнги, сосредоточив все внимание на Тэхене, даже довольно приятно и весело за исключением пары моментов в его обществе проводя время, не задумывался, что их вылазка в город, показавшаяся ему по–настоящему дружеской, рано или поздно к концу подойдет, что после он будет неминуемо возвращен обратно в ставший для него клеткой особняк Первородных, где вновь со своей неотвратимостью в лице Хосока столкнется, с ним в неравную борьбу вступит. Осознание этого приходит с оставшимся позади Адаром, размытым за окном автомобиля из-за стекающих по нему капель дождя очертанием леса, черной лентой пустынной дороги. Купленный ему в уличном ларьке скривившимся его и Чонгука выбору ужина Тэхеном хот–дог больше не кажется таким вкусным, в горло, несмотря на голод, не лезет, голоса сидящих на передних сидениях мустанга и опять друг с другом препирающихся парней разума не достигают, зато достигает другое, благодаря метке проклятой как биение собственного сердца ощутимое, ранее им игнорируемое. Эмоции Хосока, у которого сейчас их целое отдающее каким–то нездоровым азартом буйство. Юнги не может понять радость тот испытывает или же ярость, первое со вторым словно слито воедино, оттого предстает перед ним, никогда подобного набора разом не испытывающего, его пугающим безумием. Для него и без того каждое с истинным столкновение жестокое испытание, а тут с находящимся в таком состоянии... Юнги не готов, уже подспудно боится, надеясь на скорый штиль, пускай на обманчивое, но спокойствие в Хосоке. — И опять эта вселенская скорбь. Выдохни. Судя по тому, что нас не встречает гневный взгляд моего обожаемого братца, его в особняке нет, — повернувшись к окаменевшему чертами лица метаморфу, хмыкает Тэхен, когда Чонгук, преодолев автоматически открывшиеся ворота гаража, паркует мустанг. — Что не может не радовать, — мрачно резюмирует альфа, заглушая мотор. — Чем дольше он находится вдали от Юнги, тем сильнее будет его к нему голод. Во всех смыслах. Так что я бы на твоем месте не спешил разбрасываться подобными заключениями, — с на устах милой улыбкой произносит вампир, — Держу пари, Хо после нашей с крошечкой увлекательной ночи в подвале проявил благородство, оставшись довольствовать всего парой глотков его крови.       Сжавший в тонкую полоску губы Юнги своим молчанием невольно верность догадки его подтверждает, по поводу чего не испытывает ничего, все его, выходящего из салона, мысли замыкаются на больно резанувшем слух слове, накладывающем на него омерзительное клеймо источника утоления чужих желаний. Во всех смыслах, Тэхен прав. Жесточайшая шутка судьбы тому, кто всего лишь просто мечтал жить, предопределить такое предназначение. Юнги считал себя волком, а на деле оказался трепыхающейся на нитях истинности с чудовищем куклой, которая, как бы ни сопротивлялась, уже ей поддалась, раз бутону на фарфоровой коже раскрыться позволила. Отмотать бы вспять время, спасение в чем угодно, а не в объятиях успокаивающего его в ту злосчастную ночь Хосока искать. Но даст ли оное что–то ему? Он бы хотел сказать уверенно «да», и не может. Потому что даже сейчас понимает, что тогда без него бы не справился, из бесконечных кошмаров, навеянных произошедшим в клубе, не возвратился. — Ранее я сказал, что больше не хочу считать тебя монстром, и это действительно было так, ведь согласился с Юнги, что ты им становиться не выбирал. Тогда точно нет, но выбираешь теперь, отвечая на его к тебе доброту, в твое светлое веру, искреннее предложение дружбы ножом в его раны. Глухота к собственному сердцу — вот что чудовищем тебя делает. Не сущность вампира, — бросает Чонгук и, торопясь догнать неприкаянно бредущего к особняку друга, из автомобиля выходит. — Было, — глухо за ним Тэхен с болезненным осознанием прошедшего времени, глядя ему вслед, повторяет. Чувствуя что–то на щеке холодящее, к ней рукой прикасается, подцепляет пальцем кристальную каплю и, посмотрев на нее, в тусклом, проникающем из сада в гараж свете фонарей мерцающую, признает в ней слезу. — Ты тоже чудовище, Чонгук, вызвал у меня то, чего не было сто с лишним лет.       Чонгук, перехватывая Юнги посреди сада, об оставленном в машине Первородном не думает, разворачивает друга к себе, с беспокойством заглядывает в его пугающе пустые глаза, чьи фиалки из–за повисших на пушистых ресницах кристаллов постепенно утихающего дождя насмерть замершими, без солнца окончательно увядшими кажутся. — Все нормально, Гук–а, я просто устал, — предубеждает тот его ненужные ему сейчас слова поддержки и старой песни об ошибочности его веры в человечность Тэхена. — Сколько мы знакомы твой ответ, когда тебе плохо, не меняется, — не упрекает — констатирует Чон, мягко его плечи через все еще накинутую на них куртку, предназначенную для Хосока, сжимая, — Не слушай Тэхена, он… — Боится, что его эмоции начинают приобретать цвета, вернее того, что за этим может последовать, — перебивает альфу омега, сморгнув с лепестков своих омутов изморозь, — Сейчас он как загнанный в угол зверь, оттого неосознанно или осознанно — неважно, нас, по его мнению, это все спровоцировавших, кусает, так защищается. Я не злюсь на него, отчасти его страх понимаю, ведь и в моих эмоциях новый цвет появился, а иначе бы этого… — ворот футболки оттягивает, — не было. Поэтому здесь я могу злиться лишь на себя. — Ты всегда всю вину себе забираешь. Даже его, даже когда не виноват, — мазнув печальным взглядом по претящему обоим бутону на его шее, устало выдыхает Чонгук, — Прекрати, или когда–нибудь, каким бы ты ни был сильным, она тебя задавит. А я, как я уже как–то упоминал, тащить тебя на себе не собираюсь, но сегодня, так уж и быть, сделаю исключение, — чуть нагнувшись, резко Юнги подхватывает под коленками и закидывает себе на плечо, решая пойти сегодня самым действенным путем — отвлечь его от негативных мыслей, заслонив собой и своим оптимизмом неисчерпаемым. — Эй, что ты делаешь? — болтаясь вниз головой, смеется омега. — Отпусти, — поколачивает по маячащим перед глазами ягодицам альфы. — Это ты что делаешь? Опять себя накручиваешь, а еще на мою святая святых покусился, — намекает Чонгук на место, куда приходятся удары Юнги. Далее уже к принадлежащему тому ладонью прикладывается, срывая с чужих губ возмущенный писк. — А ты на мою. — Получается, квиты, — весело хмыкает Чон, неся беспомощно дрыгающего ногами друга в направлении особняка, однако до него, едва на землю не сваленный внезапно вспыхнувшей в каждой клеточке его тела болью, не доходит и, отпустив Юнги, тяжело заваливается на ближайший ствол апельсинового дерева, продолжая чувствовать, как все его существо на куски ужасающая расплата за нарушенный приказ раздирает. — Что с тобой? — неладное сразу же заподозрив, спрашивает омега, вглядываясь в его утерявшее смуглость лицо. На нем, до неузнаваемости исказившемся, неподдельную муку изобличает, отчего паникует, однако помочь как, ее возникновения причины не понимая, не знает. — Пять метров, — до вязкой темноты зажмурив глаза, с заметным усилием Чонгук выдыхает.       Что альфа имеет в виду, Юнги без пояснений дополнительных разбирает и, поднырнув под его руку с намеком на себя опереться, пробует сделать шаг к оставленному позади гаражу, чего по итогу не требуется — Тэхен, когда он в нужную сторону разворачивается, уже стоит перед ним, усмиряя боль Чонгука своим рядом присутствием. — Но наказание тебя настигло лишь на двенадцатом. Вы две аномалии. Один в принципе не поддается внушению, второй способен ему сопротивляться, вдобавок, как сейчас выяснилось, преуспел в изменении его условий, — бесцветно резюмирует Первородный, нечитаемо смотря на замерших метаморфов, — В чем заключается твоя способность, Чонгук? — без какой–либо насмешки интересуется, неожиданно осознав, что ни братья, ни сам он так и не удосужились это выяснить.       Чонгук молчит, не собираясь выдавать добровольно свой козырь, пускай, считает, сомнительный, мороку лишнюю избирательностью срабатывания доставляющий. Этот дар в случае с Тэхеном себя абсолютно не проявляет, будто в опаснейшем из вампиров вовсе никакой угрозы не видит. — Очевидно, в упрямстве или в выведении меня из себя, что, как по мне, одно и то же, — подводит омега итог. — Впрочем, как бы там ни было, советую не испытывать понапрасну на прочность свою голову. Думаю, крошечка расстроится, если ты превратишься в ничего не соображающий овощ. А теперь идем. Юнги весь вымок, не хватало еще, чтобы он заболел, — говорит и мимо оборотней проходит, направляясь к особняку. — Ты как? — взяв вновь стоящего самостоятельно альфу за руку, тихий вопрос Юнги задает, краем глаза отслеживая расстояние между ним и неспешно удаляющимся вампиром, на моросящий дождь внимания не обращает. — Нормально, за исключением моего навящего желания перегрызть ему глотку, — криво улыбается Чонгук, не сопротивляясь потянувшей его к дому ладони. — Можешь попытаться, я не буду сопротивляться, — не оборачиваясь, равнодушно бросает Тэхен. — Шутишь, значит, и впрямь нормально. И не ведись на его провокации. Он так защищается, помнишь? — проигнорировав выпад вампира, произносит Мин, вслушиваясь в постепенно приобретающее былую размеренность дыхание альфы, тем успокаивается. Не до конца, еще ярко видя перед глазами его агонию, опасаясь ее повторения, ведь Чонгук действительно упрям, неоправданно часто рискует, чему лишний стимул —замаячившая на горизонте возможность выработать к внушению Первородных иммунитет. Юнги, несмотря на его наличие, прекрасно благодаря Хосоку, с ним истинности знает, какого это, когда волю ломают, низводя ее до оседающей в легких пыли, оттого как никто иной Чонгука понимает. — А я разве шучу? — издает Чон саркастичный смешок.       Юнги, покачав головой, никак это не комментирует и, поторопившись Тэхена нагнать, сталкивается с картиной на пороге гостиной замершего его, что в недоумение вводит. Вампир весь напряженный стоит, немигающе в одну точку смотрит, оказавшуюся, омега, выглянув из–за его плеча, видит, сидящим рядом с Ёсаном на ковре Луханем, который, отвлекшись от складывания пазла приходом незнакомых ему людей, глазками–пуговками на самого из них, по его мнению, выделяющегося, хлопает. Ёсан же, врасплох появлением Первородного пойманный, откровенно напуганным выглядит, интуитивно мальчика к себе прижимает, реакции на него своего господина боится, не зная чего ожидать. — Почему ребенок до сих пор не в кровати? — вопрос Тэхен задает, все так же с места не двигаясь, продолжая взглядом остекленевшим по лицу Луханя блуждать, словно и сам чего–то страшится, будто сделай он шаг и заложенная здесь кем–то мина его на куски разорвет. — Простите, господин. Я не смог уговорить его лечь спать, а применять к нему… — что именно при ребенке нервно заламывающий пальцы Ёсан опускает, — я не решился. Он же совсем маленький. И ваш брат… он попросил меня с этим не злоупотреблять. — Тэ… — обойдя вампира, его окликает Юнги в надежде гнев возможный предотвратить, взять весь удар на себя. Этот удар, пришедшись по нему, защищенному с Хосоком проклятой истинностью, к смерти его, как Ёсана, не приведет. И того не привел бы, как оказалось, потому что Тэхен остается спокойным, пускай и относительно, что по его едва уловимо дрожащим рукам стоящий него позади Чонгук подмечает, однако не вмешивается, отчего–то уверенный, что оное не с бодрствованием малыша связано, а с ним... самим? — Правильно, что не решился, — не обратив на Мина внимания, отвечает Кану омега, — Но, к твоему сведению, существуют и обычные человеческие способы вызвать у ребенка сонливость. Например, стакан теплого молока перед сном, сказка или колыбельная, можно все вместе. Лично на мне это все прекрасно срабатывало, — хмыкает, улыбнувшись печально при воспоминаниях о методах старшего брата, раньше только так его в постель и укладывающего.       На гостиную тишина звенящая опускается, но недолгая. Лухань, уловив из сказанного вампиром для себя самое важное, напоминающее об отце, по которому, несмотря на постоянное рядом присутствие соглашающегося поучаствовать в любой им задуманной игре Ёсана, очень скучает, из чужих рук выпутывается и, неловко с ковра встав, загоревшиеся глаза на Тэхена поднимает. — Я люблю сказки. Отец много их знает. А ты знаешь? Ласскажешь? — с надеждой он его спрашивает, шагая к нему.       В Тэхене все обмирает, он, позабыв все слова, назад отступает, пока спиной на позабавленного его поведением Чонгука не наталкивается. Ёсан, в шоке от увиденного находясь, ребенку не препятствует, а тот с каждым шагом своих маленьких ножек к омеге все приближается, его молчания не понимает и расстраивается. — Оказывается, против Первородных оружие все–таки есть, — Чонгук ухмыляется, придержав Тэхена за талию, — Неужели этот малыш настолько тебя напугал? — Напугал? — хмуря тонкие бровки, Лухань переспрашивает, — Я такой стлашный? — вконец огорчается, отчего останавливается, не дойдя до напряженного вампира какой–то метр. — Конечно, нет. Он просто никогда раньше не видел такого красивого омегу, как ты, вот и растерялся, — спешит успокоить его Юнги, тепло ему улыбаясь. — Но он же класивее меня, — искренне мальчик недоумевает. — Вы оба красивые, а красивые омеги должны держаться вместе, — говорит метаморф и, что–то про себя решив, добавляет: — И он тоже так думает, поэтому с удовольствие расскажет тебе сказку. — Что?! — смешно округлив глаза, как на безумца Тэхен смотрит, — Ты с ума сошел? Забыл, что я…       Не умеющее контролировать свою жажду крови чудовище, — язык обжигает, заставляя его прикусить, обезоружено в голубо–небесные омуты Луханя, почему–то выделившего среди всех его, самое опасное существо в этой комнате, заглянуть и понять, что не может детское сердце ранить. Никогда не мог. Даже с момента похороненных глубоко внутри эмоций, во что не верил, да и сейчас смутно, оттого подсознательно от всех детей держался на расстоянии. Такого, как коснуться своей тьмой чистейшее создание мира греха он больше всего на свете страшится, его ему, все еще отчетливо помнящему день становления вампиром с последующим затем уничтожением целого поселения оборотней, невзирая на отключенную человечность, не потянуть. — Я не уверен, что из меня хороший рассказчик. Обычно это мне сказки рассказывали, но я попробую, — мысленно досчитав до десяти, возвращает Тэхен себе былую непринужденность, очаровательно улыбаясь ребенку. — Плавда? — Лухань буквально весь светится, на омегу восторженно глядя. — Правда, — ткнув хмыкнувшего Чонгука локтем под ребра, навстречу маленькому Киму идет Чон, по–прежнему в своем решении неуверенный, мысленно довольно наблюдающего за происходящим Юнги проклинающий, его же непонимающий. Зачем метаморф туда, куда хода нет, продолжает упорно ломиться? Почему на него, вновь на его точки болезненные надавившего, обиды не держит? Отчего доверить ему, смерть несущему, не боится ребенка, когда как сам Тэхен, не раздумывая себе бы шею свернул, лишь бы только расстояние между ним и Луханем не сократилось? — А как тебя зовут? — интересуется омежка, когда вампир, подняв его на руки, на диван вместе с ним опускается, устраивая его на своих коленях. Юнги и Чонгук в кресла усаживаются, Ёсан, не желая нарушать необъяснимую для него идиллию, бесшумно собирает в корзину разбросанные по полу игрушки, старается не отсвечивать. — Мой старший брат зовет меня Вишенкой. — А я могу? — Тогда я буду называть тебя Персиком. Ты ими пахнешь. Персик и Вишенка, как по мне, отличное сочетание, — распознав в аромате Луханя соответствующие, пока слабые в силу его юного возраста нотки, улыбчиво Тэхен заявляет, поправляя зеленую заколочку на его челке. — Мне нлавится, — одобрительно мальчик кивает. — Ну, и о ком ты хочешь сказку послушать? — Дядя Хосок сказал, что познакомит меня с настоящим волчонком. Хочу пло него, — дует губы малыш, обиженный, что мужчина своего обещания не сдержал. — Про волчонка, значит, — ухмыляется вампир, блеснув многообещающим взглядом в сторону закатившего глаза Юнги, — Что ж, про него, так про него, — увидев в оном прекрасную возможность отыграться за устроенную ему другом подставу, в недоброй улыбке губы растягивает и рассказ начинает: — Как–то раз в место, где на многие вперед мили лишь пустошь одна простиралась, море беспокойное шишку еловую принесло, из которой как по волшебству целый лес появился, всю эту пустошь собой, бескрайним, таинственным, заменив. Красив тот лес был, но в то же время для поселившихся в нем народов опасен, и тогда один очень амбициозный юноша решил превратить разрозненные поселения в единое королевство, в коем он и его люди были бы от живущих в чаще хищников защищены. Воплотить эту идею в реальность нелегким для него делом предстало, но благодаря своей целеустремленности, поддержке двух братьев у него получилось. Королевство было построено, он же стал его королем, разделив свою власть с младшими братьями. И вроде бы наладилось все, его вотчина процветала, бунт противящихся его правлению людей сразу же подавлялся, однако чего–то ему для полного счастья все–таки не хватало, отчего грустил, продолжал это что–то искать, но, не понимая, что именно, не добился в этом успеха. На самом деле, причина его неудач заключалась несколько в ином — цель поисков короля появилась на свет много позже их начала. И тут–то и приходит время нашего волчонка, а искал король его, своего истинного омегу, как окажется впоследствии. — А лазве волчонок может быть палой человеку? — растерянно уточняет Лухань, не замечая недовольного вида сложившего на груди руки Юнги, уже пожалевшего, что все это, призванное разбавить тьму Тэхена светом, затеял. Для ребенка умело переиначенная Первородным из реальности в сказку история плохого в себе ничего не несет. Но не для того самого волчонка, чье сердце, какими бы красивыми словами Тэхен ее ни приправлял, болезненно сжимается. Ведь что тот, что он сам знает в ней настоящее положение дел, в которых вместо волшебного, выросшего посреди леса королевства — построенный на костях и крови Адар, где нет равноправия, свободы, упомянутого процветания, здесь есть только гонение, преследование, принуждение и… смерть. — Наш волчонок необычный. Умеет превращаться в человека, впрочем, как и его живущая за пределами построенного королем города стая, — продолжает Тэхен события ужасающие в легенду красочную воплощать, поражая воображение искренне в чудеса верящего Луханя, что тьмы этого мира, от нее отцом бережно ограждаемый, пока не познал, — Но даже среди других таких волшебных волков он выделяется, является особенным, уникальным в своем роде, имеет редкий белоснежный окрас и способность мертвое возрождать, из–за чего остальные, скажем так, из зависти на него обозлились, не желая в своем поселении видеть, задумали ему зло причинить. Однако волчонок оказался силен духом, сумел из стаи сбежать, но куда дальше податься — не ведал, боясь, что и в другом месте на него начнется охота. В итоге он, не видя иного выбора, избрал своим пристанищем королевство того самого короля, где из–за страха стать в руках кого бы то ни было безвольным трофеем ото всех свою настоящую сущность скрывал, в волка более не обращался, что для него, свободолюбивого, ужасной пыткой казалось. Эта пытка, на его счастье, — в упор Тэхен смотрит на покачивающего нервно ногой Юнги, машинально перебирая пальцами каштановый прядки ребенка, — долго не длилась, закончилась встречей с королем, который, увидев его, сразу к нему потянулся, а почувствовав его аромат, очаровавшись его как внешней, так и душевной красотой, его горящими упрямством и жаждой жизни глазами, вновь ощутив биение в своем остановившемся когда–то под влиянием темной магии черного колдуна сердце, наконец, понял, что нашел то, что многие лета так упорно искал. Волчонок поначалу совсем не шел на контакт, возникшей между ними связи противился, его словам о том, что с ним ему бояться нечего, не верил, уверенный, что он для короля не больше, чем просто игрушка. Короля оное расстраивало, но он, уже не представляя без него жизни, не отступал, забрав его к себе во дворец, заботился о нем как умел, к нему подходы искал. Волчонок же, хотя и все отрицал, со временем к королю потеплел, лишь в его руках безопасно себя чувствовал, в них же и засыпал, старых кошмаров под их охраной больше не видел, отчего на его шее расцвел пышный бутон, — подведя к финалу историю, безжалостно по открытой ране Юнги еще один наносит Тэхен удар, но на том не останавливается — повторно над ним, не могущим ему ничем из–за Луханя воспрепятствовать, заносит кинжал, что вместе с его приговором глубоко в нежную плоть следом вонзается: — Так их с королем истинность навсегда закрепилась. — Значит, волчонок его полюбил? — спрашивает мальчик, обрадовавшись за обретших счастье короля и свой новый дом волка. — Думаю, что пока нет, но вполне может. Этот волчонок запутался в себе, а еще он очень вредный, — посмеивается вампир, подтягивая к себе сползающего с коленей ребенка. — Ты не знаешь, какой у сказки конец? — догадывается Лухань, слегка огорчаясь оному. — Я ее, к сожалению, не дочитал, но как дочитаю, обязательно тебе ее дорасскажу. А пока, чтобы ты не грустил, я исполню твое желание познакомиться с упомянутым дядей Хосоком волчонком. И даже не с одним, — загадочно Тэхен улыбается, разворачивая малыша лицом к ушедшему в себя Юнги. — Крошечка, красавчик, покажите ему свои ушки, — обращается к оборотням, на что никакого отклика не получает, но не отступает, давит на их слабость перед Луханем: — Ну же, не расстраивайте Персика. — Мы тебе не цирковые… — огрызается было доведенный до точки кипения его «сказкой» Чонгук, что пресекается пнувшим его в ногу другом. — Та–дам, — изобразив на лице подобие радости, отвлекает от него внимание мальчика на себя Юнги, демонстрируя ему показавшиеся в волосах белоснежные волчьи уши. — Так это про тебя лассказывал, Вишенка?! — восторженно восклицает Лухань, едва не падая на пол, если бы Тэхен его не придержал, — А кто тогда кололь? А потлогать можно?       Омега, не зная, что на такое ответить, теряется. Насильно приклеенная на уста улыбка идет трещинами, уши нервно подергиваются, проявившиеся когти в бедро до боли впиваются. Первородный преподал ему очередной жестокий урок, избрав своим оружием того, перед кем все его щиты бесполезны, того, кто обратно противоположному должен был послужить. — Он с ним просто похож. А уши ты можешь потрогать мои. Мой друг не любит прикосновений, — приходит ему на выручку альфа, принимая частичную трансформацию. — Вуау, — хлопает в ладоши Ким, искрясь неподдельным счастьем, что только больше усиливается, когда Чонгук с ним и Тэхеном рядом садится, позволяя к своей голове ручонкой крошечной прикоснуться. — Такой мягкий. А полностью в волка плевлащаться умеешь? — аккуратно, несмотря на перевозбужденное состояние, угольно–черную шерсть ушей метаморфа гладит ребенок. — Мы оба умеем. Как–нибудь потом тебе покажу. И да, не называй нас волчатами, у нас есть имена. Меня зовут Чонгук, а его, — кивает альфа на расслабившегося его вмешательством Мина, — Юнги. — Почему не сейчас? — Потому что нам всем пора спать. Разве ты не знаешь, что не выспавшийся волк — злой волк? Он может и укусить, — прибегает Чонгук к хитрости, опасаясь, что откровенно потешающийся над ними Тэхен опять что–нибудь выкинет. — Меня нельзя кусать! — отдернув ладошку от Чонгука, возмущается Лухань, на контрасте всем собой напугано в Тэхена вжимаясь. — Конечно, нельзя. Он так шутит, Персик. Я никому тебя в обиду не дам, если что сам его покусаю, — укоризненно на оборотня смотрит вампир, успокаивающе поглаживая по спине мальчика. — Но ты же не волк, — хихикнув, произносит ребенок. — О, я их много страшнее, — иронично тянет Тэхен. — Неплавда, ты холоший, — в ответ возражают упрямо, — Хочу быть как ты.       Ёсан не сдерживает истеричного смешка, чему Первородный, услышав шаги приближающихся к особняку братьев, значения не придает и, печально улыбаясь, отвечает Луханю: — Таким, как я, быть не надо. Я плохой, поэтому ко мне всякие зануды притягиваются, — Чонгука взглядом красноречивым касается. — А вот Юнги да, он хороший, из–за чего плохишей к себе привлекает, — глянув украдкой на вошедшего в особняк, с ног до головы перепачканного в крови Хосока, прячет голову ребенка у себя на груди, чтобы видом вновь прибывшего его не травмировать, — Так что и таким, как он, быть тоже не нужно. Нужно — держаться где–то посередине, не выбирать сторон, быть в первую очередь за себя самого, — не позволив завозившемуся от неудобной позы мальчику обернуться на замерших на пороге помещения мужчин, с дивана встает, не сводя глаз со старшего брата, и, направившись к ведущей на второй этаж лестнице, его и Намджуна, подмечая за их спинами третьего незнакомого ему человека, оповещает: — Не надейтесь, что я не потребую объяснений, которые вы мне оба дадите сегодня же. У вас десять минут, чтобы привести себя в порядок, моему любимому дивану хватает химчисток.       Сказанное Тэхеном до разума едва ли дышавшего с появления Хосока Юнги не достигает, в нем сложно различимые по оттенковой гамме эмоции сиреной взвывают, внешние звуки блокируют, мыслям во что–то цельное сложиться препятствуют, кроме одной — Лухань от пришедшей с Хосоком тьмы пробивающемся в Тэхене светом был огражден, им наверх унесен в безопасность, куда последовал и прежде попытавшийся увести его за собой Чонгук, но из–за растущего расстояния с вампиром после вынужденный отступить. Юнги от этого облегчение смутное чувствует, которое тут же сгустившимся запахом крови оборотней, исходящим от искупавшихся в ней Первородных, без остатка смывается. То, что она принадлежит волкам, омега не сомневается, даже каким именно, признавая в топчущемся за мужчинами парне друга из своего еще неомраченного предательством семьи детства, знает, но этого не понимает, отчего в нем ничего не откликается, в под коркой льда остекленевших глазах ни боли, ни ужаса не отражается, на их дне — одна всепоглощающая пустота, сейчас его от осознания произошедшего защищающая. Хосок в нее острием рубинов своих проникает, в ней вязнет, желая ее, в исполнении Юнги ненавистную, хоть на что, лишь бы не она, заменить. Пустота — смерти подруга, он ей волчонка никогда не отдаст. Этот волчонок ему принадлежит и его сердцем владеет, в нем единолично, о том не ведая, правит, с личным дьяволом обреченный на бесконечность.       Вечность, кажется, их с ухода Тэхена диалог немой длится, на деле — не больше минуты проходит, за которую Намджун успевает из гостиной исчезнуть, за редким исключением оставляя брата самому разбираться. Случившееся с Саном его прославленное самообладание пошатнуло, а расправа над падшими оборотнями не принесла желаемого облегчения, только его дорогой костюм запятнала, что оставаться чистым всегда должен, чтобы прятать под собой душу, утерявшую эту самую чистоту — бессменная Намджуна броня, призванная то, с чем Тэхен не справлялся, в мысли не допускать. Хонджун же не замечает за радостью встречи со считавшимся мертвым Юнги стелящегося плотным туманом вокруг напряжения и своим голосом его промозглые клубы развеивает: — Ты почти не изменился, а помнится, говорил, что мне по росту тебя не догнать. Привет, Юнги. — Хон… Хонджун? — не привиделся ли тот ему, проверяет омега — надеется на обратное. В миг замершего между ним и Хосоком времени, громкой вне его тишины и внутри грохотом наслаивающихся друг на друга эмоций присутствие альфы из его стаи здесь предстает для него чем сюрреалистичным, понимание, где Хосок и Намджун были, призраком в мыслях витает, сердца не задевает. — С последней нашей встречи я немного подрос, но да, это все еще я, хотя моя волчья сущность и претерпела некоторые изменения, что и тебе, как оказалось, довелось испытать. И не только это, — с горчащей на языке иронией Ким заключает, потирая сожженные пропитанной аконитом веревкой запястья. — Мне жаль, что тебя это коснулось, — в уточнении, что с Хонджуном произошло, для Юнги, видящего пересекающие его обнаженное под накинутым поверх пиджаком изуродовавшие тело полосы и пурпур вместо привычной в его глазах зелени, нет нужды. — Возможно, оно даже к лучшему. Жить во лжи, свято веря, что мои знакомые и друзья просто уехали учиться в другой город, без вести пропали или по неосторожности столкнулись с не умеющим контролировать свою жажду вампиром, когда как на самом деле их убивали свои же, я бы никогда добровольно не выбрал. Уверен, ты тоже. — Да, но и быть здесь я не выбирал, — горько усмехается Юнги, немигающе смотря в глаза отчего–то продолжающего недвижимо стоять на пороге гостиной Хосока. — А я вот выбрал, — звучит из уст Хонджуна окатывающее Мина ледяной водой заявление, заставляя его как от пощечины в кресле дернуться. — Что? — Предлагаю отложить этот без сомнения увлекательный разговор на потом. Хонджун, как ты мог заметить, не в лучшем состоянии, чтобы его продолжать, и нуждается в отдыхе. Ответы на свои вопросы ты получишь и без него, волчонок, — вмешивается Хосок во избежание разрушения своего достигнутого с Юнги хрупкого перемирия, что произойдет непременно, преподнеси Хонджун неправильно информацию о случившемся со стаей белого полумесяца. — Тогда я предпочту спросить их с тебя, — говорит омега, глядя полными упрямства глазами в спокойные Первородного, которого такой расклад более чем устраивает. — Не имею возражений, — Чон произносит и, заметив тихонько сидящего на ковре у камина Ёсана, на него Хонджуну кивает: — Ёсан подберет для тебя комнату и даст свою кровь, чтобы ты быстрее оправился. Обо всем, что тебе понадобится, также можешь просить у него, он тебе ни в чем не откажет. Ты здесь гость.       Кан, исподлобья взглянув на с интересом изучающего его парня, уже заочно подозревает, что ничего хорошего ему их знакомство не принесет, новой головной боли доставит. Как будто мало ему было свалившихся на нее двух других метаморфов, а тут еще этот, что, кажется, свободно себя, несмотря на свое близкое нахождение с Первородным, здесь себя чувствует, неприкрыто его, Ёсана, разглядывает, как какую–то рыбку диковинную. И ладно Юнги, тот по–доброму к нему относится, да и Чонгук слов обидных ему больше не говорит, в его сторону, видимо, с подачи все того же, даже не смотрит. К Хонджуну же его в прямом смысле мальчиком на побегушках приставили, не удостоив лично к нему с таким требованием обратиться. Нет, этот волк ему определенно не нравится, с чем так или иначе придется смириться, иного выбора у него, добровольно расплачивающегося перед Намджуном своей безоговорочной верностью его семье за свою спасенную жизнь, быть не может. Поэтому он, поднявшись на ноги, бросает Хонджуну: — Идем.       Юнги дальнейшего развязки не ждет, в сад, красиво подсвеченный декоративными фонарями, выходит, наполняя отравленные запахом крови легкие по–особенному живительным после дождя воздухом, вобравшим в себя сладкий аромат растущих вокруг особняка цитрусовых деревьев, чьи ветви уже заботливым садовником от тяжести сочных фруктов освобождены. Скоро осень, внезапно он понимает, ловя ладонью пожелтевший по краям лист возвышающегося на окраине огороженной территории дуба, в тени которого в жаркие дни от зноя прячется четверка полосатых любимцев Хосока. Юнги не заметил, как около вольера с тиграми оказался, его путь цели не предполагал, он просто сравни неприкаянной души по усеянной мириадами капель траве, обложенным камнем тропкам блуждал. Таковой же себя и ощущал, тщетно подготавливаясь к предстоящему, вновь в ничто его низведущему разговору, зная, что Хосок пойдет за ним, с минуты на минуты его как и всегда словно шквальная волна плывущий в шторм корабль настигнет. Но в этот раз Юнги его, просунув руку сквозь разделяющую его с хищниками решетку, сам призывает, потянувшись к морде подошедшего к нему тигра, думает, успеет, не успеет Хосок его, кажется, заразившегося безумием Тэхена, спасти. Однако тот ни через минуту, ни через две не появляется, но и тигр полакомиться плотью сумасбродного омеги не спешит, вместо этого его подставленную ладошку шершавым языком лижет, погладить себя позволяет, после чего к нему присоединяются и все остальные, что, друг с другом толкаясь, будто за внимание Юнги начинают бороться, требуя от него, озадаченного подобным, ласку. — И одаривая во тьме блуждающих своим светом, создавал он вокруг себя дивный цветочный венок, — позади глубоким голосом все это время наблюдавшего за ним Хосока раздается, заставляя его руку от тигра отдернуть. — Решил удариться в поэзию? — поворачивается к нему Юнги, не понимая, как не почувствовал его присутствия раньше. — Поблагодарить тебя, что этот венок ты подарил Тэхену, — приблизившись к омеге, поправляет мужчина, — Когда–то и он их плел, о чем ты ему, подозреваю, намеренно напоминаешь, так взываешь к его человечности, которая в твоем обществе становится осязаемой, чему наглядное подтверждение — его проявление заботы к ребенку. — Так может все дело в ребенке? Я ничего не делал, — снизу вверх на него, одним своим присутствием подавляющего, смотрит, но не отступает, расстояния между не увеличивает. — Не имей привычки принижать своих заслуг. Скромность хорошее качество лишь в умеренном количестве, — произносит альфа, убирая с его щеки упавшую на нее белоснежную прядь, — Тэхен с определенных событий избегает детей, я бы даже сказал, их боится, точнее того, что может поддаться зову их крови. Я, в отличие от него, уверен, что нет, о чем не раз ему говорил, но он не верит, помня, на что пошел ради нас с Джуном. Зато он поверил твоей в нем уверенности. — Повторюсь, я ничего не делал. Лухань сам попросил рассказать его ему сказку. — Чему ты препятствовать не стал, что возвращает нас к твоей вере в него. А чтобы закончить твои попытки убедить меня в обратном, скажу, что перед тем, как пойти за тобой, я спросил Ёсана, как все происходило. Поразительное послушание от никогда не знавшего его Тэхена, — улыбчиво Хосок хмыкает, все еще ярко видя перед глазами картину бережно прижимающего к себе ребенка брата, вспоминая его по–своему добрые для него наставления, слыша льющийся из окна его спальни нежный голос, напевающий колыбельную, из–за которой под смеженной с комнатой омеги террасой остановился, оттого к Юнги задержался. Не мог не, впервые за долгие годы ее в исполнении Тэхена услышавший. — Одной веры мало без его личного желания из, как он считает, спасительной тьмы возвратиться. Любое оно тут же одним неосторожно брошенным в его сторону словом перечеркивается, что и произошло каких–то три часа назад, когда его попытались с криком «смерть чудовищу» облить краской. И самое что печальное, его не на пустом месте так называют, убежденность в том, что он чудовище, не из ничего в головах людей зародилась, тому есть много причин, — горько усмехается Юнги, опуская глаза, — И в какой–то степени виновен в этом ты, его родной брат, который его безумию потворствовал, ввязывал в свои разборки, использовал в них как оружие, так чужую уверенность в его чудовищности укреплял. И не говори, что это не так. Я прекрасно знаю, кого ты первым зовешь на свои кровавые расправы. Ты сказал, что хочешь вернуть ему человечность больше всего в жизни, но тогда почему? — вновь поднимает взгляд на окаменевшего чертами лица Хосока. Теперь не упрямый — отчаянный, насквозь вместе со слетающими с его губ словами альфу пронзающий, — Почему ты не можешь хотя бы частично его от своих войн оградить? Не развязывать новые, как ты то, судя по всему, сделал сегодня? — Она уже была развязана. С того момента, как твоя стая нарушила закон о неприкосновенности метаморфов, в тот же день, когда они положили тебя на алтарь. Сегодня лежать на нем настала их очередь, — отвечает спокойно Хосок, не показывая насколько сказанное о Тэхене, о нем самом его, признающего свою вину, ранили, пускай и знает, что продолжающий делить мир на черное и белое Юнги многого не понимает, смотрит на ситуацию лишь с одной стороны.       Юнги, все еще надеявшийся, зачем–то себя убедивший, что Первородный не осмелился бы вырезать целую стаю, а лишь преподал урок нескольким ее членам, вместо его лица, как густые черные дыры под ногами расползаются, видит и, слыша в голове голос Хосока из недавнего прошлого, где тот ему то, что сейчас от него прозвучало, пообещал, как они в одну необъятную, стирая все его окружающее, соединяются, наблюдает. Неужели Юнги еще тогда не понимал, что Хосок обещаниями не разбрасывается, словам действие предпочитает? Но понимает теперь, чувствуя от пришедшего к нему осознания произошедшего с белым полумесяцем дыхание хладной, что уже забрала тех, чья кровь на коже вампира под выглянувшей луной ее лик отражает. А их…? — Скольких из них ты на него положил? — главный, только что в мыслях возникший вопрос он задать не решается, оттягивая неминуемую гибель части своей души. Очередной. Скоро от нее, каждый день Хосоком раскалываемой, совсем ничего не останется. — Одного. — Кого? — заведомо об его ответе догадываясь, не хочет Юнги, но все равно севшим голосом спрашивает.       Однако альфа, глядя в его омертвевшие фиалковые омуты, не отвечает, намеренно, будто, расползающегося по швам Юнги изводит. Швам, которые сам же на ему собой нанесенные раны накладывал бережно. На деле — видя его страх правды, ждет, когда он преодолеет его, самостоятельно к ней подойдет, оттого ее легче примет в дальнейшем. — Кого, Хосок? — в предплечья мужчины Юнги вцепляется, — Почему ты молчишь? — за них его встряхивает, не замечая покатившихся из глаз слез, — Неужели ты такой трус, что не можешь сказать мне, что убил моего отца? Лишить его жизни ты же не побоялся, — громко кричит, — Или ты меня так жалеешь? Может, что я тебя еще сильнее возненавижу, боишься? Так не бойся, Хосок, сильнее уже просто некуда. — Он никогда твоим отцом не был, раз был готов, окажись ты метаморфом, без сожалений тебя вожаку сдать, что и сделал, когда должен был тебя ценой своей жизни защищать. Он тебя предал, и ты это сам понимаешь, чем и вызвана твоя боль. Не его смертью, — опускается на омегу неопровержимая истина, стены его прежней реальности как карточный домик ломая, в которой он за расправу над Ёндже Хосока ненавидел, а оказавшись под ее завалами, понимает, что нет, больше не ненавидит, осознавая, что никакого сочувствия, скорби к тому, кого отцом называл, не испытывает. Скорбь он испытывает к себе, никогда семьи не имевшему, что в момент, когда его вели к жертвенному алтарю, уже понял, но так и не принял. Ведь семья не предает, в ней друг за друга сражаются, ничего и никого ее выше не ставят. Над Юнги поставили — закон стаи, гласящий, что таким, как он, одна судьба — смерть. — Такая же участь постигла и твоего папу, причем задолго до тебя, — продолжает Хосок безжалостно створки его сердца расшатывать, укореняя в нем новую реальность, вытаскивая из–под камней старой. — О чем ты говоришь? — так и не отпустив предплечья альфы, их до красных отметин Юнги сжимает, но того не замечает, задыхаясь от витающей в воздухе пыли все той же безвозвратно разрушенной реальности. — О том, что Ёндже за равного себе его не считал, ломал под себя, лишил права голоса, сделал его своей бесправной, ему во всем покорной тенью, что тобой в силу твоего юного возраста, уверен, принималось за обычную строгость главы семьи. Спасительная для ребенка, но разрушительная для взрослого слепота. Твой папа жестоко за нее поплатился — потерял тебя, после чего прозрел, однако, душевно искалеченный своим альфой, вернуть ни тебя, ни себя прежнего уже не смог. Но однажды сможет, если правильно воспользуется подаренным мной ему правом на жизнь.       Эта слепота и для Юнги разрушительная, потому что он давно не ребенок, потому что, оглядываясь назад, теперь видит все так, как было озвучено Хосоком, так, как оно есть. Предстает там кротость папы забитостью, задумчивость в его голубых глазах — грустью, немногословность — боязнью сказать при супруге лишнее, просьба к нему, маленькому Юнги, больше из поселения далеко не убегать — страхом, но не того, что сына может за его территорией ожидать, а того, как его накажет Ёндже, если узнает. С очередным осознанием в омеге ненависть рубцы, несколько лет назад с предательством родителей образовавшиеся, заполняет, собой раскаленной их прижигает, обещая, что больше они не будут гноить. Она, направленная не к Хосоку, рода другого, не кажется отравляющей, разъедающей сердце. Ее вызвавший мертв, Юнги не достанет, не подпитает ее собой зарожденный огонь, что без своего источника углем, слабо тлеющим, стать обречен. Прежняя обида на папу стала уже, сдаваясь за него горечи и волнению сына, который за понимание цепляется, что Хосок того им назвал — не по имени, как родителя старшего. Оное прозвучавшим последним от вампира омрачается, и в Юнги вместе с беспокойством за папу негодование поднимается. — Кто ты такой, чтобы отбирать или дарить ему это право? Что с ним? Где он? — вновь на крик Мин срывается, в по–прежнему спокойное рубиновое море его глаз гневно глядя. — Твой папа, давно разучившись принимать решения самостоятельно, сам мне его отдал. Более того, он, больше не справляясь с ношей своего тебя предательства, не хотел жить, но хотел его волк, и я ему внял, дал шанс начать все с нуля, возможность к тебе когда–нибудь вернуться. Не сейчас, волчонок. — Не сейчас… — глухо за ним Юнги повторяет, — Почему… — всхлипывает, комкая на груди альфы шершавую из–за запекшейся на ткани крови рубашку, — Я же… я же простил бы… — Но не может себя он. Пригласи я его сюда, и он бы отказался. Твой папа к встрече с тобой не готов, — произносит Хосок, обнимая содрогающегося в беззвучных рыданиях омегу. Как свою его боль чувствует неизменно, положив подбородок на его голову, через себя ее, без примесей чистую, пропускает, в слабости не упрекает, зная, какая за ней стоит сила. Ведь чтобы простить она огромной должна быть. В Хосоке таковой нет, он не умеет прощать. Даже себя, подтолкнувшего Тэхена к отключению человечности, как думал, во благо. — А ты бы п–пригласил? — спрашивает Юнги между всхлипами. — Нет, — честно отвечает альфа, колыхая горячим дыханием посеребренные в лунном свете волосы юноши, что в его сиянии каким–то неземным, еще более эфемерным кажется. — Ты мог соврать. — Я всегда предпочту правду, какой бы горькой она ни была. Ложь, вскрывшись, все равно ее горче.       Юнги, слушая биение сердца Хосока, с ним соглашается, по–странному на него за такой ответ не злится. Взамен в легшей на них тишине по тропам своей новой реальности блуждает, учится ее, лишенную сглаженности, принимать, в ней сев на качели белого и черного, пытается достичь равновесия, но, не умея держать баланс, то на одну, то на другую сторону скатывается. Сейчас, на спине неспешные поглаживания чувствуя, на белую. — Тебе нравится куртка на мне? — роняет он неожиданно.       Хосок, замерев рукой на его пояснице, такому от него вопросу абсурдному на секунду теряется, через еще одну списывает его на то, что тихо шмыгающий носом омега перенервничал. Юнги же третий секунды не дожидается и шепчет: — Она от Тэхена. Тебе. — Тогда зачем спрашиваешь? — приподняв уголки губ, хмыкает Чон.       Юнги слабо улыбается.