Красный - цвет одиночества

Солнце уронило луч на белые простыни и прочертило линию по голому деревянному полу. Кэйа проснулся в приятном тепле, в его руке по-прежнему покоился огненный шарик, окантованный серебряными крыльями. Он поднёс его к губам. Ему нравилось думать, что так он передаёт приветственный поцелуй своему возлюбленному. Кэйа бережно положил Глаз Бога в бархатную коробочку и, закончив с ванными процедурами, побрёл к шкафу за одеждой. Какого же было его удивление, когда он обнаружил чистую выглаженную светло-голубую рубашку и аккуратно сложенные новые штаны. Резкие слова Крепуса и оценивающий взгляд Аделинды прошлым днём заставили его резонно посчитать, что обновкам нашлось место, разве что, в мусорной корзине, однако, опасения не оправдались. Голова немного кружилась, перед глазами стояла мутная поволока, но такие мелочи не помешали парню переодеться и спуститься вниз. По пути его встретил соблазнительный запах свежеприготовленного жаренного мяса, от чего голова закружилась чуть сильнее — пришлось даже схватиться за перила. — Мастер Кэйа, спускайтесь скорее к завтраку! Я приготовила Ваши любимые куриные шашлычки, — суетливая горничная, завидев младшего мастера, добродушно улыбнулась. — Доброе утро, Аделинда. Не странно ли подавать закуску на завтрак? Совсем на тебя не похоже. — Это я попросил Аделинду приготовить их. Подумал, что так тебе сложнее будет отказаться, — ответил мужской голос. Кэйа, зайдя на кухню, оторопел. Крепус, как в старые добрые времена, сидел за широким столом и читал свежую сводку тейватской газеты. Его тарелка оставалась пустой, невзирая на изобилие вкусностей, разложенных по всему столу. Крепус поднял на него глаза. — Тебе очень идёт эта одежда. Так ты действительно похож на пирата. Кэйа хмыкнул. — Умеешь же ты делать комплименты. — Конечно. Ты ведь, когда был помладше, частенько болтал о пиратах. Помню, надел пиратский костюм на праздник, а потом снимать отказывался. Аж разрыдался. — Нашёл чего вспомнить… Кэйа стало до жути неловко, и он отвернулся, чтобы скрыть постыдный румянец. Крепус, глядя на него, бесстыже рассмеялся. — Ну, не стесняйся. С Дилюка-то костюм совы тогда мы так и не сняли. Воспоминания о забавной истории заставили его за компанию расхохотаться. Альберих сел за стол и положил в тарелку шашлычок. Есть ему не хотелось, но ещё больше не хотелось расстраивать Аделинду. — Как самочувствие? — поинтересовался мужчина. Он повторил за парнем, взяв порцию шпажек с мясом. — Могло быть и лучше, — честно ответил Кэйа. Головокружение в совокупности с общей слабостью дарили не самые приятные ощущения. — У меня хорошие новости: Джинн дала тебе отпуск, а раз так, я подумал, может ты будешь не против помочь мне на предстоящей ярмарке? Кэйа, доедая последний кусок, удивлённо уставился на мужчину. — Чего? Нет-нет-нет, никакого отпуска. Я и полгода не проработал. С ярмаркой помогу, конечно, но на отпуск не согласен. — Ничего ты с этим не поделаешь — таково распоряжение магистра, — винодел передал ему письмо с печатью Ордена и довольно скрестил руки на груди. Капитан кавалерии вчитывался в текст с недовольным видом. Обеспокоенная Джинн позволила себе излить все переживания по поводу капитана на бумагу. Кэйа серьёзно провинился перед ней тем, что дал слабину. Головная боль усилилась от этой мысли. — Нет, так не пойдёт. Я сегодня зайду в штаб, извинюсь как следует, потом доделаю отчёты, потом… отправлюсь зачищать лагерь хиличурлов, потом опять отчёт… — его голос затихал с каждой последующей фразой, туман заволакивал разум, и последнее, что Кэйа успел разглядеть — это испуг в алых глазах. Крепус взволнованно вскочил с места. — Эй! Что с тобой?! Он подбежал к Кэйе, приземлившемуся лицом в тарелку. Аделинда примчалась на шум. — Да он горячее калёной печи! Аделинда, вызови лекаря! Женщина тут же побежала за помощью, а Крепус поднял парня на руки и понёс в спальню. Лёгкий вес на руках стал ещё одной причиной беспокойства: Кэйа, для его высокого роста, слишком худой. Положив несчастного на кровать, мужчина жалостливо усмехнулся: — А боялся, что я заболею. Уж лучше бы так. «Постельный режим и лекарства по расписанию» — сделал заключение вскоре подоспевший лекарь. Очнувшийся к тому времени капитан ужасно расстроился. Ободряющие слова Крепуса утешали неважно. К счастью парня, лихорадка сошла быстро, и он смог занять время бесполезного лежания чтением книг. Крепус посчитал хорошей идеей взять на себя обязанности горничных по уходу за больным: он приносил еду, подавал лекарства, промакивал лоб влажным полотенцем, помогал переодевать сорочки. Он не скупился на разговоры и каждый день докладывал о проделанной винокурней работе, сообщал о произошедших в городе событиях, читал вслух, когда Кэйа чувствовал себя совсем неважно, и иногда рассказывал смешные истории. Будучи ребёнком, Кэйа обожал его байки — они всегда искренне смешили его. Странно, но истории Дилюка смешили только нелепостью повествования. Раньше, если случалось, что кто-то из мальчиков заболевал, второй бросал все резвости и оставался рядом с больным. Уговаривать их держаться на безопасном расстоянии — дело гиблое, поэтому зачастую болели оба сразу. Кэйа боялся остаться в полном одиночестве на время болезни, и, в общем, проявленная старшим Рагнвиндром забота стала приятным сюрпризом. Особенно приятны были пожелания добрых снов. — Ты говорил, что не собираешься становиться мне отцом, а сам ведёшь себя как примерный папочка, — однажды поддразнил его Альберих. Крепус, который погасил свет вечерней лампы и уже стоял в дверном проёме, вопросительно вскинул брови. — Поправь меня, если я ошибаюсь, но разве Дилюк не делал то же самое? Не стал же ты после этого испытывать к нему родственные чувства? — О, я в него влюбился. В воздухе повисла неловкая пауза. — Кхм, хороших снов, мастер Крепус, — капитан отвернулся в противоположную сторону и поплотнее накрылся одеялом. Той ночью Крепус долго не мог заснуть, одолеваемый разными мыслями, навязчиво подбрасывающими странные неправдоподобные образы.

***

— Какой ты ушлый, капитан Кэйа! Не думал бросить рыцарство и заняться бизнесом отца? — поинтересовалась Марджори, забирая ящик с праздничными безалкогольными напитками. — Спасибо на добром слове, но рыцарство мне больше по душе, оно несёт в себе некую долю романтизма, чего я не могу сказать про ведение бизнеса, — Кэйа, стоявший за прилавком ларька винокурни «Рассвет», пожал плечами. Он поправился незадолго до начала Праздника вина и, уставший от каждодневного лежания в постели, напросился помогать в семейной лавке. Рагнвиндр был несказанно рад выздоровлению капитана и согласился пустить его немного поработать при условии, что тот не забудет повеселиться. — Мисс Марджори, с праздником Вас! Как Вам фестиваль в этом году? — к разговору присоединился сам хозяин винокурни. Альберих не мог не отметить его посвежевшего вида. С того времени, как они наладили отношения, мужчина стал выглядеть намного лучше. Болезнь, вызванная проклятым артефактом из Снежной, окончательно отступила, с серой кожей и тёмными кругами под глазами справился хороший сон, и даже щетина, обрамляющее его лицо, стала аккуратней благодаря тщательному уходу. Со старательно заплетёнными в высокий хвост бордовыми прядями, в белой рубашке с закатанными рукавами и чёрном жилете, скроенному точно по фигуре, Крепус выглядел так же молодо, как и в первом воспоминании Кэйи. Лишь редкие морщинки выдавали в нём мудрость прожитых лет. «Дилюк в этом возрасте будет таким же красивым» — подумал парень. — Мастер, рада Вас видеть в добром здравии. Фестиваль и впрямь вышел славным. Все продавцы опасались той подлой банды Похитителей сокровищ, но Орден, похоже, о них позаботился. Крепус гордо поднял голову. — Наш капитан кавалерии непосредственно принял участие в поимке преступников, — он в ободрении сжал плечо обсуждаемого. — Оно и понятно. Ваш младший сын большой молодец! Кэйа, как и Крепус, изображал благодарственную улыбку ничего не ведающей женщине. В глазах обычных людей их и впрямь можно было посчитать образцовой семьёй: богатый добродушный отец-одиночка, чудесный во всех аспектах родной сын, и приёмный мальчик, милостиво оставленный в доме аристократов, ставший замечательным сыном и братом. Разразился бы настоящий скандал, прознай кто-нибудь о настоящих взаимоотношениях в этой «семье». Как бы то ни было, стать свидетелем всего происходящего на винокурне «Рассвет» никому из посторонних не было суждено. Празднование проходило отлично. Джинн впервые произносила поздравительную речь в качестве временного магистра, песни бардов и музыка уличных артистов разносились мягким осенним бризом по округе, пахло сладостями, жаренным мясом и, конечно же, вином. Каждая лавочка могла похвастаться очередью из клиентов, но лавка «Рассвета» оставалась вне конкуренции. Капитан наслушался комплиментов (в основном, от стариков) по поводу его навыков продавца на год вперёд. Не закрывалась ярмарка до поздней ночи. Кэйа ждал вечерних сумерек с тоской в сердце, и когда его подменил другой работник, он схватил несколько бокалов и подошёл к Крепусу. — Идём со мной. — Куда это? — Узнаешь, если пойдёшь. Путь предстоял дальний, но мужчина послушно шёл. Тон Кэйи показался чрезвычайно серьёзным, на дальнейшие расспросы он отвечал односложно и без конкретики. Они шли до тех пор, пока Кэйа не остановился возле могучего дуба, символа Героев Мондштадта. — Давай подождём, — тихо сказал он. Кэйа встал у мощных корней и просто ждал чего-то, крепко держа бокалы и изредка осматриваясь. Старший Рагнвиндр не посмел отвлечь его — лишь тихо наблюдал. Звёзды проснулись на небосводе и смело бросили свой блеск в глубокий синий омут, туман окутал поверхность земли, ночные птицы попробовали первые нотки. На высеребренном лице парня сокрылось так много эмоций, что ни одну из них нельзя было прочесть. Он отмер, словно пришедшая к жизни ледяная фигура. — Подержи, — в руки Крепуса попало три бокала. Кэйа побрёл ближе к стволу дерева, приземлился на корточки, разгрёб опавшие листья и поднял плетёную крышку. Из нехитрого тайника он достал маленький бочонок и с ним вернулся обратно. — Мы сделали его вместе. Я и Дилюк. — Вино тысячи ветров, — догадался Крепус. Он изловчился подставить все три бокала, но Кэйа наполнил только два. Один он взял себе, а пустой поставил на землю. — Мы собрали виноград, сделали сок, добавили траву-светяшку — для свежести и лилию калла — для терпкости, — он усмехнулся. — Странное сочетание, да? Это было три года назад. Мы условились встретиться в этот день после праздника и выпить. Встретиться здесь во что бы то ни стало. Ветер спорадически касался полуночных волос, вплетал в них блеск далёких звёзд. Засевшая в голосе печаль говорила за него. — Почему ты решил разделить ваше вино со мной? — спросил мужчина, не пытаясь оторвать взгляд от меланхоличного, но такого прекрасного образа. Маленькая улыбка закралась в уголки его губ. — Потому что мне грустно, — так просто и понятно. Крепус протянул бокал. Раздался короткий звон, перекрываемый шумом вечнозелёной кроны. — Благодаря своей работе, мне удалось распробовать огромное число вин: молодых, выдержанных, красных, белых, розовых, сделанных из самых лучших сортов винограда, самых редких, самых экзотичных. Я готов поклясться жизнью — это превосходит их всех. Капитан сморгнул изумление со звёздного глаза. — Хах, оно и вправду вкусное. Удивительно. — Как по мне, ничего удивительного. Рагнвиндр сделал ещё один глоток в подтверждение своей мысли. Вкус яркий, сочный, точно разноцветные краски калейдоскопа, а послевкусие долгое, обволакивающее, слагаемое вечерней негой, уходящим за горизонт солнцем, мягкостью, оставленной на губах после долгого поцелуя. В напитке смешались юношеская страсть, амбициозность и любовь. И только последний слог отдавал мимолётной горечью забытого обещания. Кэйа глубоко задумался, его взгляд устремился вдаль, туда, куда Крепус не мог последовать. — Ты сказал, что любовь не может быть отвратительна. Если бы твой сын признался в любви ко мне, твой ответ бы изменился? — Какая разница, каким бы был мой ответ. Огонь чувств так просто не погасить. Альберих опустился на влажную траву и подлил в бокал новую порцию вина. — Знаешь, я ненавидел тебя. За то, что Дилюк во всём неукоснительно тебя слушался. Твои слова, возможно, не погасили его чувства, но вот на поступки бы повлияли несомненно. Дилюк действительно был покладистым и послушным, но не тогда, когда дело касалось Кэйи. Строгий и решительный взгляд превращал детское личико во взрослое лицо — без малейшей возможности на подчинение. — Не решай за него, Кэйа, — мужчина сел рядом. — Дилюк далеко не так прост. Он мондштадтец, свобода течёт по его венам, и никакие карающие родительские слова этого не изменят. Ночная прохлада поднялась из озера и попала в лёгкие. Был ли Дилюк влюблён в него? Смог бы противостоять мнению отца? После всего случившегося, так ли это было важно? В новой реальности Дилюк не обнимет перед сном, не пожелает приятного аппетита, не скажет «привет» с весёлой улыбкой. Ночами он зовёт его предателем и смотрит с жестокой обидой. Поэтому Кэйа никогда не откажется от своей любви. Пусть она станет его епитимьей, искуплением. — Пока я здесь, я тоже волен решать… я постараюсь смириться. Идём домой, я замёрз. В тайнике опустевшие бокалы присоединились к бочонку. Ветер принесёт в это место тысячи воспоминаний, и вино впитает их, со временем окрасит вкус другими оттенками.

***

Лёжа в постели, Крепус думал о звёздах, сошедших с зеркального купола над головой и поселившихся в небесной лазури глаз Кэйи. Каждая их грань хранила в себе секреты, доступные лишь далёкому синему омуту. Он думал об огне восходящего солнца, молодом и горячем, дарящем свет и избавляющем от тьмы. Так сильно хотелось увидеть этот огонь в глазах сына снова. Он блуждал по пространству разума, осматривая каждый уголок, тщательно исследуя всё множество деталей. Быть может, так он смог бы исправить свои ошибки. Подступающую дремоту внезапно прервал звук распахнувшейся двери. Мужчина с перепуга подскочил, принимая сидячее положение. — Крепус, пожалуйста, я не знаю, что делать… — Кэйа влетел в комнату и сразу взобрался на кровать. — Он… он затухает! Пиро Глаз Бога в его ладонях вспыхивал и замирал в тусклом свете, привычное пламя исчезало, заменяясь бездушным ничем. Мужчина оцепенело смотрел на артефакт, сияние которого дрейфовало на высоких волнах. Слёзы потекли по щекам. Кэйа припал к его груди, безутешно рыдая. Крепус заключил парня в крепкие объятья. — Он справится, Дилюк справится. Он обязательно вернётся домой, целый и невредимый. Я точно знаю. Альберих продолжал дрожать, сильнее вжимаясь в чужую грудь. Сердце бешено колотилось. Глаз Бога неспокойно мигал долгие минуты, перерастающие в часы, и только на рассвете вернул себе тёплый алый блеск. Крепус держал Кэйу на руках, нежно прижимая того ближе. С тех пор он не помнил ночи, чтобы засыпал без него.