темнее зелёного

Его племянница — ошеломительное убийственное маленькое создание, призванное в этот мир, чтобы сводить его с ума. Наблюдать за ней в детстве было забавно — единственный ребёнок из семьи, наследница, была избалована всеми, начиная от деда Бейлона и заканчивая домовиками. Ей удавалось получать своё, используя улыбки, сладкий тон и капризно сжатые губы. Однажды Визерис почти преподнёс ей живого дракона на восьмой День Рождения, но Эймме удалось его остановить. Самому Деймону нравилось баловать её точно так же, как остальным; может, даже чуточку больше, просто за её сходство с ним. Наблюдать за ней сейчас — больше напоминает пытку. Энергия в ней бурлит и перегревается, и там, где сам Деймон искал драк и крови, она находит другие пути её выпускать. Она очаровательна, с её ангельским лицом и умением держать язык за зубами, когда необходимо. Он знает выражения её лица, но другие не могут прочитать её так же просто. Знает блеск её глаз и маленькую победную ухмылку, когда она добивается своего. Она умудряется отделаться минимальным наказанием, когда без спросу наведывается в Запретный Лес (на спор с гриффиндорцами), и большинство профессоров относятся к ней с теплом, не смотря на ворчание из-за её нетерпеливого характера. Она умеет убеждать, взяв характер в узду (но лишь на время, на короткий отрезок, прежде чем вспылить, показав крутой нрав.) В первой половине ноября в День его Рождения утром в своей спальне в квартире в Хогсмиде он обнаруживает гостя. Сиракс, небольшая сова Рейниры с золотистым оперением и чёрными глазами-бусинами, сидит на его окне, удерживая в клюве записку. Деймон часто видел в совятне, как они с Караксесом прижимались друг к другу и недовольно отгоняли от себя с криками всех других сов, которые рисковали нарушить их покой. Он забирает записку, в которой не так уж много слов, курсив Рейниры плывет ровными буквами, коротким и ёмким: С Днём Рождения, мой дражайший дядя профессор Деймон В конце фразы округло приписанное чернилами сердце. Так похоже на неё — самое важное сделать небрежным, нарочито рассеянным. Он кладет записку на стол и хмыкает. Взгляд натыкается на колдографию, сделанную два года назад, во время его первого года работы в Хогвартсе. На платформе Визерис стоит, положив руку ему на плечо, как когда-то много лет назад, когда они были детьми, только в этот раз Деймон не спихнул его ладони, перед ними Рейнира с косичкой и в школьной форме, с ещё детскими чертами лица, норовящими вот-вот стать взрослыми; сам Деймон не смотрит в кадр, его взгляд на ней, и они оба улыбаются от сказанной за мгновение до шутки. Если присмотреться, то можно заметить, как Визерис посылает им искоса взгляд. Он помнит этот день и свои первые уроки. Как Рейнира в классе старалась делать вид, что не слышит шёпота одноклассников, и как её смутило то, что он вызвал её отвечать первой на его вопрос. После урока она сделала ему недовольное замечание. Маленькая возмущенная змейка. Ему всегда нравилось вызывать в ней эмоции — просто для того, чтобы её внимание возвращалось к нему, из раза в раза, не смея забывать.

***

Мисария, пожалуй, единственная, кого из преподавателей этой школы можно назвать другом. Несмотря на их периодический секс, Мисария прежде всего друг. Они не делают отношения сложнее, чем есть. Она подпитывает его интерес к миру магглов и не пытается лестью приманить на свою сторону; более того, она иногда несправедливо честна. Они пьют огневиски, который она принесла, в его кабинете после уроков, когда в кабинет врывается Рейнира. Ураганом, патронусом, сорвавшимся с палочки, — она возникает в его кабинете с широкой улыбкой, и её шаг неожиданно сбивается, заставляя замереть на середине комнаты, когда она замечает Мисарию. — С Днём Рождения, стары... — обрывает фразу на полуслове и прикрывает розовые губы. Будь он человеком получше, он попытался сгладить углы и разрядить ситуацию. Может быть, он бы попросил Мисарию уйти. Прогнать Рейниру он бы не захотел и не смог. Но он испытывает обжигающее, издевательское наслаждение, когда видит в глазах Рейниры вспышку ревности. Крохотное пламя, которое она гасит, проморгавшись. — Не стесняйся, птичка. Ты не на уроке, — усмехается Мисария с дивана. — Что у тебя? Пирог для любимого дяди? Рейнира прочищает горло и делает шаг, чтобы поставить тарелку с пирогом на журнальный столик. Переводит взгляд с Мисарии на Деймона и защитно ведёт плечами в мантии. — Пирог с крыжовником по рецепту бабушки? Домовики сделали. Деймон смотрит, как она переминается с ноги на ногу, будто готова в любой момент уйти. Ему хочется усадить её себе на колени, нырнуть пальцами под юбку и сжать бедра, теснее прижимая к себе. Его самый сладкий и желанный подарок, в обертке из мантии, клетчатой юбки и белой рубашки, которую она никогда не застегивает на все пуговицы. Распаковать бы его прямо здесь, разложить на ближайшем столе. Внизу живота горячо тянет, и он сглатывает и закидывает ногу на ногу, кивая на свободное кресло напротив. — Спасибо, солнышко. Посидишь с нами? Рейнира прикусывает губу изнутри — и он знает, какую бы борьбу она ни вела внутри, она не отступит. Никогда. Она садится в кресло и расправляет края юбки. Пока Рейнира смотрит на Мисарию, слушая, что та рассказывает про новую кофейню где-то в центре Лондона, Деймон изучает её — пытается разложить на частицы и атомы, с одержимостью ловит мельчайшее выражение в её лице. Её собственный взгляд оценивающий, он видит, как она скользит по фигуре Мисарии и по её смелым маггловским вещам; открытым рукам и глубокому вырезу. Он думает, что экзотическая красота Мисарии неоспорима, но всё равно не может сравниться с валирийской чистотой, с неоспоримой силой рода, которая сразу видна при взгляде на Таргариенов. Он позволяет мыслям блуждать — про то, что её губы будут горячими, а язык влажным, и она обязательно попытается вести, желая забрать контроль. Ей нравится забирать у него всё, что есть, и Деймон отдаёт ей это добровольно, — как на алтарь возлагает дары. Только Рейнира пока что не знает, а поэтому Деймон может только смотреть и представлять. Они проводят за болтовней не больше часа, непростительно мало, прежде чем Рейнира удобно вспоминает про домашнее задание по Травологии. Она оставляет поцелуй на его щеке, придерживаясь за его плечо, и этот поцелуй длится дольше, чем обычный быстрый клевок. Он удерживает довольное гудение внутри. Едва за ней закрывается дверь, Мисария произносит, удобнее откидываясь на диван: — Знаешь, я всегда догадывалась, что ты больной нарциссичный безумец, но только сейчас понимаю до какой степени. У неё блестят глаза, как от разгаданной сложной загадки. — О чём ты? — Не прикидывайся. Я не осуждаю, и, наверное, даже не удивлена. — Она покачивает стаканом, заставляя виски ударяться о стекло. — Твоя племянница милая маленькая змейка и её сходство с тобой ужасает. Я надеюсь, ты не спугнёшь её. Деймон фыркает, допивая свой огневиски на донышке стакана. Для отрицания нужна вина или стыд, но ни того, ни другого он не испытывает. — Она юная, но далеко не пугливая. Мисария хмыкает, но не читает ему лекций. Он всё равно не стал бы слушать.

***

Он уже не может вспомнить, что ему понадобилось в кладовке. Может, это было чутьё. Сейчас уже не важно. Пальцы сжимаются вокруг палочки, с такой силой, что, кажется, по ней пойдут трещины. Перед глазами плывут круги, но Деймон всё равно не движется с места и не уводит взгляда. От своей племянницы — полуобнаженной, обхватившей ногами талию мальчишки, с раскрасневшимися щеками и замершим в горле стоном. Как из множества старых и новых фантазий. Её глаза распахиваются, не пугливо, но удивлённо. От того, как она отталкивает Коля от себя, Деймону было бы смешно, если бы он не был в шаге от того, чтобы запустить в него непростительным. Коль пошатывается и оборачивается, Деймон видит пот на его висках и как он говорит, торопливо натягивая штаны: — Профессор! Мы... — Вон, — произносит Деймон спокойно, глядя, как Рейнира, сдвинув ноги и поправив юбку, поднимает руки, чтобы застегнуть пуговицы на рубашке, дважды не попадая в петли. Она обрывисто дышит и посылает ему раздраженный взгляд. — Ты мог бы отвернуться? Или сделать вид, что ничего не видел? У неё хватает наглости быть недовольной. Деймон цедит воздух носом и прикрывает глаза. Внутри пульсирует злость и ревность, и желание разрушить что-нибудь. Он медленно ослабляет хватку на палочке и разворачивается на пятках, прежде чем выйти из кладовки, оставляя Рейниру на столе в окружении швабр, пыли и отсутствия стыда. Они, и правда, слишком похожи. Этого следовало ожидать. Ей восемнадцать, в её возрасте он был в разы хуже, он хвастался завоеваниями в Большом Зале, выпячивал свои интрижки, словно за них добавят баллы. Рейнира, его отражение, с тем же любопытством и жаждой, и эгоизмом, поступает так же. Он думает: может ли он винить её в этом?

***

Рейнира ловит его в кабинете после урока. Дожидается, пока последний ученик покинет кабинет, и встаёт возле его стола, глядя сверху вниз. И всё же её пальцы нервно играют с кольцами — внутри Деймона что-то гадкое радуется тому, что она нервничает и что ей не всё равно. — Мы так и будем делать вид, что ничего не произошло? Он цокает языком и смотрит на неё, призывая взглядом подчиниться и зная, что этого не произойдёт. Она может притвориться, но никогда не подчинится. За это он любит её (за это же ненавидит). — Я бы посоветовал тебе быть осторожнее, — наконец, произносит он. Убирает палочку во внутренний карман мантии и встаёт из-за стола. — Вам повезло, что это я вас нашёл, а не Бисбери или Вестерлинг. Стоя, она едва достаёт ему до подбородка. Делает шаг вперёд и прижимается лбом к его плечу, трётся, как провинившийся маленький дракон, и бормочет: — Ты злишься? — Нет, Рейнира. Она поднимает подбородок, чтобы заглянуть ему в лицо. Ладошками касается его живота и мнёт ткань профессорской мантии. — Это просто ради веселья. Ты сам меня учил, что нужно брать, что захочешь. Знакомый запах овивает плющом. Если она притворяется, то он её недооценивал, но её слова кажутся искренними, потому что в них проскальзывает возмущенная нотка. Деймон мягко обнимает её за плечи, прижимая к себе теснее. Касается губами её волос. — Я не желаю продолжать этот разговор. Но они стоят в таком положении какое-то время. Её игры с мальчишками едва ли то же самое — потому что она заворачивается в его объятия, как в любимое одеяло.

***

Слухи доходят до него, потому что подростки шумные и не умеют молчать; и ещё потому что он особенно внимательно слушает всё, что касается его семьи. Поэтому в конце месяца он слышит, как по залам проходится шёпот о расставании Слизеринской принцессы и мальчишки Коля, и прячет свою довольную реакцию за непроницаемым безразличием. Праведный Коль ей быстро наскучил, это не должно быть новостью. Кристон выглядит так, словно к нему применили непростительное, но его племянница всё та же — она открыто ухмыляется, ходит по Хогвартсу в сопровождении своих кузин и смеётся, когда приходит к нему в кабинет и рассказывает про гиппогрифа по кличке Вермитор и про последнее письмо отца, про их с Лейнором и Лейной поход в Три Метлы, и между ними всё так же, как и раньше. Почти. Не считая более долгих прикосновений и изучающих взглядов, которые Рейнира посылает ему, когда думает, что он не видит. Пару раз она краснеет, румянец ползёт акварельными разводами по щекам, и это слишком хорошо — настолько, что Деймон прощает ей Коля. Он больше не ловит их вместе, и Рейнира не говорит о нём.