темнее зелёного

Кажется, она может вписать ещё одно имя в список людей, которые её ненавидят. И всё же её не заботит это так, как должно. Она ловит на себе взгляд Кристона в последний день перед рождественскими каникулами, и в его карих глазах болезненная злость. Это напоминает ей о случае во время одного из матчей с Рейвенкло, когда его дисквалифицировали за излишнюю жестокость в игре. Правда в том, что она не хотела делать ему больно. Она знала о его симпатии и ей льстило его внимание; он робко пытался ухаживать, брал её за руку в Хогсмиде и рассказывал о своём детстве в Дорне. Он был милым, и он смотрел на неё так, словно никого кроме неё не существовало. Их первый поцелуй был со вкусом сливочного пива, Рейнира потянулась к его губам первой, цепляясь за его плечи. Это было чем-то новым, брать на себя такого рода контроль, ощущать чужие губы и чужое желание. Его лихорадочно блестящие глаза, которые заглядывали в её лицо, прежде чем пробормотать её имя. Через несколько свиданий Кристон стал смелее, его руки блуждали и она позволяла. Они прятались в коридорах, у озера и в той небольшой комнате возле портрета леди Талли. Их первый секс был неловким, но он заставил её чувствовать себя могущественной. Она больше не была невинной девчонкой без опыта, ребёнком в сравнении с обольстительной Мисарией или уверенным в себе Деймоном. Она была юной, но впервые эта юность не казалась ей недостатком. Может быть, было неправильно использовать Кристона и его к ней хорошее отношение. Но она знала, что с ним будет ровно так — немного скучно, но безопасно, и он точно даст ей то, чего она желала. Ощущение свободы. Небольшую власть. Бунт. Возможность исследовать, себя в первую очередь. Может быть, она должна была вкладывать в эти отношения больше, но ей не хотелось врать и давать ложных обещаний. Там, где он говорил о будущем и о том, что однажды хочет показать ей Дорн, она затыкала его поцелуем — по вкусу он был как апельсины и корица, и ей казалось, что от сладости сводит зубы. Их первая ссора совпала с месяцем отношений (какая-то глупость из-за того, что она курила с Лейнором и Джоффри маггловские сигареты, которые последний пронёс тайком в Хогвартс). Их расставание — неделю спустя, через пару дней после того, как Деймон поймал их в кладовке. Она должна была жалеть. Но её больше волновала реакция дяди и его странная обида. Он никогда не был к ней холоден, и Рейнире показалось, что в мире что-то невыносимо неправильно, когда он отказывался говорить с ней и смотреть на неё. Кажется, Кристон злился именно из-за этого — из-за её близости с Деймоном, из-за слухов о её семье, из-за того, что она никогда не смогла бы поставить его хотя бы наравне с дядей. Ей должно быть стыдно за разбитое сердце Кристона, но она ощущает облегчение, когда пакует сумку перед тем, как отправиться на Драконий Камень. Деймон обещал встретить её возле гостиной Слизерина, чтобы поехать вместе. И она почти не может устоять на месте от мысли о возвращении домой (кажется, они с Деймоном были на Драконьем Камне вместе в последний раз на пасхальные каникулы, и это непозволительно давно.)

***

В доме не поменялось ничего, и поменялось очень многое, — Рейнира поджимает губы и переглядывается с Деймоном, когда они входят в поместье и вместо привычных полотен, которые были здесь с самого основания, висят картины пейзажей. Отец, встретивший их ещё на пороге, будто он всё это время ждал у двери, проследив за их взглядом, виновато прокашливается, но прячет дискомфорт за нарочитой бодростью: — Алисента посчитала, что детям не стоит смотреть на картины с совокуплением драконов и людей. Рейнира едва удерживается, чтобы не сказать, что она выросла среди этих изображений и ничего не случилось. Это наследие и хотя её сводные братья и сестра наполовину Хайтауэры, в них всё же течет кровь Таргариенов. Ей не нужно смотреть на Деймона, чтобы знать, что он думает о том же. Но он, в отличие от неё не скрывает недовольства в голосе: — А где же сама Алисента? — Она успокаивает Эймонда. Он встал сегодня не с той ноги. Хватит стоять на пороге, проходите. Ваши комнаты давно готовы. Отец треплет её по плечу, на его лице улыбка. Он выглядит хорошо — кажется, с лета он даже поправился. И хотя внутри ещё сидит обида за то, что он женился повторно через год после смерти матери, за то, что его не было рядом, когда он был нужен, за то, что в его новой семье — она всего лишь гостья, Рейнира не может не ощущать нежности, глядя на него. Он всё ещё тот, кто пытался научить её игре на пианино, хотя ей было веселее стучать по клавишам маленькой ладошкой, и тот, кто притворялся драконом, бегая с ней по заднему двору дома. Они с Деймоном движутся синхронно. Рейнира думает о том, как они выглядят со стороны, когда входят в дом вместе, на равных, идя шаг в шаг. Оба в чёрном, как в саже, опалённые. Думает о том, как его мизинец мимолетно касается её руки. Горячо сквозь одежду, невинное прикосновение — знак немой поддержки. Ей вдруг хочется, чтобы так было всегда, — его тихое присутствие и они вместе против всего, что ждёт впереди.

***

В них есть кровь вейл, так говорила прабабушка Алисанна и прадед Джейкерис посмеивался, но не отрицал. Сейчас Рейнире кажется, что она была абсолютно права. Она просыпается у себя дома в комнате, где прошло её детство, и в пижаме спускается в столовую, босыми ногами ощущая холод от пола. В столовой светло и сквозь огромные окна видно покрытую слоем снега землю. Пахнет кофе и сладким пудингом, и слышатся приглушенные голоса отца и дяди. — Доброе утро, — не отошедшим ото сна голосом произносит она сталкивается с утренним видом Деймона. Он сидит напротив отца с чашкой кофе; волосы начали отрастать, но видно, что он старался привести их в порядок, светлые особенно в солнечных лучах, пробивающихся сквозь окна, обычная чёрная футболка и мягкие домашние штаны. Он сидит к ней профилем, но поворачивает голову, стоит ей обозначить своё присутствие. Губы складываются в ленивую усмешку, теплую и знакомую. Действительно, что-то вейловское в том, как он выглядит — непозволительно хорошо. — Доброе утро, солнышко. Она фыркает и ведёт рукой по собственным волосам — вороху длинных кудрей, которые она ещё не успела причесать. Наверное, она напоминает недовольную Сиракс, покой которой вероломно нарушили. Она ощущает, как приподнимается от движения мягкая пижамная кофта, и видит, как взгляд Деймона дрейфует к обнажённому участку кожи. Слава Моргане, отец не замечает. Он пьёт свой чай и кивает: — Я попросил домовиков сделать твой любимый пудинг. Завтрак проходит лучше, чем можно было представить первоначально. И хотя отсутствие мамы всё ещё царапает изнутри, но гул детских голосов и легкий разговор заставляют немного расслабить плечи. Деймон не пытается задеть Алисенту (почти не пытается, но эти попытки можно назвать скорее безобидными и рассеянными, без привычного яда), Алисента не пытается изображать мачеху, а дети не пытаются устроить истерику. Это Эйгон тот, кто замечает омелу. Они уже закончили завтрак, и Рейнира, отойдя от стола, выглядывает в окно, приподнимаясь на цыпочках, чтобы получше рассмотреть начавшийся снегопад. Она не осознает, что рядом с ней Деймон, пока Эйгон не кричит про омелу, и она не поднимает взгляд вверх, где над оконной рамой — аккуратная зелёная веточка. Взгляд быстро, чересчур быстро, находит лицо Деймона, и тот лениво ухмыляется. — В этом доме мы уважаем традиции, — шутит он, заставляя совсем не изящно фыркнуть и закатить глаза. Но он не теряет времени, потому что он наклоняется и прижимается губами к её щеке. В этом поцелуе нет ничего неприличного, кроме того, что он посылает по позвонкам легкую дрожь и длится на несколько секунд дольше, чем необходимо. Со стороны это сущая глупость, дядя и племянница в окружении семьи, Мерлин, и на них направлены взгляды, но Рейнира всё равно чувствует, как краснеют щеки, и сглатывает. Деймон выглядит так, словно поймал снитч перед самым носом противника.

***

Она бездумно вертит лакричную палочку меж пальцев, когда сидит в кресле напротив отца в углу гостиной. Перед камином Эйгон с Эймондом делят конфеты, по-детски деловито изучая каждую, прежде чем определить, кому она достанется. Отец выглядит довольным, он спрашивает её об учёбе и она рассказывает о своих последних успехах (утаивая, конечно, как пришлось остаться после уроков из-за того, что они с Лейной наколдовали Джейсону Ланнистеру лягушек в его супе). Рейнира слушает вполуха ту историю про то, как отец с дядей практиковались в Заклинаниях на заднем дворе в Драконьем Камне, и находит взглядом вышеупомянутого дядю. Деймон стоит поодаль у книжного шкафа. Рейнира чертит взглядом его профиль — то, как ему идёт эта короткая стрижка, с которой он выглядит моложе, почти мальчишкой, как дёргается его кадык, когда он делает глоток глинтвейна, на красивые длинные пальцы, когда он ставит на ближайший стол кружку. На нём тёмно-зеленый тонкий свитер, настолько тёмный, что кажется почти чёрным, и угольные брюки. В школе он носит идеально сидящие костюмы, но ей нравится видеть его таким — более свободным, без доспехов в виде острого воротника и запонок. В детстве он казался ей всемогущим, тем, кто жил вне её безопасного мирка, заключенного на Драконьем Камне. Она знает, что о нём болтают в школе, слышит, как девчонки желают оказаться у него на отработках и так же боятся его. Она знает, что они правильно боятся. Но в ней самой нет этого страха, даже когда Деймон медленно поворачивает голову в её сторону. На его губах тень усмешки, через всю гостиную, одной только ей. Привычная и всё же совершенно иная. Рейнира вспоминает жар его губ, когда он поцеловал её в щёку с утра. Она ощущает, как по щекам ползёт румянец, переводит мимолётно взгляд на отца, рассеяно кусает лакричную палочку, потянув тягучую сладость зубами, и когда она возвращает взгляд на Деймона, тот всё ещё смотрит. У него темнота зрачка почти поглощает радужку. Она едва слышит голос отца: — Пора укладывать мальчишек спать. Он треплет её по руке, прежде чем встать с кресла и уйти. Деймон оказывается на его месте в пару размашистых быстрых шагов. Его ухмылка растёт шире, когда он садится в то же кресло, где минутой раньше сидел отец. Но кажется, что он гораздо ближе, занимает собой всё пространство, каждый свободный сантиметр, желает пробраться под самую кожу. И ему удаётся, потому что у Рейниры сбивается на такт дыхание. Это напоминает болезнь или эффект от Зелья. Она не может оторвать взгляда от его лица, от его рта, от него. Он поднимает глаза вверх, и она повторяет его взгляд. Они вместе смотрят на веточку омелы, которой, она готова поклясться, не было ещё десять минут назад. Рейнира слегка сводит брови, чувствуя, как Деймон забирает у неё из рук лакричную палочку. Подносит её ко рту Рейниры, заставляя приоткрыть рот и зажать её зубами. — Поделишься? Он не даёт ей времени ответить, или же видит ответ в её взгляде, и приближает лицо к ней. Его руки на её плечах — приятным весом движутся по шее, к лицу, останавливаясь у челюсти. Он обхватывает лакрицу зубами и откусывает кусочек, касаясь губами губ Рейниры. В самом лёгком почти поцелуе — его рот прижимается на каких-то коротких пару секунд. Он улыбается, она ощущает это улыбку. В голове сплошная вата и желание продлить поцелуй, углубить его, попробовать сладость с его языка, но прежде чем Рейнира успевает сделать хоть что-то, Деймон опускает руки и отстраняется. — Это было очень сладко, — бормочет он, пережевывая лакрицу. — Ты очень сладкая. Рейнира резко подается назад, ощущая, как спина ударяется о мягкую спинку кресла, и осматривается, с облегчением замечая, что в гостиной никого кроме них не осталось. Она хочет спросить, пьян ли он, но знает, что дело совершенно не в глинтвейне. — Уже поздно, я пойду спать. Она сбегает. Проклятое сердце норовит выпрыгнуть из груди прямиком Деймону в руки.

***

За день до Рождества они с Деймоном оказываются на чердаке, пока остальная семья разбрелась по дому, а отец отъехал по делам Министерства. Когда она была ребёнком, чердак казался ей сокровищницей, но вместо дракона его охраняли запреты отца. В этот раз она обнаруживает себя на полу на старом пыльном ковре в окружении коробок, сундуков и корзин, и ощущает себя взрослой, словно прошла, наконец, какую-то неизвестную ей проверку. Деймон перебирает старые вещи и выглядит довольным; большую часть времени они молчат, пока кто-то не находит что-то, достойное обсуждения. Рейнира не знает, почему его присутствие впервые за много лет выбивает её из состояния равновесия, почему её предательский взгляд то и дело падает на его губы, почему ей до невыносимого жжения в кончиках пальцев хочется его касаться. Словно эти последние два дня в их семейном поместье снесли невидимые стены, размыв разом границы. И ей кажется, что она совершенно не умеет плавать. Он тот же самый, каким был всегда — та же платина волос, тот же лукавый прищур, те же морщинки у глаз, даже его голос тот же. Но среди этого всего, он — мужчина, и это открытие шокирует её едва ли не больше, чем собственное взросление. Больше всего её раздражает, что Деймон выглядит нордически спокойным, будто в его жизни ничего не перевернулось, будто он не замечает изменений. В её мыслях крохотная гражданская война, попытки понять, где действительность, а где её фантазии. Правда ли, их отношения с Деймоном становятся иными, или это обман её собственного сознания. Она находит старую школьную форму бабушки Алиссы, и с тихой ностальгией и тоской Деймон рассказывает, что они с дедом Бейлоном едва смогли дождаться окончания Хогвартса, чтобы пожениться. Ходили даже слухи, что они почти тайно обручились во время последнего курса, но их успели поймать. — Тебе не кажется это проклятьем, что женщины в нашей семьей уходят так рано? — Спрашивает Рейнира, подушечкой пальца проводя по слизеринской нашивке на форме Алисанны. Она почти жалеет о вопросе, потому что Деймон мрачнеет и выдыхает так, словно ему стало неожиданно больно. Он смотрит в её лицо и его слова звучат на грани с необъяснимым отчаянием и страхом: — В жизни так бывает, не всё можно объяснить проклятиями. С тобой этого не случится, — его последние слова как клятва. Рейнира сглатывает сухой ком в горле и кивает. На какое-то время воцаряется тишина, и она почти уверена, что призраки так и останутся в этой комнате — безликие, невидимые и печальные, но Деймон находит коробку с её детскими вещами и неожиданно к нему снова возвращается привычное озорство. Рот складывается в улыбку — и Рейнира поднимает бровь. — Что? — Просто любуюсь твоим художественным талантом. Ты так чётко передала моё лицо и с волосами постаралась. Этот шедевр достоин висеть у меня в кабинете на стене. Она сужает глаза и пытается вырвать у него свой детский рисунок, но Деймон быстрее. Он резко поднимает руку с листом вверх и тихо смеётся. Его смех вибрацией проходится по ушным перепонкам, звуком, который, вдруг выясняется, был ей жизненно необходим. Но Рейнира движется ближе к нему и тянется вверх. Ей почти удаётся достать рисунок в его руке. Она опирается одной рукой о плечо Деймона, а другую — протягивает вверх, пытаясь ухватить листок. Ей требуется одна короткая бесконечная секунда понять, что в этом положении её грудь почти прижимается к лицу Деймона и что его свободная рука застыла на её талии. Его смех глухо угасает. Она замирает, опуская взгляд и обнаруживая, что Деймон тоже на неё смотрит. Видит, как он медленно цедит воздух носом, и по его глазам сложно прочитать что-то: они тёмные, как воды Черноводной, радужка тонким кругом вокруг зрачка. Рейнира представляет, как наклоняется, как её волосы сильнее скрывают их лица и как собственные губы касаются его упрямого рта. Не так, как вчера вечером, когда она была растеряна и шокирована для того, чтобы сделать хоть что-то. В этот раз она бы не застыла на месте, она бы прошлась языком по его губам и поймала вдох. Но у неё нет оправдания в виде омелы. Она цепляет листок из его рук и торопливо слезает с него. И всё же не может разорвать их сцепленных взглядов, только шепчет: — Я победила. Какое-то время он не движется, и ей кажется, она сломала его. Но после он моргает и качает головой. — На этот раз.

***

Рождество проходит стремительной вспышкой — глинтвейн, подарки, огромный стол с переполненными едой тарелками. Рейнира обнаруживает, что проводит половину вечера с братьями и сестрой, притворяясь, что их не разделяет кровь и возраст. Она пугает Эйгона подземельями Хогварста и пытается вспомнить всё, что знает о Грюмошмеле, из-за настойчивых и пытливых расспросов Хелейны. Когда она показывает свою палочку Эймонду, младшему из троицы, то ловит на себе взгляд Деймона. У него мягкий взгляд — и в этой комнате он согревает её так же, как тепло от камина. Это почти комично, как часто они оказываются под омелой, за последние дни. Она может вспомнить пять случаев и поцелуи, ставшие смелее, — игривые в нос, долгие в щеку, заботливые в лоб, украденные и быстрые в губы. Она не удивляется, когда снова оказывается под омелой на выходе из гостиной. Деймон вскидывает бледную бровь, и Рейнира смеётся. Ей весело и то неясное волнение, кажется, ушло, по крайней мере на время. — Мне начинает казаться, что ты специально заколдовал её. Иначе я не могу это объяснить, — дразнит она, ощущая себя смелее от горячего вина, выпитого за ужином. Деймон пожимает плечами. — Может быть, это ты заколдовала всё здесь вокруг своими маленькими ведьминскими чарами. У неё на шее — его подарок, тонкое ожерелье с трёхглавым драконом с красными рубинами. Деймон сказал, что оно заколдовано и позволит им ощущать присутствие друг друга на расстоянии. Сейчас он легко касается цепочки пальцем, его рука огромная и горячая на её ключице. Рейнира думает, что он совершенно точно может ощутить, как рвано бьётся её сердце. Она приподнимается на цыпочки и прижимается к его губам, поймав его вздох, но отстранившись быстрее, чем кто-нибудь сможет их поймать. — С Рождеством, мой принц. Она улыбается, и Деймон улыбается ей в ответ. Она старается не думать о том, что будет, когда они вернутся в Хогвартс после каникул. У неё нет ни единого ответа о том, что происходит и что это значит.