Вынужденная мера

      Сны с воспоминаниями о прошедших событиях душили, складываясь в не самые примечательные картины с не самыми утешительными выводами.       Дни проносились ускоренной съемкой. Она ждала ночи, чтобы получить возможность остаться один на один с собой без утомительных масок, но даже ночью бесконечный кошмар не отпускал. Отсутствие нормального отдыха лишало аппетита и повседневные юбки быстро начали свисать с бедер, едва удерживаясь на заметно торчащих костях.       Еле дыша в уже привычной духоте кровати, окруженной пологом, Гермиона впервые за долгое время позволила себе остановиться и чувствовать. Позволила себе просто приоткрыть щель между бегством и реальностью, моментально ощущая жгучую смесь из эмоций.       Те, словно рой пчел, вырывались наружу, ломали выстроенные стены, грызли себе путь через грудную клетку. Отвратительно. Сталкиваться с этим лицом к лицу — отвратительно. Больше всего Гермиона боялась эмоциональности и ее последствий. Больше всего боялась разрушить все то светлое, что окружало ее, что она смогла построить в своей жизни маленькими шагами по кирпичикам. Отказаться от подавления и рационализации казалось самой страшной, неконтролируемой вещью.       Она не доверяла себе. Не понимала себя. Она точно знала, какой она должна быть и куда проще было действовать в соответствии с этим референсом, чем окунуться с головой в океан реальности своей личности. То, что жило внутри нее, было бескостным, беззащитным, опасным в своей непредсказуемости. Пугало.       Ее мечты были простыми: дружить, работать, любить. Пожинать плоды прошлых стараний. Остаться собой, и чтобы самой большой проблемой в жизни было волнение перед собеседованием в Министерстве или выбор кафе для встречи на выходных.       Не быть сложной, не вызывать вопросов и переживаний, не привлекать слишком много внимания. Верно отвечать, первой вздергивая руку. Учить определенные темы. Быть комфортным человеком, надежным плечом, ответственным, тем, на кого всегда можно опереться — все это было тем, чего она хотела. Гермиона ощущала свою миссию в том, чтобы быть полезной, а то, что жило внутри нее, было эгоистичным и импульсивным.       Но в реальности Гарри был Альфой. Ей самой их контакт давно давался намного легче, чем когда все началось, намного легче, чем ему, и, хоть он и делал вид, что все нормально, находиться рядом с ним ощущалось как быть третьей в чужой постели. Постели двух лучших друзей. Каждый контакт с ним был как предательство Джинни.              В реальности, даже если она справится с течками, даже если, как и планировала, постепенно откроет свой статус Омеги и через общественность защитит себя от влияния Альф, она не сможет выстроить нормальную карьеру, в любой момент имея риски, в том числе репутационного характера.       Да и, как показала вчерашняя ситуация, возможно у нее вообще не будет времени на то, чтобы тщательно выстроить вокруг себя стену защиты. Кто знает, что было бы, не появись там...       Драко.       Драко, который, в реальности, очевидно, уже никуда не денется из ее тела. Пока есть Омега, будет и он. От одной мысли об этом тошнило.       Потому что в реальности, сколько бы они с Роном не старались, то, что она чувствовала, не могло даже близко сравниться с тем, что возникало в ней просто в присутствии определенного Альфы. Все, что оставалось чувствовать ей, было болезненной неудовлетворенностью.       Но, в целом, она была готова с этим жить. Она искренне была готова продолжать прятать ту неудобную, темную часть себя, которая могла бы все разрушить. Гермиона всегда была больше "про других" и ценность людей вокруг нее ощущалась выше, чем собственная. Рону было хорошо с ней и это чувствовалось правильно. Ребята ценили ее вклад и это чувствовалось правильно.       Отдаться во власть Омеги, спустить все курки и распахнуть все запрятанное ощущалось равносильно тому, чтобы бросить все и пойти работать в публичный дом, обслуживая любого зашедшего за пару сиклей. Все, что она прятала, было грязным и постыдным.       Но реальность ставила ее перед жестоким выбором: либо ты грязь, либо ты труп. К этому выбору ее не готовили. На этот случай у нее не было других планов, кроме оттягивания неизбежного. Быть может, она распорядилась неправильно тем временем, что дало ей тело на выбор? Теперь, когда последние песчинки в часах стекали вниз, она мучалась мыслью, что она могла сделать иначе? Как следовало поступить? В какой момент и какой выбор мог сделать ситуацию проще, менее ультимативной?       Гермиона плакала. Впервые за все это время сложила доспехи на полку и рыдала в подушку, жалея себя и хороня свои мечты. Плетя черные венки памяти жизни, которая никогда не случится с ней. Ее мир рушился, и, как бы она не старалась удержать его, строя стены, реальность настигала каждый день и делала это больно.

***

      Половицы старой хибары скрипнули, но Драко почувствовал ее присутствие раньше, чем услышал этот звук. Внутри него поднялась волна такой радости, что пришлось сделать глубокий вдох и длинный выдох, чтобы не быть настолько уязвимым в своих эмоциях. В конечном итоге, он прекрасно знал, что она лгала. Он чувствовал эту ложь.       Но он всю жизнь жил во лжи. Это не было чем-то непривычным.       В те крупицы свободного времени, что были ему предоставлены, он искал правды. Современные книги, статьи и дневники казались слишком выверенными, отфильтрованными и цензурированными, поэтому Драко, пользуясь связями и положением в обществе, копал глубже. От одной мысли о том, что кто-то мельком поинтересуется у его отца, зачем, собственно, наследник собирает информацию о "животных", страх сковывал грудь металлической цепью.       Но больше всего в этом мире Драко мечтал быть собой. Чем жить под гнетом безумного лидера, притворяться послушной и удобной марионеткой, выполнять дикие приказы, причинять боль, а потом красоваться на приемах, лучше умереть в процессе освобождения мира от этой перспективы.       Он точно знал, чего он хочет, и сейчас, встретив ее вновь, в новом качестве, обретя их связь, он разделил с ней эти желания. Умрет, но даст всю информацию, которая позволит им победить. А если выживет, наконец-то сможет быть ее Альфой. Защищать и оберегать ее так, как того требовало все естество.       Она обещала рассказать о его вкладе после того, как все закончится. Если он сможет отдать все и выжить, она очистит его имя и ему будет позволено все, чего он так хотел.       Он мечтал разрушить все, что окружало его сейчас, выстроить новый мир, в котором будет свободен. Как только в нем проснулся Альфа, жизнь стала понятной и правильной. Альфа позволил ему узнать себя и осознать свои потребности. Поэтому Драко не переспрашивал: действовал, как того требовала связь.       Но она...       Гермиона зашла в темную комнату, едва касаясь скрипучих половиц носочками обычной магловской обуви. Одежда на ней тоже была из мира маглов: неприметная настолько, что не каждый узнал бы в ней ту самую умнейшую ведьму своего поколения.       Драко прижал руку к груди и на мгновение закрыл глаза, снова пытаясь восстановить дыхание.       "Прекрати, пожалуйста, так брыкаться, сейчас не время", — попросил Драко.       "Это наша Омега. Мы так давно ее не видели. Хотя бы прикоснись к ней, ты меня душишь, мальчишка", — зарычал Альфа.       "Не время. Сначала выиграем для нее эту битву. Напомню, я враг того мира, к которому она стремится. Работаем на общую победу и на репутацию."       "Ты мыслишь слишком сложными категориями. Я просто хочу ее. Здесь. Сейчас. Запру и буду защищать. Заберу у всех."       "Тогда мы точно умрем."       Драко остался в тишине, а это значило, что Альфа дает ему еще немного времени в кредит. Но он чувствовал, что его терпение на исходе. Все было бы проще, встреть он любую другую Омегу. Но было ли это правильным?       — Привет, — шепнула она настороженно, стараясь придать себе доброжелательный вид.       Драко обратился к ее эмоциям. Он давно понял, что "Гермиона внешняя" и "Гермиона внутренняя" — две абсолютно разные личности. Там, где первая говорила о светлом так, что невозможно было не поверить, вторая отражала в этом ложь. С ней нужно было быть очень аккуратным. И особенно сейчас, когда он снова наткнулся на бетонную стену.       Она научилась подавлять Омегу и вытеснять его из связи. И то, с какой ненавистью она это делала, пугало своей непредсказуемостью. Что будет с ней? Что будет с ними, если она справится с этим окончательно?       "Мы должны спасти нашу Омегу. Она запирает ее в клетке", — рычал Альфа.       "Она боится. Я не смогу убедить ее, ей нужно прийти к этому самой."       "А если она погибнет раньше, чем сможет принять?"       Лицо Драко скривилось от боли, которую он испытал от подтверждения своей бесконечной тревоги. Но он быстро скрыл это. Не сейчас. Не с ней.       С ней нужно быть осторожным.       Поэтому он молча кивнул, достал из рукава мантии несколько тонких свитков, а затем украл ее касание, передавая жизнь нескольких знакомых с детства Пожирателей в ее руки. Один из них научил его бросать камни в озеро возле поместья так, что они отскакивали от поверхности несколько раз.       Но единственное, что он при этом чувствовал, это потребность остановить время, позволить себе поднять руку дальше, прикоснуться к ладони, пробежать пальцами по предплечью с отвратительным шрамом, оставленным его собственной безумной теткой, прикоснуться губами к каждой букве и прижать к себе, исцеляя их общую боль.       До скрипа в зубах, до жгучей ярости хотелось сломать замки, выпустить Омегу и позволить ей быть целостной. Научить ее принимать, жить.       Но рука упала вдоль туловища и он, молча кивнув, растворился в облаке аппарации.

***

      — Гермиона! Гермиона!       Придя в себя, затолкав эмоции поглубже и наложив на лицо легкие чары, помогающие скрыть припухлости от утренней истерики, Гермиона шагнула в гостиную Гриффиндора, собирая со стола оставленные прошлым вечером учебники и свитки.       И именно в этот момент ей в уши врезался счастливый голос Гарри, который влетел в помещение под недовольные возгласы Полной Дамы.       — Гарри Поттер, ты перебудишь всех своими криками, еще очень рано!       — Оме... га, — он наклонился, упирая руки в колени и пытаясь справиться с отдышкой так, словно перед этим пробежал огромный марафон, — Джин... ни.       Гермиона округлила глаза и так резко потянула Гарри к диванам, что тот чуть не поцеловался с ковром гостиной. Добравшись до места, она строго посмотрела на него и отчеканила:       — А теперь успокойся, отдышись и расскажи мне все нормально. И потише, Гарри! Ты, в конце концов...       — В Джинни проснулся ген Омеги. У нее пока нет течки, но мы готовы! И она готова! Она так счастлива, Гермиона. И я, честно, Мерлин, я просто вне себя от счастья! Я как будто поймал снитч и парю над землей на самой быстрой метле! Даже круче!       Гермиона замерла. На несколько секунд все, что она чувствовала, стало похожим на дождливое холодное окно, к которому ты прижимаешься лбом и просто смотришь на сверкающие молнии. А позади тебя темная комната, абсолютная тишина и одиночество.       Да. Вот как это ощущалось. Как одиночество. Как отчужденность. Как будто вокруг праздник жизни с пиршеством и яствами, а ты — недельный суп с плесенью в дальнем углу холодильника.       Тряхнув головой, Гермиона отыскала другие чувства: искреннее счастье за близких. И оно теплилось там, искря желтыми всполохами. В конце концов это значило, что теперь между ней, Гарри и Джинни не останется вообще никакого дискомфорта. Джинни и Гарри будут связаны, и лучшего развития событий вообще невозможно было вообразить.       Просто это заставило ее задуматься о собственной судьбе. Но по привычке Гермиона вытеснила все это из сознания.       — Гарри, я безумно счастлива за вас двоих!       Она крепко прижала парня к себе, но затем резко отодвинулась, вспомнив, что они договорились не нарушать дистанцию.       Гарри на секунду зажмурился, а затем открыл все еще сияющие счастьем глаза и шепнул:       — Уже намного проще. Прости, что говорю, знаю, мы договорились об этом не думать, но я так рад, что совсем скоро я буду полностью принадлежать Джинни, а мы с тобой наконец сможем вернуться к дружбе без вот это всей, — он неопределенно махнул рукой, — недосказанности и неловкости.       Гермиона улыбнулась и кивнула. Каким-то мечтам все же было место даже в ее новой реальности.

***

      Удивительно, насколько ее ненависть к Омеге была полной противоположностью любви Джинни к собственной. Та холила и лелеяла ее внутри, испытывая глубочайшую благодарность, видя это как лучший подарок судьбы. Не мудрено, ведь это сделало их с Гарри самой сладкой парочкой всего магического сообщества, а младшую Уизли — полноправной супругой во всех смыслах этого слова. Даже без кольца и свадьбы было очевидно, что теперь-то между ними точно будет связь длиною в жизнь, куча деток и счастливые фотографии на полках.       Это было и ее мечтой.       Гермионе казалось, что данные "животные" проявления всегда обсуждались только шепотом, прятались и были под строгой цензурой, но подруга разбила вдребезги все, что было привычным. Она просто носилась, как угорелая, и щебетала об этом со всеми, с кем встречалась по пути, получая в ответ поздравления и пожелания "счастья молодым".       У Джинни все было так просто, что она заражала своим светом и любовью всех, кто хоть сколько-то негативно относился к этой теме.       Миру Альф и Омег нужна была Джинни Уизли.       Но в мире Гермионы Грейнджер это стало надломом в и без того шаткой конструкции.       В мире Рона Уизли тоже.       Он потух.       Кажется, даже его рыжие завитки потеряли прежний блеск. Она видела в нем все то, что чувствовала сама: неоправданные ожидания, боль, обреченность, отчаяние. Рон стал еще больше вкладываться в их секс, вновь и вновь стараясь довести тело Гермионы до разрядки и, когда не получалось, делал вид, что все в порядке, кивая на ее: "попробуем в другой раз, мы никуда не торопимся, Рональд".       Карточный домик сыпался. Картонки помялись и не держали баланс. Сил больше не было начинать строить его заново, зная, чем все закончится на последних этажах.       И именно в тот момент, когда казалось, что хуже быть не может, Гермиона проснулась от воспоминаний, которые гнала от себя, заталкивая их так глубоко, что их всплытие разрушило все окончательно.

***

      — Тебе опасно находиться здесь. Нам опасно видеться. Вся твоя семья сейчас в Запретном Лесу, — шепотом затараторила Гермиона, оглядываясь через плечо, где были только обломки частей замка.       "Она просто не хочет, чтобы ее увидели рядом с тобой. Играет нами, как кошка с дохлой мышкой. Давно пора подмять ее под себя и утащить. И трахнуть." — Альфа внутри рычал, и от его ярости клокотало в горле.       "Терпение."       "Дотерпишься, идиот. Влюбился что ли? Подкаблучник. Стыдно быть внутри такого тюфяка."       "Заткнись."       Они стояли в одном из разрушенных кабинетов, пока все были заняты транспортировкой раненых, первой помощью и прощанием с погибшими. Она заламывала руки, мечтая как можно скорее сбежать отсюда, чтобы заняться тем же. Чтобы быть как можно более полезной сейчас, когда это так необходимо. Чтобы быть рядом с Роном и Гарри, не позволить Гарри сбежать, подготовиться к новой волне боя.       — Я ненадолго, — прикрыл глаза Драко, и она нахмурилась, когда ее грудь кольнуло его эмоциями.       Уже привычно закрыв связь, вытолкнув его из себя и отстранив Омегу, Гермиона сложила руки в ожидании. Драко также привычно на секунду потянулся к груди, словно каждый раз не ожидая произошедшего, но, не донеся ладонь, уронил ее вдоль туловища.       Открыл глаза. В ртути острого взгляда плескались чувства, да так уязвимо и откровенно, что не нужна была связь. Все и так было очевидно. Его глаза были полны боли и гнева.       Гермиона сглотнула и опустила взгляд. Было в этом что-то доминирующее, то, к чему хотелось прильнуть. Чему хотелось угодить. Но уже спустя секунду давление спало и все закончилось.       — Зачем ты это сделал?       — Прости, — горько шепнул он, искренне раскаиваясь, — Иногда сложно удерживать контроль над буйствующим Альфой. Он тянется к тебе, — выдох, — И я — тоже.       — Ты слишком открыт и откровенен, — прищурилась она, — Прощаешься? Собрался предать нас?       — Ты такая дура, Грейнджер, — зажмурился Драко, — Была дурой и осталась ей.       Она задохнулась от возмущения, но Малфой решил предугадать ее грядущую пылкую речь и перебить заранее.       — Вам нужно отпустить Поттера в лес.       — Что? — вскрикнула она, и подалась вперед, практически наступая на него, — Свихнулся? Если ты продолжишь говорить всякую чушь, я прямо сейчас...       — Он крестраж. Змея и Поттер — это два последних крестража. Сначала Поттер, потом змея, Грейнджер.       Гермиона замерла. Ее брови медленно сошлись на переносице, а на глазах выступили слезы. Плечи опустились и она в один миг стала такой хрупкой, потерянной, разбитой, что инстинкт потянуться к ней, защитить, спрятать воспылал в нем с еще большей мощью. С такой, что он смог пробиться к ее душе, впитывая часть ее боли, передавая часть своей потребности.       Между ними вибрировал воздух, и через минуту они оба уже шумно дышали, не в силах прервать возникшее безумство. Стены Гермионы рушились. Связь захлестывала все сильнее, неся опасность столкнуть их тела прямо здесь и сейчас.       Не в силах больше выдерживать напряжение, Драко сделал шаг и притянул Гермиону к себе. Впервые касаясь ее волос, впервые так близко вдыхая ее аромат, впервые зарываясь в шею...       Он потерял контроль. Все, что он мог, это гладить, трогать, вдыхать ее, как дикий зверь. В чувство привел ощутимый толчок в грудь.       Драко утробно зарычал, но Гермиона снова захлопнула связь между ними и его чувства словно облили ледяной водой. Он сморгнул наваждение и увидел ее влажные от слез щеки и взгляд, полный чистой, незамутненной ненависти.       — Больше никогда не прикасайся ко мне. Никогда, Малфой, слышишь?       Он задохнулся. Альфа что-то вопил внутри него, но все мысли и звуки доносились словно из под толщи воды. Драко судорожно искал в ее глазах хоть что-нибудь, но не находил ничего, кроме боли и ненависти.       — Ты говорила, что мы будем вместе, Грейнджер, — вернув себе лицо, уже спокойно проговорил он, — Все это было ложью, верно? Я понимал, что ты лжешь, но не осознавал, в чем и насколько.       — Истинные пары — полный бред. Я была и буду с Роном. У меня прекрасно получается подавлять Омегу и нашу связь. Если ты будешь далеко от меня, рано или поздно эта струна лопнет и я смогу жить нормальной жизнью.       Глубокий вдох и долгий выдох. Драко опустил глаза, замер на мгновение, а когда поднял их, уже казался абсолютно безразличным.       — В Запретном Лесу будет моя мать. Она знает свою роль. Она поможет всем, чем сможет помочь, чтобы Поттер остался жив. А я останусь на территории замка. Если Поттер все же умрет, я сделаю все, чтобы этот день стал последним для Темного Лорда, — вопреки взгляду Гермионы, вопреки бьющейся в груди вместо сердца чистой боли, Драко шагнул к девушке и прижался лбом к ее лбу, — А ты не бросайся на палочки, а сделай все, чтобы выжить.

***

      Гермиона все еще чувствовала его руки в своих волосах, нос, зарывающийся в шею, губы, задевающие скулы и ключицы.       Все еще слышала его последние слова.       Под пологом стояло настоящее адское пекло. Было ощущение, что она плавится в печи, поэтому первым делом Гермиона выпрыгнула из насквозь мокрой постели и распахнула полог, впуская свежий воздух. Но тот только обжег ее раскаленное тело. Жарко было не в постели. Горела она сама.       Прерывисто дыша, она двинулась в сторону душевых, задевая шкаф, в котором тут же что-то свалилось вниз с грохотом, от которого заерзали спящие девочки. Практически не соображая, она даже не обратила на это внимание, залетая в кабинку и хватая душевую лейку. Выкрутив рубильник на теплую температуру воды, Гермиона вскрикнула от того, насколько раскаленной она показалась для тела. Кожа покраснела, воспалилась, ощущая даже прикосновения воздуха. Дергая дрожащими руками ручку, регулирующую температуру воды, она, словно издалека, услышала настойчивый стук в дверь.       — Гермиона, это ты? Все в порядке? Открой, пожалуйста! Открой немедленно, иначе я ворвусь прямо к тебе! Слышишь меня?       — Джинни, уйди, — пыталась крикнуть она, но услышала только сипение.       Беззвучно выругавшись, найдя, наконец, оптимальную температуру, Гермиона принялась обливаться водой, пытаясь облегчить агонию. Она сползла на дно кабинки, скуля от накативших ощущений. Попытки вытолкнуть их встречались еще более агрессивным давлением, таким, что голова начала раскалываться от боли на две части. Схватившись за виски и выронив лейку, которая теперь вилась змеей по кафелю и разбрызгивала воду, она заскулила, чувствуя, как щеки обожгло непрекращающимся потоком слез.       Дверь распахнулась и в комнату влетела Джинни, на ходу выключая воду и склоняясь над подругой.       — Гермиона, поднимайся, ну же, нам нужно в больницу. Это оно, Гермиона? Я позову Рона, я тебе помогу, пожалуйста, давай встанем, нам нужно идти.       Полотенце, которое Джинни наспех накинула на плечи Гермионы, обожгло и оцарапало кожу, и она вновь заскулила. В голове было абсолютно пусто. Только боль и желание, чтобы она поскорее закончилась. Доверившись Уизли, она просто делала все, что та успокаивающе шептала ей. Пришлось преодолеть желание зарычать на нее примерно сотню раз, пока та пыталась одеть ее, поднять и вывести из комнаты.       Краем мозга Гермиона отмечала, как испуганно смотрят на нее едва проснувшиеся девочки, ранние пташки в коридорах и как перешептываются картины за ее спиной. Все то, чего она так боялась и избегала, обрушилось на нее плитой в один миг.       Прежде, чем их нагнал напуганный взъерошенный Рон, она погрузилась в темноту, чувствуя, как ее поглощает горячая необъятная бездна.