В свете заката

      Он проиграл. Проиграл человеку, которого пытался вычеркнуть из своей жизни. Детские воспоминания? Общие взгляды, цели и мечты? Сущая глупость...       Сейчас он лежит на земле: израненный, исполосованный чужими клинками и в этот раз — обагренный собственной кровью. Учиха Мадара — сильнейший воин клана — повержен старым... другом? Да, они были друзьями, как бы он ни пытался отрицать или забыть. Два сорванца, что втайне от кланов, наплевав на все законы и правила, срослись душами так, как никто другой.       Мадара мог бы отмахнуться: мол, кто он ему сейчас такой? Просто враг, очередной глава семейства неприятелей, соперник, который вечно встаёт на пути. Однако горящие глаза и дрожащие от предвкушения ладони выдавали с головой: ничто так не трогало душу Мадары, как имя «заклятого» друга.       Хаширама Сенджу, облачённый в грозные доспехи оттенка киновари, с неизменным символом рода на вороте, возвышался над поверженным Учихой. Тот в ответ не мог даже пошевелиться: любое случайное движение отдавалось болью где-то в районе рёбер, а затем волной проходило вдоль позвоночника, парализуя всё тело.       Давай же! Ликуй, радуйся, упивайся столь долгожданным превосходством! Молчишь? На лице ни тени радости, а на дне тёмных глаз плещется что-то неизвестное. Вот же — твоя добыча прямо здесь — уже неспособная обороняться, ослабшая, жалкая в немом бессилии. Прикончи — и победа за тобой! Ты будешь сильнейшим, величайшим воином! Но почему… ты смотришь с таким сожалением?       «Всё ещё ведом внутренним «мальчишкой», который не даёт действовать решительно», — ухмыльнулся про себя Учиха. Хотя бы в этом он ощущал себя выше: Мадара давно отказался от детский мечтаний, а последние светлые надежды канули в Лету вместе со скорой гибелью брата. Голос мальца в душе, что сводил его с ума все эти годы, наконец-то замолк.       Сенджу стоял: неподвижно, точно изваяние, только колышущиеся на ветру длинные прядки доказывали, что он не обратился в статую. Мир точно замер.       Неожиданно послышался звонкий лязг металла — звук резанул по ушам с удвоенной силой, практически разрывая перенапряжённое сознание. Высокий статный мужчина с белоснежными торчащими в стороны волосами приблизился к ним.       «Своего не упустит», — презрительно кинул Мадара, глядя, как блики света играют на идеально остром клинке. Броня цвета морского шторма, алая радужка, которую издалека можно было принять за легендарный Шаринган, — «Ненавижу тебя...» — уверенный вид убийцы всколыхнул в памяти самые мрачные воспоминания: мёртвый лик брата, навязчивый аромат лилий и горстка пепла, которой обратился самый родной человек. «Это ты должен был стать прахом, а не Изуна!» — сознание клокотало из последних сил: рука даже потянулась куда-то в сторону, ведомая одной лишь силой воли, но под пальцами не нашлось привычного оружия — то небрежно валялось где-то в стороне. «Чёрт...» — гнев застилал обзор всё больше: по мере того как приближалась прагматичная тварь.       — Остановись, Тобирама! — тихо, несмело преградил путь младшему Хаширама.       «Глупец», — заключил суровый Учиха, однако злость постепенно отступала. Насколько же далеко мог зайти этот болван в своём наивном стремлении к миру? Будь на его месте Мадара… Он бы…       — Прекрати, Хаширама, — осудил ослабленный, но всё ещё знающий себе цену глава. С титаническим усилием, но он смог приподняться на локтях, дабы придать своей речи веса. — Закончи всё это. Для меня будет честью умереть от твоей руки, — гордец до самого конца: он желал смерти лишь от меча сильнейшего.       «Жизнь шиноби оборвётся на поле боя», — гласило правило, что пропитывало всю жизнь ниндзя. Горькая, но правда. Лучше погибнуть, защищая то, во что веришь, чем тихо сгинуть от старости, будучи свидетелем собственной беспомощности.       Можно возразить: ведь в старости мы приходим к гармонии, созерцая плоды упорных многолетних трудов. Но что же было у Мадары? Ни-че-го. Брат мёртв. Клан ослаблен. Сам он проиграл.       Лицо Хаширамы скривилось так, будто в раз ему в рот запихнули целый юдзу. Щёки налились краской — не смущения, а чистой ответной ярости. Глаза закатились к небу, будто бы мужчина только что услышал каприз маленького ребёнка, попросившего о невозможном.       — Прекращай выделываться! — вскрикнул Сенджу. — Если убью тебя, то лишь обреку себя и клан на новую волну злобы и ненависти. Если так продолжится, война никогда не прекратится...       Мадара горько усмехнулся. Учихи? Озлобятся? Уж точно не в едином порыве. Отдельная часть клана будет даже рада тому, что их жёсткий и «некомпетентный» глава наконец-то сгинул. Слишком большая часть, — словно яд по организму — расползшаяся после смерти Изуны. Среди них нет тех, кто будет горевать.       — Среди Учиха нет столь преданных, — выдал красноглазый демон очевидную истину. По крайней мере, таковой он её считал.       В ответ Хаширама лишь удивленно взглянул на него. Выждал немного — словно пытался подобрать наиболее правильные слова, — а затем ответил в присущей ему манере.       — Нет, — твёрдая, уверенная интонация, — наверняка есть преданные тебе люди. Если сейчас нет, то в будущем они обязательно появятся, — идеализм Сенджу не то смешил, не то раздражал. — Покончим же с этой войной? Будучи мальцами, мы же пообещали друг другу. Так почему не можем вернуться в те славные деньки?       Эти слова вызвали в душе Учихи настоящий, неистовый ураган. Вернуться туда? Да как он может? Как смеет? Когда его младший брат убит этими подонками? Клан Сенджу своими руками уничтожил ту тонкую нить, что связывала мечту и реальность!       — Невозможно, — прохрипел Мадара. — Мы с тобой слишком разные. Мне больше некого защищать, слишком многое забрала у меня эта война.       Хаширама поник: прекрасно уловил намёк.       — Как мне заслужить твоё доверие? — вопросил он в необъяснимом порыве. Отчаяние. Надежда. Тишина. Буря. Смерть. Жизнь. Слишком очевиден был выбор чёртового идеалиста.       Мадара понимал, что тот пойдет на уступки. Знал, как шиноби жаждал мира. Но насколько он твёрд в своём желании? Насколько далеко сможет зайти?       — Тогда убей либо своего брата, либо себя, — издевательски предложил Учиха. Терять-то всё равно было нечего.       Повисла тишина. Мадара смог посеять смуту в сердце: на то и был расчёт. «Так и знал, что все твои пылкие речи — пустой трёп» — усмехался красноокий дьявол. Истекающий кровью. Дрожащими руками удерживающий себя на измятой траве. Поверженный. Но несломленный.       Сначала Сенджу растерялся — замер лишь на мгновение, сжал кулаки, затем обернулся куда-то к товарищам и что-то жестами скомандовал им. А затем сделал то, чего Мадара никак не ожидал.       Ловким движением ниндзя вытащил кунай, прикрыл веки и направил на себя оружие. Сумасшедший? Готов пойти на смерть ради мира? Мира, который сам же никогда не увидит? Неужели не осознаёт: Тобирама не простит и обратит свою месть против Учиха, и порочный круг запустится вновь? Не понимает этого? Совсем идеалист? Да не смешите! Просто идиот! Мадара вновь был вне себя от ярости: лихорадка приступами шла по венам, будоража сознание. Или же тяжёлые раны уже дали о себе знать?       По лицу Хаширамы скатилась тяжёлая капля. Слишком светлая и прозрачная. И тогда малец, что жил внутри Мадары долгие годы, мальчишка, что должен был погибнуть вместе с любимым Изуной, вновь показал себя. Детское личико, смятая и пыльная из-за тренировок одежда и взгляд — наполненный верой в светлое будущее — такой же, какой всегда был у Хаширамы. Казалось, юнец возник прямо напротив и рассмеялся — звонко, гулко, — а затем нагло выплеснул на голову все самые светлые воспоминания, связанные с «заклятым» другом.       Вот они кидают камни: бесячий напарник снова обыгрывает в одну калитку. Здесь уже тренируются: в тайдзюцу силы почти сравнялись, отчего на поляне пыль стояла столбом. Мадара снова кричит на Хашираму, а тот лишь театрально унывает. Теперь двое мальчишек смеются до колик над какой-то очередной глупостью. А тут мечтают построить деревню шиноби, где будет царить мир и не будут больше бессмысленно гибнуть люди.       Закрытое ото всех, обросшее неприступной бронёй, ограждённое холодными стенами — сердце Мадары дрогнуло.       Он согласен на перемирие.       

***

      Мадара не мог описать то, что чувствовал сейчас. Слишком многое смешалось в сознании. Ликование от прекратившейся бойни, счастье за будущее клана или же… стыд? Да, Мадара ощущал тень вины перед Изуной, ведь тот явно бы не одобрил действий старшего. Изуна был истинным Учихой, что никогда не прощал причинённой боли, жестоко мстил обидчикам и всегда шёл до конца. Он бы не принял мир: не сейчас, когда бесчисленные имена воинов семейства смиренно украшали каменные надгробия.       Но брат же всегда заботился о клане! И Мадара обещал ему защищать носителей Шарингана. Разве мир не является лучшей защитой? Люди больше не будут умирать, дети — не будут воевать. Что ещё нужно? Война же не несёт ничего, кроме боли и страданий, зачем продолжать её, утопая в бесконечной цепочке ненависти?       Вчера новоиспечённые союзники подписали мирный договор и соглашение о создание деревни. Мадара томился от предвкушения: его мечта наконец сбылась. Но скрипучий, мерзкий голос в голове так и шептал, мешая насладиться долгожданной передышкой: «Ты должен стать главным в деревне. Хаширама слишком мягок, ему не хватает выдержки, только ты сможешь всех защитить».       Тряхнув головой, Мадара пытался отогнать навязчивые мысли, в очередной раз заполнявшие голову. Иногда тёмная сторона нашёптывала слишком жестокие и иррациональные вещи, словно желала утянуть его в самую болотную топь, где тело сгниёт жалкими ошмётками. Ещё рано думать о власти. Сейчас главное — отстроить мощную и благополучную деревню, остальное потом. Но... искушение было столь велико. Мадара не просто хотел — он жаждал власти, — за все те страдания, что пришлось пережить. Да и чем он хуже Хаширамы? Но пытался задушить это желание, хотя бы на какое-то время.       Мадара неторопливо шагал в сторону кладбища: нестерпимо хотелось навестить брата. Петляя между надгробий, шиноби нашёл то самое. Лаконичная могильная плита из светло-серого камня. Брат… Одновременно так близко, но так далеко. «Когда-нибудь мы с тобой встретимся».       Сам не заметив, Мадара начал тихо рассказывать о произошедшем, втайне надеясь на поддержку младшего. Слова сами лились наружу, образуя поразительно складные и очень искренние реплики, коими хладнокровный шиноби обычно не разбрасывался. Он словно воочию видел, что Изуна, как всегда, лишь хитро улыбается и чуть журит, но потом отвечает, что всегда будет стоять за родного человека горой...       Так прошло какое-то время. Он точно не знал — сколько именно, — но по сменившему положение солнцу определил, что довольно много. После «исповеди» тело наполнилось необъяснимой лёгкостью, и Мадара не просто поднялся на ноги, он точно вспорхнул. Однако колкий колкий и прямой взгляд сзади отозвался внутренним раздражением.       Обернувшись на наглеца, мужчина зацепился взглядом за уже знакомую фигуру. Пришла к родным, а не сводит глаз с него — странное создание.       Он уже хотел проигнорировать и пойти прочь, как его окликнули:       — Здравствуйте, Мадара-сама!       Не ответив ничего в ответ, глава лишь сухо кивнул, не намереваясь ввязываться в бессмысленные разговоры. Но у знакомой были свои планы на этот счёт:       — Вы пришли рассказать о перемирии Изуне-сама? — будничным тоном спросила его Ми… Мирай? Кажется, против воли он запомнил имя этой наглой девчушки.       — Да, — безразлично бросил он, желая скорее отвязаться. Мадара ненавидел пустой трёп. А трёп, который ставил центральной темой его, не переносил на дух.       — Я вот тоже пришла рассказать своей семье об этом. Но даже не знаю, рада ли я, — опустив взгляд на холодные надгробия, девочка шмыгнула носом.       — Не знаешь, рада ли ты? — не понял смысл последнего предложения Мадара. Как можно этому не радоваться? Люди же больше не будут умирать.       — Ах, да. Нет, я вроде рада, а вроде и нет. Я счастлива, что члены нашего клана теперь не будут отдавать душу Шинигами, но… — замялась Мирай, а затем чуть слышно продолжила, — но все мои близкие мертвы: погибли из-за войны. А те, кого не забрала война, ушли сами... Почему? — сорвалась вдруг она, чёрными пуговками принявшись прожигать гигантскую фигуру. — Почему Вы, Мадара-сама, не заключили мир, когда была жива хотя бы моя мама?! Чтобы хотя бы она смогла увидеть это? — еле сдерживая поток слёз, девочка неотрывно смотрела в глаза Учихе. Только подрагивающие губы указывали на то, чего ей стоило не разрыдаться.       Мадара ощутил… вину? Неприятное, щекочущее осязание упущенной возможности. Он же мог. Мог заключить мир с Хаширамой, даже тогда, когда Изуна был жив. Ему просто не хватило смелости и решительности указать брату на ошибочность убеждений. Слабак, а сам ещё презирал Сенджу. Скольких бы жертв тогда избежал клан? Хотелось стереть адским огнём столь навязчивый вопрос, отпечатавшийся на где-то задворках.       — Это было затруднительно, — отмахнулся лидер. — Ты ничего не смыслишь в политике, поэтому не смей читать мне нотации, — указал на её место.       Девчушка снова шмыгнула носом. Грустный взгляд сменился на бесстрастный, безразличный и слишком жестокий для маленького дитя:       — Мадара-сама, неужели для достижения мира боги должны были отобрать у Вас всё? Чтобы Вы наконец-то поняли, что чувствует каждый второй в нашем клане?       Слова невоспитанного ребёнка переходили все грани дозволенного. В Мадаре стремительно просыпалась ярость. Никчёмная девка, которая сама только и могла, что прятаться за спинами воинов, женщина, чьим уделом было работать и помалкивать, наглым образом смела осуждать его. Его! Собственного главу!       Мужчина сжал кулаки и сделал глубокий вдох, мысленно повторив первую всплывшую в сознании буддистскую сутру: старался успокоиться, дабы не сорваться. Он не бьёт детей, а особенно слабых девочек.       Немного остудив голову, Мадара нехотя пришёл к мысли, что в словах мелкотни присутствовала доля правды. Даже потеряв — братьев, родителей, — он цеплялся за островок надежды в лице любимого Изуны. Пока тот был жив, тешил себя мыслью о победе, которую отпраздновал бы вместе с дорогим братом. И только когда последний родственник покинул Мадару, глава понял — осознал в полной мере, прочувствовал каждой клеточкой крепкого тела, каждым сдерживаемым стоном отчаяния — насколько тяжело и больно оставаться одному. Как невыносима и разрушительна война.       — У всех она что-то забрала, — протянул он почти безучастно. Затем замолк и выдал самую невероятную реплику в своей пропитанной гордостью жизни. — Прости, что не смог прийти к миру раньше.       Устремив взгляд на надгробие за спиной девушки, Мадара читал иероглифы, вырезанные на них. Отец. Мать. Двое братьев. Ниндзя вновь почувствовал вину и собственную никчёмность. Это он ответственен за членов клана, это он повинен в слабости перед братом, это он будет нести тяжкий груз до самого конца.       Следуя за взглядом главы, девочка повернулась к надгробиям. Лёгкая улыбка озарила её лицо.       — Я помню, как папа поймал нам кролика. Мама так здорово зажарила его: до сих пор слюнки текут, как вспомню. А, и ещё! Один раз братик запрятал в кровати мамы мышь. Когда она её нашла, заставила всю неделю есть бамбуковые ростки вместе с нормальной едой. Он терпеть их не мог. Плакал, просил прощения у мамы. Ха-ха-ха! — сквозь слёзы просмеялась девочка.       Мадара стоял и слушал. Внимал, будто прямо в эту минуту перед ним открываются сокровенные тайны мироздания, не смея перебить.       А девочка, сев на колени перед могилами, всё говорила и говорила. Откровенничала, рассказывала байки, словно пытаясь вернуться в то — счастливое — время. Однако жестокая реальность давала возможность насладиться только воспоминаниями, пока ещё не поблёкнувшими от времени. Вскоре они останутся лишь далёкими призраками, изредка являющимися во снах.       — Знаете, я все же рада, — обратилась к нему девочка, закончив бесконечно длинную, но почему-то нисколько не утомительную для него речь, — следующие поколения не узнают, что значит постоянно «терять близких». Мадара-сама, Вы — великий человек, — перешла вдруг на похвалу, — Вы спасли мою маму, уберегли меня от ужасной участи падчерицы Сецуны Учиха! Я ценю ваши жертву, которую Вы принесли на благо клана, когда отбросили месть. Ваше имя будут помнить в веках, — поклонившись чуть ли не до земли, девочка слабо улыбнулась.       Мадара хорошо распознавал ложь. Будто собака, обладающая превосходным нюхом. Но почему-то в словах этой девочки не было ни нотки притворства или заискивания, к котором он привык. Слишком честная, настоящая: наглая, дерзкая, всей своей грозной фигуркой осуждающая за промедление, но так же по-настоящему радующаяся и согревающая его историями из своего прошлого.       В секунду в голове точно зазвучал голос Хаширамы:       «Наверняка есть преданные тебе люди. Если сейчас нет, то в будущем они обязательно появятся».       Может быть, не такой этот Сенджу и глупец?