Пар

«Tristo….Tristo jedan… Tristi dva*…» Но в следующий момент Гарсия Флинн сердито застонал от разочарования. Неважно, сделал ли он сегодня утром 300 или 302 отжимания или даже 500. Он прекрасно знал, что это не уменьшит его разочарования. Он встал, тяжело дыша, пот покрывал его обнаженную грудь. Кружась по крошечной комнатке, как разъяренный лев, Флинн провел рукой по мокрым волосам. Он ненавидел то, что был заперт в этом бункере. Хорошо, если быть честным, это было все же лучше, чем сидеть в тюремной камере. Но он ненавидел то, что не мог пойти на пробежку или в нормальный спортзал, где мог бы избавиться от всего своего напряжения и разочарования. Нет, он застрял здесь без дела, в ожидании следующей опасной для жизни миссии. Не говоря уже о том, что комната никогда не была прежней с тех пор, как Люси с бутылкой водки провела здесь ночь три дня назад. Иногда ему хотелось, чтобы они не выпили той ночью целую бутылку водки. Сладкое забвение алкоголя могло бы быть весьма полезным сейчас. Он понимал Люси лучше, чем кого либо. Неудивительно, что она перешла на водку, как только в бункере стало по-настоящему грязно. Но нет… Даже та ночь была ошибкой. Гарсия Флинн всегда старался держать голову ясной. Он должен был быть готов к тому, что эти ужасные сирены объявят, что проклятая битва против Риттенхауса продолжается. Он сел на свою кровать, но тут же встал. Тот факт, что Люси недавно спала там, не улучшил его нынешнего настроения и чувства беспомощности. Он выругался по-хорватски и резко выдохнул. Успокойся.Успокойся. Успокойся, как всегда. Идти и прими душ. Потом ты вернешься обычным занозой в заднице, язвительным и холодным Гарсией Флинном, которого все ненавидели, но терпели из-за общего врага. Потому что никто никогда не должен обнаружить всю ту боль и ненависть к себе и вину, скрывающиеся под поверхностью. НИКТО. Особенно Люси. Флинн молча прошел в ванную с полотенцем на плечах. Оказавшись внутри, он избегал смотреть в зеркало, опасаясь, что разобьёт его кулаком на миллион осколков. Сегодня обычный капающий звук из старой трубы раздражал его больше, чем когда-либо. Он сбросил штаны, скрупулезно сложил их и оставил на батарее. Если что-то и удерживало его от распада, так это, вероятно, его потребность в порядке. Он взглянул на дурацкую занавеску для душа с узором R2-D2, покачав головой с крошечной улыбкой. Когда Руфус предложил это, Флинн прямо назвал это детским вздором, но это была одна из немногих вещей, которые могли вызвать у него улыбку. Давным-давно он тоже был киноманом. Теперь его собственная жизнь была похожа на плохой триллер. Он открыл воду в душе. Он держал ее холодной, но не потому, что хотел сэкономить горячую воду для остальных. Ему было все равно. Ему нужно было успокоиться. Шокировать его чувства. Получить оцепенение. Ледяная вода безжалостно полоснула его кожу, словно крошечные лезвия ножа. Он приветствовал это. Он заслужил это. Он знал, что он чудовище. И как только вы станете монстром, пути назад уже не будет. Он прикусил губу, чтобы перестать кричать от разочарования. Он мог винить только себя в том, что все смотрели на него с опаской. Что ему не доверяли. Что Люси не доверяла ему. Люси никогда бы не посмотрела на него как на кого-то, кого можно любить. Они понимали друг друга и все. Он не мог винить в этом Уайетт, или Ной, или кого-либо еще. Только себя. Он стал хладнокровным убийцей и не мог этого изменить. Когда он потерял Лорену и Айрис, его больше не заботило, жив он или мертв. Единственное, что имело значение, это вернуть их. Если бы это случилось, и он выжил в битве, он планировал исчезнуть и начать новую жизнь в одиночестве где-нибудь, где никто не знал бы о немыслимых вещах, которые он совершил. Но потом он встретил Люси, и от нее он не смог бы скрыть правду, даже если бы захотел. И что хуже всего, хотя это никогда не входило в его намерения, он вычеркнул из истории человека, которого она любила больше всего. Его действия заставили ее сестру Эми исчезнуть. И это было непростительно. Вода хлынула на его опущенную голову, рекой текла по спине. Она покрывала шрамы на его теле, но не могла смыть шрамы на его душе и совести. Он громко рассмеялся, но это был горький звук. Он мог бы ударить себя по лицу, зная, какой он дурак. После их совместной ночи с водкой он проснулся утром с пульсирующей головной болью и острой болью в спине. Он не собирался спать в этом проклятом кресле. Он вообще ничего не планировал. Но когда Люси заснула на его кровати на полуслове, у него не хватило духу ее разбудить. Он просто укрыл ее мягким и теплым одеялом, а затем снова устроился в своем кресле. Пока он ждал, когда Люси проснется, он наблюдал, как она спит, мягкая улыбка играла на ее губах, вся его боль исчезла, и он позволил себе роскошь видеть сон наяву. Его мысли блуждали о том, что могло бы быть. Что, если бы они встретились по-другому? Что, если бы эта красивая, умная, нерешительная но смелая, хрупкая но сильная, крутая и остроумная женщина по имени Люси Престон могла бы выбрать его? У них была бы гораздо более мирная, гораздо более простая жизнь. Они увидели бы кровь только в том случае, если бы случайно порезались во время приготовления обеда. И единственной смертью на их совести был бы заброшенный цветок в горшке у входной двери. Они оба преподавали бы где-нибудь в маленьком колледже. Люси стала бы профессором своей любимой истории, которую ей не пришлось бы ни от кого спасать. Она просто передаст свои знания и энтузиазм следующему поколению. Он был бы преподавателем иностранных языков. И хотя он мог бы задушить себя после того, как его слова Люси как о нежной и отзывчивой любовницы были не просто шуткой, а скорее оговоркой. Это было воспоминание о том, как продолжалось его видение той мирной жизни. Он мог видеть спокойное, почти скучное утро, когда они вместе завтракали, обсуждая предстоящий день. Они оба были бы одеты небрежно, но элегантно. Он вставал из-за стола, готовясь уйти один, так как Люси нужно было вести урок только позже днем. Он наклоняется, чтобы поцеловать ее на прощание, но она внезапно хватает его за воротник рубашки и притягивает к себе, чтобы углубить поцелуй. И прежде чем они осознали бы это, они сбросили бы свою одежду, жаждущие ласки, объятий, чтобы исследовать друг друга. Они бы занимались любовью прямо на кухонном столе, не заботясь о тарелках и стаканах, которые им придется заменить, когда они разобьются об пол. Все, о чем они бы позаботились, это они. И возможно, останавились только на мгновение, чтобы позвонить на работу и сообщить о болезни. Флинн снова прокрутил в уме эту сцену, полностью погрузившись в нее. Он знал, что это было самое близкое к Люси, которое у него когда-либо было. Его рука начала двигаться к паху, в поисках облегчения, которое, хотя и приветствуется, будет горько-сладким. Этот мечта всегда будет просто мечтой, какой бы кристально чистой он ни представлял ее себе. Он снова и снова шептал ее имя, и этот звук был грустным напоминанием о его несбывшихся желаниях. Затем он почувствовал осторожное прикосновение, легкое, как перышко, коснувшееся его кожи. Оглянувшись через плечо, он не мог поверить своим глазам.Что? Как? Было ли это все еще его фантазией или Люси во плоти стояла позади него, словно завораживающая смесь распутной обнаженной богини и невинности? Его мысли сбились с пути, пока он пытался понять, что происходит. Что здесь делала Люси? О, Боже, как она была прекрасна! О, черт, как долго она там стояла? Она знает, что прерывала? Проклятие! Он мог только догадываться, что она, должно быть, думает о нем. Но в ее глазах, огромных, устремленных исключительно на него, он не видел ни неудовольствия, ни отвращения. Только любопытство, удивление и… желание? Может быть…? «Люси… Что…? Мы не должны…» Он хотел повернуться к ней, но Люси остановила его, коснувшись его плеча. Люси подошла к нему сзади и обвила руками его талию, обвивая его тело, как будто она обнимала дерево. Она прижалась лицом к его спине, наслаждаясь безопасностью и теплом его тела. Пока они стояли там, Гарсия оперся одной ладонью о стену, а другую опустил, чтобы прикрыть сложенные руки Люси. Ее дрожащий хриплый голос нарушил их молчание. «Гарсия… С тех пор, как в нашей жизни появился Риттенхаус, мы постоянно делаем то, чего не хотим, но, тем не менее, делаем. Разве мы не можем хоть раз сделать что-то, чего не должны, но хотим сделать оба?»