Баллада о борьбе

Уже верховым, Ларрэ наблюдал почти с раздражением, подспудным, но ощутимым, как Стас вместо того, чтобы вскочить в седло, придерживал за поводья коня Илая, словно темный не справился бы сам. Тот улыбнулся, Стас отдал узду, махнул рукой, мол, не стоит благодарности, и наконец-то пошел к своей лошади. Ларрэ оглянулся, но Гай не хмурился, улыбался тоже, будто он, Лара Линн, единственным из них четверых остался, кто все еще помнил слова того воина Ордена, кто все еще ожидал погони, ожидал боя и попытки их схватить. Прочие — вроде бы и думать об этом перестали, едва Лаур, тот самый, вывел их из Измира какими-то полутайными тропами, да довел до постоялого двора в ближайшем селе, где ждало их все, о чем попросил своего, видимо, друга Гай: четыре коня с заполненными одеждой, снедью и прочими припасами седельными сумками, два кошеля, туго набитые монетами (Гай просил десяток золотых, а здесь, казалось, много больше было) и меч в чисто сработанных, благоухающих новой кожей и маслами ножнах. Меч достался Илаю, один из кошелей — Стасу, как второму после Гая, кони — всем. И бесконечная дорога, казалось бы, закончившаяся в Измире, началась снова. Ларрэ думал, они поедут обратно на юг, совершат еще круг по мелким селам и деревням в поисках темных тварей, помогая людям за ночлег и кров, но Гай взял западнее сходу. Вешский тракт. Ларрэ увидел тогда указатель и едва не закричал: «Ты обезумел», — но по тракту они прошли едва ли дневной переход. Вдали только успел забрезжить перекресток с каким-то приземистым строением на нем, а Гай вновь потребовал свернуть налево, к горам. Будто это не были горы, будто там была жизнь. Про хребет Ларрэ слышал. Страшные сказки от иных учеников, правдивые рассказы и легенды от землеописателей, что преподавали ему географию. Те говорили, что хребет, изначально пологий, вырастает до безумных пиков, что не перейти, что отзываются лавинами на попытки их покорить, где дикие ветра свивают кольца и нет ничего, кроме камня. Некогда тут были рудники, после сие наказание признали чрезмерно жестоким, и рудники закрыли, люди ушли, а металл и уголь стали добывать в куда как более приветливых горах под Сиалом или закупать у эльдар. И вот в эти обезлюдевшие земли вел их Гай, словно рассчитывал найти там спасение. Да там же нет никого! Понятия Ларрэ тогда не имел, насколько ошибался. Различия с читанным и слышанным начались так скоро, что он не успевал дивиться. Вместо голых скал был реденький, но лесок, пусть он и не знал названий большей части растений — они же были? Ручейки с каменистыми руслами попадались изрядно часто, а всего лишь после одной ночевки под деревьями и звездным небом, они и вовсе вышли к деревеньке. Той самой, что не должно было здесь быть. Но она была, и люди в ней были, и судя по их разговорам и уверенности Гая, не единственной была та деревенька, ох, не единственной. Так и вышло. Они на пару дней задержались в первой, но там разве что для самого Ларрэ нашлось дело (пара человек с грудными болезнями) да пошли ко второй, а после — к третьей. И всюду жили люди, такие же, как на равнинах Империи, и всюду они болели, возделывали скудную землю, женились, рождались и умирали. Вот только этих людей как бы и не существовало, и не было над ним руки Ордена, вторично даже благой или нет. В третьей деревне пожаловались на умертвие, но то оказался дрекавац, которого Гай упокоил Тьмой, а Ларрэ долго еще дрожал, вспоминая и саму тварь, и вспышку непроницаемо-черной силы, сорвавшейся с ладони старшего мага. Вне деревень на привалах Илай неизменно объяснял Гаю что-то еще, когда не спал или не уходил со Стасом за хворостом, за водой — да за чем угодно. Вообще ходили теперь неизменно только они вдвоем, оставляя их с Гаем отдыхать у грядущего кострища, вот только маг отрабатывал темные плетения (да так тщательно, что Ларрэ понимал теперь, почему его считали одним из лучших боевиков Ордена), а Лара Линн, любящий людей, но лишенный их общества, оказывался предоставлен самому себе. Он пробовал оттачивать исцеляющие арканы по примеру старшего друга, но занятие это неизменно наскучивало быстрее, чем утомляло, да и работал он всегда лучше на интуиции и чистой силе. Наставник тем гордился, но думал ли наставник, что Лара когда-нибудь умудрится оказаться вне закона и в пустынном нигде? Оставалось лежать и смотреть в небо, гадая, был ли на дежурстве брат, пока они были в Измире? Как отец? Ждет ли его еще, ищет ли, скучает ли? Иногда Ларрэ хотелось от этих мыслей плакать. Так было и в этот раз, и он лежал, с трудом сдерживая слезы, ощущая близкое движение Тьмы, что уже даже дурноты не вызывало — привык. Лежал и думал, что хоть и оказались эти трое самыми близкими его людьми, друзьями, почти что семьей, понятия они не имеют о том, что такое эта самая семья есть. Наверное, даже наставник понимал лучше, он заботился хоть о Ларрэ, и, Боги, как не хватало сейчас этой простой заботы. Он вздохнул и перевернулся на бок. Открыл глаза даже, наблюдая за формирующимися, сливающимися, изменяющимися темными знаками над ладонью Гая. Тот почувствовал его взгляд видно, потому что посмотрел в ответ и улыбнулся, растворяя один аркан и создавая новый. Это плетение Ларрэ узнал даже измененным и рассмеялся прежде, чем сияющие искры взлетели в небо и начали вспыхивать в нем разноцветными звездами. Видимо, Тьма могла быть и такой. — Тебя родители этому научили? — спросил Ларрэ, когда звезды отгорели, а Гай запустил плетение снова, широко улыбаясь и даже добавляя в него пару элементов, что заставили искры формировать фигуры птиц и зверей. — Боги с тобой! — Гай рассмеялся, но без щитов Лара мог чувствовать в этом смехе затаенную печаль. — Мои родители и не помышляли о магии, их больше волновало, как накормить меня ужином и не остаться голодными самим. — Ты первый в роду? — он аж на локте приподнялся, шокированный этим признанием. Да быть того не может! — В каком роду, Ларре? — маг засмеялся снова, но уже без грусти. — Я сын рыбака и крестьянской девки, что плела ему сети, пока он был жив. Благородством происхождения здесь Стас похвастаться может, а я пришел в Орден служить ему кровью и клинком. Случайно вышло еще и магией. — Ты… — Ларрэ и слов-то подобрать не мог. — Ты шел в стражу? Простым воином? Сколько тебе было? — Шестнадцать? — Гай пожал плечами и снова начал вертеть на пальцах туманное, не наполненное силой плетение. — Около того. И, да, Ларре, я знать не знал, что я маг. Жрать очень хотелось, что мне, что Риду, а стражам неплохо платили. — Рид — это тот мужчина… — Что пришел в Измире, да, — ответил маг раньше, чем Лара закончил вопрос. — Я подумал вы родичи, он звал тебя братом, — а может, они и были, а он опять все неправильно понял? — Мы росли вместе, но не родня по крови, — вернулись Стас с Илаем, и Гай кивнул им, но говорить не перестал. — Нас обоих учил мечу старый воин, что потерял правую руку и жил через два дома, а мы учились, чему могли и как могли, — он засмеялся, вновь с затаенной грустью. — Боги, слышал бы ты, как он нас ругал! — Где он теперь? — Умер, Ларре, — Гай улыбнулся скупо, не скрывая печали. — Это было годы назад, и он давно умер, как и мой отец, как и моя мать. Ларрэ попытался представить — и не смог, настолько беспросветно одиноко это было. — Теперь у тебя есть мы, — выдавил он, и Гай засмеялся, развеял плетение, встал и потрепал его по голове. — Полагаю, что так, — он развернулся к Илаю и Стасу, коротко хохотнул. — Кролик? — Мы справимся, — Илай сверкнул зубами в быстрой улыбке. — Не думал прерывать вечер воспоминаний. — Дурной вечер, коль вспоминаю я один, — Гай уселся рядом, и Ларрэ пододвинулся ближе к магу, греясь, хотя тот казался странно прохладным. Илай, свежующий кролика, — где только нашли? — поднял на миг голову и улыбнулся снова. — Так спрашивай, — он вернулся к своему занятию, наточенное лезвие входило под шкурку точно и аккуратно, отработанно. — А то я начну с того, как светили звезды в ночь, когда я был зачат. Анастас рассмеялся, засмеялся и Гай, даже Ларрэ не смог сдержать рвущийся наружу смешок. Шутка была забавной, предложение соблазнительным, но вопрос — вопрос не находился. Что спросить? Как спросить? Да еще так, чтобы ответил, а не отшутился. — А про меня вы все знаете, — Стас подсунул ладони, перехватывая тушку, и перевернул, позволяя Илаю стянуть шкурку до конца и заняться требухой. — Высший род, средний сын, магию обнаружили с детства, с детства же и учили, готовили к академии. — Высший род — это те, кто приближен к императору? — неожиданно спросил Илай, словно на самом деле не знал. — Да, — Стас нахмурился, тушка едва не выскользнула из окровавленных ладоней на землю. — Боги, откуда ты такой взялся? — Издалека, — Илай улыбнулся, пальцами счищая остатки внутренностей. Выглядело жутковато. — Все, можно запекать. Гай, у тебя были какие-то травы? Гай махнул рукой и пошел к сумкам. С тушкой невесть где добытого кролика в три пары рук они разобрались быстро, а после, как отмылись от крови и грязи, ожидание вновь превратилось в урок темной магии, и Ларрэ скучал, а Стас, что мог бы и составить ему компанию, неожиданно внимательно слушал. — А я смогу? — спросил он, уже когда и с уроком, и с ужином было покончено, и они допивали остатки разбавленного вина из бурдюка, пуская его по кругу. — Тьмой вместо Света. Илай склонил голову набок и вгляделся в него, отрешенно и словно сквозь, потом улыбнулся, облизал губы. — Да, почему нет, — он принял бурдюк, сделал большой глоток и, облизнувшись снова, передал его Стасу. — К чему оно тебе только? — Пока выглядит полезнее Света, — пробурчал Анастас, и Илай засмеялся. — Нет хороших и плохих стихий, Стас, — улыбка стала почти нежной. — Нет достойных и недостойных, полезных и бесполезных. Грани лишь грани, а сила — всегда сила. Остальное зависит от руки, что ее направляет. — Но ты будешь меня учить? — упрямо спросил Стас. — Да, почему нет, — повторил Илай, словно горное эхо, и пожал плечами, а Стас просиял радостной улыбкой. Видят Боги, Ларрэ его не понимал. С этими мыслями, этим непониманием он и засыпал, и они не умалялись даже под светом бесчисленного количества звезд на бескрайнем небе столь чистом и прекрасном, достойном даже мира эльдар — не людей. Лара Линн, Боги свидетели, хотел бы вложить хоть капельку своего разума, своих раздумий в головы своих друзей, быть может, хоть это помогло бы им отринуть Тьму и вернуться к Свету, но — даже сам Свет не смог бы ему в том помочь. Особенно этот, изгаженный людьми, что оказались недостойными его величия. Больно было вспоминать едва не свершившийся суд над той девочкой, сожженную деревню, связанного и подвешенного к потолку Илая, и Ларрэ старательно не вспоминал. Так старательно, что даже уснул с этими картинами пред внутренним взором, а проснулся замерзшим, разбитым и будто бы уже уставшим. Костерок их, обложенный камнями, потрескивал. Гай уже готовил что-то в котелке и улыбнулся ему, приложив палец к губам и кивнув в сторону. Ларрэ потер глаза, сел и посмотрел туда, куда Гай указывал, туда, где спали Илай и Стас, едва ли не в обнимку, разделив оба плаща для тепла. Темный уткнулся лбом в плечо Анастаса и прижал руки к груди, а Стас вцепился в плащ, зарывшись в него пальцами и словно не успев укрыть их до конца. Ларрэ на миг остро позавидовал им, этой близости, но пристыдил себя и пошел умываться. Илай и Стас пришли едва ли десятью минутами позже, он услышал их смех, когда ежась натягивал на себя рубаху, и улыбнулся уже искренне, пережив и избыв ту неуместную зависть полностью. Стас поплескал водой в лицо, утерся рукавом и потер плечи, едва ли не дрожа от холода даже от такой малости, а вот Илай стянул рубаху и поливал себя так щедро, что холодно было даже смотреть. — Ты будто бы не мерзнешь, — не выдержал Ларрэ. Илай засмеялся, отжимая вымокшие, отросшие еще сильнее, чем почти год тому — Боги, год?! — волосы. — Я темный, Ларрэ, — он мотнул головой, во все стороны полетели брызги, и пальцами зачесал все еще влажные пряди назад. — Лед — одна из граней Тьмы, холод для темного — это что жара для тебя. — Я не знал… — смешался Ларрэ, но Илай лишь улыбнулся снова и хлопнул его по плечу, вставая и перекидывая через руку рубашку, которую не стал надевать. — Да, забудь. Менее мерзкой здешняя погода от этого не становится, — он посмотрел на небо и что-то неразборчиво прошипел сквозь зубы, вроде бы не на имперском. — Отчего проясняется только к ночи? Стихиями клянусь, я бы не отказался от солнца. Стас согласно кивнул и протянул Ларрэ руку, помогая подняться. Илай продолжал ругаться на погоду и на пути к их стоянке, но Ларрэ не мог не замечать, что на коже его при этом, хотя и остался он обнажен до пояса, а по спине стекали капли ледяной воды, не было ни мурашки. Завтрак прошел в молчании, и оделся Илай лишь после него, раздраженно откидывая высохшие и лезущие в глаза пряди назад. — Заплети, — предложил Гай, позабавленно наблюдавший за неравным боем, но темный только глянул мрачно и возмущенно. — Ты что? Только мастера меча… — он вдруг замолчал, а потом рассмеялся. — Неважно, все равно не умею. — Я умею, — Стас поправил плащ и махнул рукой, подзывая. — Иди сюда. Оказалось, действительно умел, хоть Илай и морщился и шипел в процессе, результат, на взгляд Ларрэ, выглядел вполне достойно, пусть и не дотягивая до сложных плетений высших магов эльдар или орочьих мастеров меча. Любопытно, кстати, значит есть и человеческие народы со схожими обычаями. Тянуло расспросить Илая о его родине, но Ларрэ держался, потому что догадывался — не ответит. Отшутится, отделается общими фразами, но не ответит. Быть может, это потаенное королевство темных? За фантазиями о том, каким это королевство — родина бывшего раба и пациента, а ныне друга — может быть, Ларрэ почти и не заметил, как лесок сменился сперва приземистыми кустарниками и мхом, а после исчезли и те, оставляя лишь голые камни. Осознал это так резко, словно в ладоши кто хлопнул, потрясенно моргнул и обернулся на перестук копыт лошадей, чтобы спросить, но не увидел никого. Ларрэ завертел головой, и спутники его обнаружились совсем в иной стороне, остановившиеся и ожидающие, когда он их догонит. — Я слышал вас… — начал было Ларрэ, достаточно приблизившись, и замолчал, услышав отзвуки собственного голоса со всех сторон. — Эхо, — Илай улыбнулся и прикрыл глаза, когда слово отозвалось, откликнулось десятки и десятки раз, отражаясь от скал. — Проделки горных духов, я читал про них. Путают пути и просят уйти. «Уйти-уйти-уйти-уйти», — разнес ветер. — Быть может и стоит, — задумчиво отозвался Гай под множащееся «стоит-стоит-стоит». — Но бывшие рудники выше и южнее. Там целая цепь деревень, где может пригодиться наша помощь, а нас никто не будет искать. — Орден вообще бывает здесь? — с сомнением спросил Стас, послушно правя коня следом за Гаем по подобию тропы. — Судя по тому, что говорили в деревнях… — он не договорил, но понятно было даже Ларрэ. — Приходили пару раз, — Гай пожал плечами, не оборачиваясь. — Первый раз… дайте Боги памяти, пятнадцать лет назад? Около того. Не вернулся никто, в общем. Послали второй отряд, те вернулись уже, сказали Тьма захватила эти земли и пожирает каждого, кто приходит. — И мы идем туда? — хотелось просто спросить, а прозвучало почти жалобно. Ларрэ тряхнул головой, ругая себя, хотя никто не засмеялся над ним, никто даже не обернулся. Но никто и не ответил. — Тьма против Тьмы, — протянул Илай невыносимо долгим мгновением спустя, и запрокинул голову, а облака, будто нарочно, расступились, и солнце осветило его лицо с затянутыми Тьмой глазами. — Звучит многообещающе, — он рассмеялся. Горы — эхо — рассмеялись вместе с ним. *** Первую кость Илай не увидел, но почувствовал. Та лежала где-то выше и правее — он полагал, на одном из уступов — и практически вибрировала застарелой болью, испуская Тьму и эманации дурной и страшной давней смерти. Вторая — была еще старше, и ее он ощутил едва-едва, легким шлейфом, темным маревом, обещанием бесконечного страдания каждому, кто пойдет дальше, каждому, кто не внемлет этому предупреждению. Илай лично останавливаться не собирался. Незримые подарки от горных духов после той, второй, остались позади. Третьи — остов выломанных и приклеенных будто бы к скале ребер — увидели они все. Ларрэ еще и согнулся, и зажал рот рукой, сдерживая тошноту, а Илая окатило, что волной, его ужасом и отвращением, столь сладкими, что он едва успел прикусить губу, не позволяя прорваться улыбке и счастливому смеху. Не поняли бы. Еще слишком люди и слишком светлые. Он провел языком по зубам, собирая остатки сладости, и подъехал к скале с костями почти вплотную, запрокинул голову. Выбеленные ветром и временем, они покачивались, дрожали, порождая эфемерный перестук, сливающийся в песнь, где повторялось лишь одно слово: «Прочь». «Прочь-прочь-прочь-прочь-прочь». Он все еще не собирался останавливаться. — Последний шанс, — Илай приложил ладонь к камню и послал наверх ленивый импульс силы. — Это вроде как, — он качнул головой, — предупреждение. «Разворачивайтесь и уходите». — Или что? — спросил Ларрэ, словно действительно не догадался. — Или следующих путников встретят уже ваши кости, — Илай все же улыбнулся, не выдержал. — Горные духи, Боги и Стихии… «Настоящие», — не добавил он восторженно, но не мог не думать об этом, конечно, не мог не обмирать от предвосхищения встречи с легендой. Илай читал про них, про все виды от условно безобидных, что лишь запутывали людей эхом, сбивая с пути, до небезобидных крайне, что нарушителей покоя гор разделывали на части и раскладывали их кости по оным горам, а из жил плели ловчие сети на следующих нарушителей, но на истончившихся от времени страницах последние упоминались, как исчезнувшие тысячелетия назад. И вот — такая удача. Навряд ли, впрочем, спутники разделили бы его восторги. Илай вздохнул и тронул поводья, понукая коня — что за тупые создания все-таки эти здешние лошади! — вернуться к тропе. Никто не смотрел на него, разве что Стас глянул вскользь, но тут же вернулся взглядом к костям. В принципе, Илай их понимал: зрелище зачаровывало. Но, Тьма Предвечная, горные духи! Авторы древних трактатов рекомендовали ловить оных на живца, расставляя ловушки подобно тому, как сами духи расставляли ловушки на этого живца. Ключом было не задеть ни одну из ловчих нитей, не потревожить покой до срока. Иные авторы, темные, как и сам Илай, писали, что проще всего пригласить темного же духа на битву и «оспорить власть». Илай понятия не имел, что сия фраза в данном конкретном случае обозначала, но собирался проверить, ибо живцов в обозримой близости не наблюдалось, а отправлять того же Ларрэ на убой эксперимента ради было как-то, ну… Ну. Рисковать собой — честнее что ли. Анастас, наверное, сказал бы «благороднее», но выросший при Высоком дворе Илай слишком хорошо знал цену благородству, чтобы употреблять это слово без рвущегося наружу смеха. Честность — как-то предпочтительнее. Честность… — Уходите, — произнес он вдруг почти неожиданно для самого себя. — Это действительно опасно. Подождите меня пару дней в перелеске, если не вернусь, ну… — он усмехнулся и дернул плечом. — Значит, здешняя Тьма оказалась чуть более Тьмой, чем я. — В край обезумел? — прищурившись спросил Гай в ответ, и Илай засмеялся. Смех оборвался так же резко, как слетел с губ, завершился улыбкой, что — Илай знал — вышла печальной. Что ж, есть ли кто-то, кто воистину может назвать себя всесильным, если даже Мирэ властна лишь подталкивать в нужную сторону, но не вести, просить и требовать, но не принуждать? — Предполагается, — очень честно начал Илай, вздохнув, — что подобные духи, — он кивнул на скалу с костями, куда нет-нет, да возвращались взгляды его спутников, — уничтожены больше тысячелетия назад. Подчистую, — второй вздох вырвался сам собой. — Я понятия не имею, как это будет и на что будет похоже. — Что с того? — Гай посмотрел строже, свел брови и сжал губы. — Ты не знаешь, мы не знаем. Мы вместе пришли — и вместе уйдем. Если ты считаешь, что опасность чрезмерна, давай уйдем сейчас. Илай открыл рот и не смог ни закрыть его, ни выдавить хоть слово. Вот так? Вот так просто? Но он же… это же… — Я говорю тебе, что возможно не смогу ничего сделать, а ты все равно… — он смешался, тряхнул головой. — Хорошо. Хорошо, идем. Вы уйдете отсюда живыми и на своих ногах, мое слово. Тьма кольнула в сердце длинной ледяной иглой, напоминая, что слово, данное им, больше, чем просто слово, но Илаю не нужны были напоминания. Это он и так знал. Он знал — а они даже не понимали, что услышали. Почему тогда? Почему пошли с ним, все равно пошли, даже когда он сознался в собственном бессилии, в слабости, в неуверенности, в незнании. Зачем? Илай покосился на спутников, но одернул себя и вернулся взглядом к тропе, ощущая все больше разбросанных по скалам костей, хотя и не пытаясь более их разглядеть. Не кости теперь были важны, не кости грозили им медленной и страшной смертью. Он знал, что искать: читал про это и видел зарисовки, но все равно едва не проглядел первый намек на ловчую сеть духа, протянутый бурой нитью по скале. Пытаться успеть окликнуть всех он даже не стал, заставил лошадей замереть чистой силой, взметнувшейся туманным пологом, и ей же удержал всадников в седлах. Горы недовольно заворчали, громче взвыл ветер, прежде чем стихнуть вовсе. Илай втянул силу обратно и облизал губы, разглядывая едва заметную полосу на камне. Его слово, Стихии Предвечные, его слово. Да как он собирается его сдержать? — Спешиваемся, — он вдохнул, на миг прикусил губу, задержав дыхание, и медленно выдохнул. — Оставьте лошадей, они не уйдут, а духи их не тронут. Но дальше мы не проедем, я и так едва не… — не убил их всех, включая самого себя. Он не смог произнести это вслух, но отчего-то не сомневался, что они и так поняли. Невелика тайна, несложно и разгадать. Гай попытался было пойти первым, но Илай задвинул его себе за спину выразительным взглядом и взмахом руки. Знал бы маг, что искать, можно было бы и поспорить, но не теперь, не когда над ним карающим мечом нависало еще и данное слово. Опрометчиво данное, по глупости, но Илай не жалел, не мог жалеть. Только горел каким-то злым весельем. «Оспорить власть» — скорее всего поединок. Дух (или духи, о чем он, признаться, старался не думать) скорее всего силен, но в рукаве у Илая оставался неизвестный тому духу козырь. Смерть — его смерть, смерть любого из а’эйнн — могла бы высвободить количество силы достаточное, чтобы сравнять с землей и эти горы, и всех их обитателей, а главное, закрыть его спутников щитами, чтоб с голов ни одного волоса не упало. Слово. Илай мысленно пожал плечами, запоминая решение, и замедлил шаг, ощущая впереди мертвую плоть, хоть еще и ничего не видя. Он поднял руку, призывая остальных остановиться, и позволил силе разбежаться вокруг широким кругом, обтекая замерших людей и полуэльфа, расходясь дальше и дальше. Сеть пряталась, Тьма от Тьмы и Тьма ко Тьме, но Илай был настойчив и терпелив достаточно, чтобы дождаться, когда та отозвалась низкой, вибрирующей нотой, когда задрожали горы, а ветер задул снова, застучал костями, развешанными и разложенными, создавая медленный, размеренный, напевный ритм призыва. Пока что — медленный, размеренный и напевный. Пока что. Перестук на миг оборвался, и именно тогда — сеть ожила. Она оторвалась от земли сплетением бурого, багрового, серого, почерневшего, истекая, что кровью человеческой, черной кровью скал, вырвалась из камня жилами, из которых ее плели, венами, что в нее вплетали. Что бы за духи не жили в этих горах, они были могучи, они были страшны, и он — не более чем мошка перед ними. Илай упрямо тряхнул головой, опустился на одно колено и ударил по земле, по камню, что заменял ее здесь, ладонью, вгоняя туда Тьму, что кинжал, что клинок, должный достать до самого сердца. Лишь Стихии и Боги знали — достал ли, но горы дрогнули, сеть зависла, а перестук ожил вновь, ускоряясь и ускоряясь, и, казалось, он слышал в свисте ветра слова, казалось, мог почти разобрать повторяющийся и повторяющийся речитатив, но это было уже не «прочь», нет, их больше не гнали, напротив, сеть стягивалась, а кости кричали об ином, кости обещали скорую смерть, растянутую в вечность, кости звали тех, кто эту смерть принесет потревожившим покой гор. А Илай — чувствовал, как они просыпались. Как оживала Тьма. Он ошибся. Он не мог достать Тьмой до сердца гор, потому что Тьма и была этим сердцем. Чернильно-черным сплетением потоков сил, замешанным на первородной стихии, крови жертв и молитвах, молитвах, что приносил даже ветер. Илай чувствовал это сердце, его ускоряющееся вместе с речитативом призыва биение, чувствовал, как спотыкается и спешит следом собственное, как дрожит, но поднимается, пробиваясь сквозь разлитую им силу, сеть. Частый, частый, частый ритм. Слова, почти надрывным криком, ни одно из которых он не смог бы разобрать сквозь свист ветра, но каждое — повторил бы безошибочно, вздумайся ему взмолиться не Стихии, не Богам, но чему-то иному, кому-то иному, столь же вечному, сколь эти горы. Частый, частый, частый ритм. Сеть вибрировала, росла, разрывалась и срасталась заново, затягивала небо. Стучали кости, выл ветер, и Илай чувствовал, как из глубин на этот безумный зов поднимается Тьма. Поднимается, чтобы победить. Разлитой вокруг силы — его силы — хватило бы на многое, но не на это. Он знал, что проиграет эту схватку, знал, не начиная ее даже, знал, что не сможет защитить тех, кому дал слово, потому что его недостаточно, потому что и мастера Льона было бы недостаточно, и он вовсе не знал никого, кто смог бы потягаться с этим. Илай закрыл глаза, попытался сосредоточиться, но ритм сбивал, не позволял погрузиться в себя довольно даже, чтобы успокоить сердце, обратиться к Тьме, извлечь из нее жертвенный клинок. Что ж — у него больше не было права на ошибку. Кинжал он вытащил из ножен на поясе, обычный, не сотворенный из силы и не пропитанный ей. Холодное железо, он помнил, некогда считали оружием от подобных ему в этих землях, но правда — правда заключалась в том, что подходило любое оружие, кроме их собственного. Илай мог, в теории, затянуть почти любую рану, нанесенную тем, что содержало частицу стихии. В теории. Почти. В этом клинке — человеческом клинке — ни сил, ни стихий не было. Илай мог лишь надеяться, что в нем самом сил хватит. Что он сможет прожить достаточно долго, чтобы вскрыть себе грудь и сжечь собственное сердце в ладонях. Ритм сбивал, Тьма нарастала, поднималась, воплощалась тенями, образами убитых людей в миг их смерти с зияющими ранами, освежеванными телами, дырами в груди. Он сглотнул и начал шептать, но слова путались, и в какой-то момент Илай обнаружил себя вторящим ветру, повторяющим за костями, раскачивающимся в этом безумном ритме и почти вогнавшим клинок в собственную грудь. Обнаружил — за секунду до, и едва смог остановить удар, едва смог побороть желание зажать уши и закричать. Если без молитвы, без призыва, без обещания — придет ли Она? — … сти… — услышал он, и обернулся, с трудом отведя взгляд от сходящихся теней и надвигающейся сети. Гай смотрел на него, а Илай мог лишь догадываться, насколько безумным выглядит сейчас, насколько отчаявшимся, насколько слабым. — Что? — прохрипел он, но ветер проглотил звук, прожевал и выплюнул жалобным подобием стона. — …ости! — услышал он снова и догадался посмотреть правее, на Стаса, почти читая окончание, потонувшее в вое, по губам. — Что? — повторил он одними губами же. А Стас как-то смог подняться с колен — знать бы, когда он на них упал, когда они все на них упали — и сделать ровно один шаг к нему. Ровно один, но его оказалось достаточно, чтобы он услышал: — Кости! — и рискнул поверить, и в последней, отчаянной попытке бросил всю скопившуюся, всю оставшуюся силу в наспех сформированный знак Праха. Бросил — и прижал кончик лезвия к ямке меж ребрами. Первую, разлетающуюся прахом кость он не увидел, но почувствовал, как и вторую, как и третью, четвертую, пятую — и все они кричали, кричали так надсадно, что он уронил кинжал, согнулся, почти упираясь лбом в землю, зажимая уши руками и крича вместе с ними, а потом, в один миг — все стихло. Все стихло. Он едва смог вдохнуть и тут же закашлялся, сплевывая на серый, запыленный камень скопившуюся в горле — когда? — кровь. Сплюнул снова, ощущая ее неистребимый вкус во рту, утер губы и нос тыльной стороной ладони, оставляя на ней багровые разводы, а потом разогнулся, поднимаясь на колени лишь для того, чтобы упасть на спину и закрыть глаза. Тьмы он больше не чувствовал. Ни своей, ни гор. На время? Навсегда? Илай услышал знакомый звук и не смог сдержать смешок, скривившись от боли даже от этого малого движения. Ларрэ ожидаемо выворачивало. Как только терпит он их, этот полуэльф? Право, если б каждая стычка с Тьмой заканчивалась для него так, Илай бы предпочел стойло. Огород. Море. Публичный дом. А, да что угодно! — Живой? — он почувствовал прикосновение к плечу и осторожно приоткрыл один глаз. Свет резанул до боли, он спешно зажмурился снова и не ответил. — Приму, как «да», — Гай усмехнулся, и Илай почувствовал, как тот осторожно просовывает под его тело руки, а потом поднимает. — Не дергайся. Держись, если можешь. Правда в том, что он не мог. Ни дергаться не мог, ни держаться. Будь это Высокий двор — его бы добили. Не из злобы даже, из жалости. Но это не был, не был, не был, не был. Илай открыл глаза снова, и свет все еще ослеплял, прошивал виски и затылок болью, порождал тошноту, но он заставил себя не жмуриться, заставил — разглядеть и профиль Гая, и, повернув голову, хотя перед глазами и потемнело даже от медленного, неуклюжего подобия движения, Анастаса, поддерживающего Ларрэ, но смотрящего прямо на него. — Спасибо, — прохрипел Илай и рискнул поверить во второй раз, позволив себе потерять сознание. Не Высокий двор, а? Судя по тому, что очнулся он у костра, укрытый тремя плащами и лежа на четвертом, это и впрямь был не Высокий двор. Не попытавшись даже прислушаться к беседе, Илай улыбнулся и заснул под звук их негромких голосов.