Баллада о борьбе

Илай старался не смотреть, но то, что раньше получалось без труда, теперь не удавалось вовсе. Свалить бы на горных духов, да только кому как не ему знать, что те ни при чем. Духи давно уж были позади, даже сила вернулась, пусть и не сразу, пусть и волнами в начале, когда он едва ли с коня не сваливался от уколов мороза в сердце, а потом Тьма пропадала снова, словно ничего не было. Но — позади. Сила его снова с ним, духи, коль выжили — а Илай отчего-то был уверен, что выжили — в горах, и даже цепь прирудничных деревень осталась там же. А вот безумие его — нет. Он твердил себе: человек, Илэ, куда ты лезешь? Человек. На время даже помогало, но время проходило, а безумие возвращалось, и он снова ловил себя на совершенно неподобающих взглядах и еще менее подобающих реакциях, когда щеки горели, а глаза словно бы закрывались сами собой. Может, все же духи? «Кости», — крикнул Стас там, в горах, на плато, окруженный Тьмой, душами жертв и безумными плетениями горных духов, крикнул, даже не зная, что, возможно, спас жизни им всем и совершенно точно спас его, Илая, жизнь. Что за посмертие ждало бы его, коль нарушил бы он слово, пусть даже нечаянно, по воле случая и судьбы? Илай не знал. Но — не хотел проверять. Стас спас его, и он исполнил обещанное прежде: едва вернулась сила, Илай начал его учить. Получалось, ну. Самым верным определением было бы — отвратно. Они ругались до хрипоты, спорили едва ли не над каждым жестом, каждой чертой знака. Если у Стаса что-то не получалось, тот злился и уходил. Если Стас делал что-то неправильно, а Илай, забывшись, шлепал его по рукам, как некогда доставалось от наставника принцу, Стас сперва кричал, а уходил — немногим позже. Дурное вышло учение. Чуть исправлял ситуацию Гай, достаточно терпеливый, чтобы переживать Илая, как наставника — Стихии и Боги, мастер Льон убил бы его за такое наставничество! — и достаточно же терпеливый, чтобы после объяснить Стасу, показать, осторожно поправить и направить в нужную сторону. Илай так не умел. Хотелось бы сказать, что придет с возрастом, но сколько бы не называл он старшего из человеческих магов стариком, Илай превеликолепно знал, кто из них старше летами. Хотя, сколько тех лет человечки вообще живут? Он думал об этом, не мог не думать, пока текли дни и недели в горах, пока они ночевали под открытым небом или в крошечных хижинах, среди людей, что к концу юности всего лишь выглядели уже старше Гая, что кашляли кровью, а бледный в синеву Ларрэ пытался исцелять и закрывался щитами от непроходящей боли. Чужой боли, боли, что эмпат не мог не ощущать. Илай не выдержал на второй деревне: слил всю едва скопившуюся силу, пытаясь помочь целителю и заслужил три потрясенных взгляда и лишнюю кружку отвара в награду. Усилия его — стоило признать — большей частью ушли в молоко, но он удовлетворялся и меньшей. Довольствоваться малым: еще одним вздохом, кружкой настоянного на травах душистого напитка вместо воды, горячим ужином, сном без пробуждений — это пришло после духов. Илай только не понимал, означало ли это «после» — «вследствие». Слишком многого он не понимал. Думалось — до духов, конечно же, — что лишь Ларрэ из них четверых вздохнет с облегчением, когда вновь увидит лес, но все вздохнули, и Илай был одним из этих всех, если не первым. Стихии Предвечные, что за проклятое место! Никогда больше, никогда. За этими мыслями и отчаянным желанием покинуть даже подножия гор и оказаться как можно дальше, название первого встретившегося им на равнине трактира он и не запомнил вовсе, более привлеченный бочкой с горячей водой и куском мыла, нежели даже едой. Гай рискнул остаться на ночь, Илай не стал спорить. Старший из магов знал лучше. Даже младший из магов иногда знал лучше. «Кости». Это снилось ему. Бессилие и холодное железо напротив сердца. Обученный иерарх Тьмы, быть может и смог пережить бы шесть дюймов настоящей стали в грудь, но где обученный иерарх — а где он? А еще — снова стал сниться принц. Илай смотрел в его совершенное и вечно юное — свое собственное — лицо, и чудилось, что он лишь гость, что настало время вернуть это тело и эту жизнь хозяину. До того самого трактира казалось, до утра, когда проснувшись, по пути к умывальнику он прошел мимо зеркала, остановился, вернулся обратно, заглянул — и не увидел в нем принца. Лицо было иным. Неуловимо, но иным. Менее идеальным, взрослее и куда как более усталым. А еще у принца никогда не бывало, Илай помнил, таких спутанных волос и такой потасканной одежды. После зеркала его почившее высочество боле не беспокоил его сны. Но. «Кости». «Кости». Анастас. Холодное белое пламя, темное по краям, источающее темные же искры, густые, сливающиеся в единый поток, что окрашивал силу в совсем уж неприличествующие светлому магу тона. Полно, да был ли он светлым теперь? После их уроков, после уроков Гая? В снах Анастас всегда улыбался. Закатывал глаза, качал головой, поправлял волосы, тер рукой шею, бурно жестикулировал что-то объясняя. Поливал из кувшина, как и наяву, по утрам, картинно, почти смеясь протягивал руку, помогая взобраться в седло, как и… нет, так он в реальности неискаженной не делал. Еще — и именно это и довело Илая до бесплодных попыток не смотреть — он видел один и тот же повторяющийся образ: светлый стоял у окна, вполоборота, и стягивал рубашку, а Илай видел движение жилистых мышц под кожей, завораживающее в лунном свете, видел сбегающую с загривка каплю и… Нет, нет! Человек! Остановись! Он пытался не смотреть. Видят Боги, он пытался. Не получалось только. Вернее, получалось, но хуже и хуже с каждым проклятым днем. Стас улыбался и протягивал руку, чтобы помочь подняться, а он краснел, как мальчишка. Стас разминался перед тренировкой, а он раздирал рукав рубахи в нитки, чтобы не прилипать взглядом, куда не следовало. Стас разоблачался на ночь, когда случалось им ночевать не под открытым небом, а он отворачивался, потому что это уже было слишком похоже на его сны. Опасно похоже. Человек. Просто человек. Жалкий смертный, что сгорит подобно свече, о котором спустя жалкие три сотни лет уже никто и не вспомнит. Илай убеждал себя в этом в пути и в минуты отдыха, убеждал, перебирая конскую гриву и складывая из веток очередное кострище. Ничего не помогало. Порой хотелось вернуться в прошлое, в Измир и оттаскать себя за шкирку, чтоб и пробовать не смел растекающееся по небу человеческое вожделение, чтоб не будил зверя, не способный его оседлать, не травил Тьму, что теперь билась в груди и просила еще. Еще. Больше. Пряно-острого на языке, гладкого под пальцами и пламя в груди и глазах. Тьме плевать было, что они человечки — что Анастас человек — Тьма пела, смеялась, шептала и требовала. Кровь или вино, смерть или любовь. Близился бы бой, Илай бы понял, да только ни войны, ни врагов, окружающих их. К чему бесновалась сила? В задумчивости он сунул руку в огонь, срезая пальцами лепесток пламени, и вздрогнул от чужого вскрика, отдернулся. Пламя осталось на пальцах, окрасилось в черный, затанцевало. — Ты не обжегся? — взволнованно спросил вмиг оказавшийся рядом Ларрэ, а Илай мог только нахмуриться непонимающе. А, да. Проклятье. — Нет, — он позволил язычку темного пламени стечь с правой ладони на левую и протянул Ларрэ предположительно пострадавшую руку, совершенно здоровую, разумеется. — Что за дурак полезет в огонь, если не может с ним договориться? — хотелось шутливо, но целитель, как назло, бросил светлые чары, и вышло резко, едва ли не с шипением. Руку он отдернул. Пальцы жгло — вот теперь жгло — и он торопливо вернул пляшущий язычок Тьмы в правую ладонь, наслаждаясь прохладой и сгорающими в нем искрами Света. Ларрэ поморщился, улыбнулся примирительно, потянулся к нему снова, но Илай резко поднялся и отшагнул назад. — Я не буду Светом, прости, — глаза целителя, эмпата, полуэльфа и кто он там еще наполнились слезами, что в Илае вызывали лишь желание ударить по лицу и заставить пролиться. — Я забыл. Я просто… — Когда ты не забывал? — пламя растеклось, обнимая, что перчатка. — Я — Тьма, что еще мне надо сделать, чтобы ты наконец уяснил это? Показать тебе, как на тебя лягут темные арканы? Воздух над пальцами сгустился, посерел обозначая только контуры формирующегося знака, изменчивые, неверные, перетекающие. Боль, проклятие, пламя, плеть — он не мог выбрать, он не хотел выбирать, сила могла бы просто… — Илай! — Что? — он резко обернулся к встающему с земли Гаю. — Что — «Илай»? Чему научится он, если вы будете носиться с ним, что курица с драгоценным яйцом? Да если бы мой наставник жалел меня, как ты его — нас бы уже жрали черви у дома той темной в лесу! Нас бы сожгли в Вешне! Он слаб! — А ты — нет? — спросил Гай неожиданно твердо, и это выбило воздух из груди, заставило замереть на бесконечно долгий миг с открытым ртом. — Не ходи за мной, — процедил Илай сквозь зубы, стряхивая пламя на траву и разворачиваясь. — Или мы проверим — насколько. Он шел так быстро, как мог, стараясь не задумываться и тем более не оборачиваться. Сила билась, ластилась к рукам, звала. Слаб? Повторит ли он это, глядя в глаза своей… Нет! Боги. Боги и Стихии, да что не так? Илай споткнулся на ровном месте, едва не упал и побрел дальше много медленнее, закрывая лицо руками. Тьма. Нет, не надо о Тьме. Она и без того так близко, что казалось: один шаг, один жест — и он станет ей. Казалось, сердце замрет навеки, скованное льдом, мороз побежит по венам вместо крови, а над головой зажгутся невозможно яркие звезды. Один шаг, один жест. Одно слово. Хриплый чувственный смех, затянутые в тончайшие кружева пальцы, напоенные пламенем глаза. «Отчего вы не участвуете в забаве, мой принц? — бритвенно-острая улыбка. — Ужели господину сего мира не достает сил?» Смех-смех-смех. Стихии предвечные, как он ненавидел их. Но сорвался лишь раз, а после мастер так невозможно долго отпаивал микстурами и костерил на все лады и его, глупого мальчишку, и дни силы, что толкают подобных ему глупых мальчишек на еще более глупые, чем обычно поступки. День силы. Илай даже остановился и выругался сквозь зубы. Что за идиот? Тьма обиженно толкнулась в ладони и отступила, затаившись, но он все равно чувствовал ее. В мире, в себе, невозможно близко — и тенью пролитой раньше силы в отдалении. Боги, сколько месяцев прошло, как там, восточнее и южнее, он бился с безумной темной? Невозможно много, а казалось — вчера. Сила не желала отступать, а он не желал ей сдаваться, но в шахматах то назвали бы патом. Здесь он останется или вернется к костру — она добьется своего, потому что невозможно не призвать Тьму в день силы. Невозможно не отдаться ей хоть на один краткий миг, но если их ищут — если их все еще ищут — что будет лучшим маяком для возможных преследователей? Подобное к подобному. Вот это, возможно, стало бы решением. Поисковые чары он бросал ни на что, в общем-то, не надеясь, но повезло. И даже не в дневном переходе, хотя Илай решился бы нагнать спутников парой-тройкой дней спустя. Лишь бы было кого нагонять… К чему об этом? Если верить чарам, Тьма, воплощенная в чем-то или в ком-то, обосновалась почти непристойно близко, и Илай устремился туда со всем отчаянием почти сдавшегося силе мага. Но — никого не нашел. Тьмой фонила речка. Мутная даже в лунном свете, затянутая ряской речка с едва заметным течением. Фонила так, что он бы восхитился, обнаружив такой феномен в более вменяемом состоянии, но сейчас — просто злило. Илай подошел к воде и лениво поболтал в ней ладонью, не ощущая ничего, кроме собственно воды. Что за мерзость? Есть ли разница? Сила скроет силу, чем это место хуже иного? Он закрыл глаза, призывая Тьму, что откликнулась невозможно легко, и отдался ей, позволяя просто течь сквозь, наполнять воду еще полнее, обращать ночь в ночь еще большую. Илай понятия не имел, сколько времени прошло к моменту, когда он решил рискнуть и поглядеть на сотворенное, но она — уже была там, на противоположном берегу. Тонкий профиль, что не разглядеть в тенях, приковывал взгляд. Илай видел полуприкрытые глаза и опущенную, склоненную набок, будто в раздумьях голову. Рыжие — кровавые в свете луны, но он знал их цвет — волосы уходили в воду и расходились по ней черными нитями, словно причудливая паутина. Он позвал раньше, чем осознал, что ей совершенно неоткуда здесь взяться: — Ma’ir? — и обвил ее тонкую шею нитью Тьмы в тот же миг, что слово отзвучало. Она закричала. Слишком высоко для человека — для а’эйнн — слишком тонко и слишком громко. Обиженно и возмущенно закричала, запрокинув голову к небу, уже ничем не напоминая женщину, что он увидел в первый миг. Теперь ее пряди, спутанные, полные тины и стеблей утонувшей травы, наполовину скрывали лицо, кожа блестела темными разводами, не фарфоровым совершенством, а меж пальцев он мог разглядеть тонкие складки перепонок. — Водяница, — хрипло выговорил он и натянул поводок сильнее. Она подсунула под Тьму ладони, но все же упала в воду с громким всплеском и широко открытым в беззвучном крике ртом. Упала и более не поднялась. Илай чувствовал Тьму, обнимающую ее шею, как собственную руку, чувствовал биение сердца немертвой и неживой твари, до ужаса похожей на ту, что жила в кабинете мастера Льона в надежно запечатанном сосуде и смотрела на всех приходящих печальными, затянутыми Тьмой глазами, изредка открывая рот, но ничего не говоря. Многое ли она могла сказать с вырванным языком? Иногда принцу интересно было, утопить и сожрать она пыталась его наставника или поплатилась за дурное пророчество, но он ни разу не решился спросить. Водяница, видно, отчаялась дождаться, когда он ее отпустит, и всплыла. Близко-близко, так, что он видел теперь и затянутые Тьмой глаза, и отливающую синевой кожу и перепонки меж пальцев. Илай ослабил петлю, тварь закашлялась, потирая горло, сплюнула несколько мальков и тряхнула головой, заставив воду пойти рябью. — Ха! — она подплыла ближе. — Не человечек! Стихийник! Фу! Илай рассмеялся и напитал петлю Тьмой сильнее, делая ее не только осязаемой, но и видимой. Водяница поморщилась, подобралась к самому берегу и положила голову на сложенные руки у его колен. — Ты начала — не я. Она засмеялась тоже, отрывисто и лающе, и вместе с ней смеялась река, колыхалась вода, выплескиваясь на землю и стекая обратно серебристо-зелеными струйками. — Не убил сразу — не убьешь никогда. Ха! — водяница раскрыла рот, провела по заостренным зубам кажущимся черным языком. — Учись убивать, милый принц. Учись умирать. Умеешь? — Мне не нравятся твои предсказания, немертвая. — И неживая! Ха! Черный принц — серебряный принц. Черный король — серебряный король. Где твоя корона, король без королевства? Где сердце твое? Сердце? — Где? — спросил Илай не без любопытства. — Кто знает? Ха! Я не знаю, король без королевства! Она расставляет — вы ходите. Кто предаст? Кто спасет? Кто уйдет? Кто вернется? Кто в легенду шагнет, а от смерти спасется? Кто останется петь, и споет он о ком? Кто знает, король без королевства? Вода не знает! Ха! Где сердце твое? — У меня в груди. — Ха! В груди твоей Тьма, тело твое Тьма, Тьма воплощенная. Фу! Черный король — серебряный король. О, как Она будет смеяться! Как Она будет рыдать! Ха! Где твоя корона, король без королевства? Где сердце твое? Знаешь? — Не знаю, — легко признал он. Водяница улыбнулась, подтянулась ближе и поднялась из воды, почти прижалась к его носу своим. Нестерпимо пахнуло рыбой и тиной. — Не знаешь, ха! Еще не пошел, еще не выбрал. Ты выбери, принц без имени, король без королевства. Ты выбери, не то выберут за тебя! Серебро и лазурь, серый конь и туман, кто идет — не пойму, каждый выбор обман. Тьма и лед, пустота, кровь, любовь и вино, конь уходит в закат, королю все равно. Повелитель нам дан, повелитель наш мертв, каждый выбор обман и учтен каждый ход. Серебро и лазурь, а в конце лишь зола, чем закончится путь, где корона твоя? Пламя Тьмы и тела, что клюет воронье, кто же ты, милый принц, и где сердце твое? — Я не знаю, — повторил Илай. Напевный ритм туманил разум, но не сводил с ума, как в горах — наоборот. Он видел водяницу невозможно четко и чувствовал пульс Тьмы под пальцами. Одно движение, одно движение… — Он не знает! Ха! В ладонях протянешь и сожжешь, милый принц. Сквозь пальцы просеешь пепел и умрешь вместе с ним. Долго будет смердеть твой труп, ходить и смердеть, смердеть и ходить. Ха! Потому что нельзя не выбирать, милый принц, нельзя, а ты выбирать не любишь! Не знает! Ха! Слава тебе, повелитель мертвых, король дураков, слава! Все, что ценно — разрушишь, слава! Все, что любо — потеряешь, слава! Все, кто дорог — предадут, слава! А ты живи, живи! — она захрипела, забилась, а Илай плотнее стянул на горле водяницы петлю Тьмы. — Где… — прохрипела она, но вспыхнула темным пламенем раньше, чем успела договорить. Аркан он держал довольно, чтобы от ее тела не осталось даже пепла, а после выжег из реки всю муть и грязь, все, что не было водой — насколько хватило сил. Серебро и лазурь — что за бред? Где сердце твое? Полночь Илай ощутил всем телом, так резко спало давление силы, так резко отхлынула Тьма. Может того и ждала немертвая тварь, заговаривая ему зубы, чем придется? Какой из него король, Боги? Король чего? И впрямь — дураков? За вспышку свою там, у костра, стало почти стыдно. Стихии предвечные, как объяснить им теперь? За этими раздумьями Илай даже не заметил, как ноги привели его к месту их стоянки. Так, сперва расслышал негромкое конское ржание, а мгновением позже почувствовал и разлитые, затухающие уже искры собственной силы, и Тьму Гая, и переплетение сил Анастаса, и жар Света Ларрэ, слава Богам, уже спящего. Он остановился, задумавшись, глубоко вдыхая, и запрокинул голову, глядя в небо. Король дураков. Отчего на волне силы он не открыл путь в Тьму и Лед, отчего просто не вернулся обратно? Разве изгнали бы его король и королева? Разве отказался бы от него Льон? Стихии Предвечные, и впрямь — король дураков. Он не удержался: повел пальцами, пытаясь нащупать завесу Тьмы, сотворить проход, но сила, словно спящая, не откликнулась, лишь заворчала лениво. Не ко времени, рано, не нужно. Будто бы не ему было решать. А может, и правда не ему? Где сердце твое? С тяжелым вздохом он посмотрел на собственную правую руку, сжал ладонь в кулак, дернул уголком губ, едва слышно выругался и быстро зашагал к полянке с костром, не давая себе времени передумать. Прогонят — ну и пусть. Их выбор — не его. Возможно, он избрал дурную форму, но все еще оставался прав по сути, даже хотя его вела сила, даже хотя этой вспышкой был обязан Тьме. Он не станет извиняться — это Илай знал точно, наверное, именно оттого первым, что сказал он, подойдя и опустившись на землю у костра было: — Прости, — и Гай поднял голову, махнул рукой и насмешливо улыбнулся, а потом протянул флягу с разбавленным вином, а Анастас хлопнул по плечу и придвинулся ближе, согревая рассеянным, щедро разбавленным Тьмой Светом. «Кости». Мозолистые от меча ладони. Широкая улыбка. Хрипловатый смех. Капля, сбегающая по спине. Илай едва не поперхнулся вином, откашлялся и улегся на спину, подтянув колени и глядя в небо. Минутой спустя он, слишком ленивый и сонный, чтобы говорить, постучал Анастаса пальцами по запястью и протянул флягу. Стас обернулся, чтобы ее забрать, и на миг, в свете пламени, его глаза показались Илаю лазурными, что двери в забытом почти Измире. Но Гай спросил что-то, Анастас улыбнулся, отворачиваясь, и миг прошел, а Илай закрыл глаза и позволил себе просто провалиться в сон, он надеялся, без сновидений. Подумалось напоследок, что пророчица из водяницы вышла все ж дурная. Не убил сразу — убил потом. Дура немертвая. При чем тут вообще сердце? *** Правда в том, что Гай не собирался подслушивать. Не планировал, не хотел и, на самом деле, вовсе не думал об этом. Думал он о том, что как последний дурак — величайший из дураков — умудрился забыть в пристройке, которую им сдала сердобольная купчиха, сумку Ларрэ, прекрасно зная, что тот не вспомнит и не подумает. Еще думал, что стоило бы сразу позвать с собой Илая, потому что с истоками хвори конезаводчика (сердечный порок, проклятье или влияние призрака) Ларрэ сам так и не определился, и, коль уж он все равно возвращался за забытым, можно и прихватить с собой изнывающего без дела темного. Проходить по окраинам столицы было, откровенно говоря, не самой лучшей идеей, но Гай хотел сменить коней, да и в кои-то веки добавить в кошель пару монет, а не только их оттуда извлекать, казалось соблазнительным достаточно, чтобы перевесить возможные риски. Коих было предостаточно: от Ордена до семьи Анастаса, от возможности встретить знакомых до излишне чувствительных к Тьме случайных людей. Пока, меж тем, везло. Не то чтобы он всерьез надеялся, что так оно и продолжится, но хулить удачу до срока не собирался. К чему? Коней сменили в первый же день. Жена заводчика даже доплатить им была готова за исцеление супруга, пока Илай не приглядел себе вместо серого жеребца вороную кобылку с огромными глазами и такой статью, что Гай грешным делом начал прикидывать, как половчее оттащить влюбившегося темного от бесценной — ладно, имеющей цену, но не по их карману, — лошади. — Пять золотых, — процедила женщина, глядя на обнимающего лошадиную шею Илая. — Но лучше бы вам и впрямь исцелить моего супруга. Гай тогда мысленно пересчитал, сколько у них осталось, и почти собирался согласиться, но Илай отпустил вороную, потрепав напоследок по шее и обернулся к ним. — Пять золотых с тебя — и жеребята перестанут умирать, — женщина застыла с открытым ртом, а темный потащил его к выходу, проказливо шепнув на ухо: — Сама придет. — Только не говори, что ты их проклял, — прошипел ему Гай уже по пути к купцовому дому и пристройке, где они остановились. Темный глянул почти обиженно: — Зачем мне? Их и так уже напроклинали от души, тут снять бы, пока дальше не разрослось. Гай как-то даже не нашелся что ответить. Илай был прав, женщина действительно пришла сама тем же вечером, принесла кошель не с пятью, а с десятком золотых, привела ту самую кобылку и долго плакала на груди Гая, перечисляя все случившиеся несчастья. Темный слушал, казалось бы, вполуха, но едва она закончила, повернулся к Ларрэ и попросил сперва довести конезаводчика до стабильного состояния, а то, видите ли, опасается он, что откат от снятого проклятия может оборвать столь хрупкую сейчас нить его жизни. Звучало стройно и правдоподобно, а Гай все равно подозревал темного в словоблудии и набивании цены. Спорить, впрочем, не стал — хуже от предложенного не должно было стать никому. Жеребят, разве что, было как-то жалко. Женщина ушла с жаркими и долгими благодарностями, а Илай на его озвученные жалости подкинул на ладони одну из принесенных ей монет, поймал, широко улыбнулся и сказал: — Что я, живодер какой? С них я еще с утра все снял! Гай даже ругаться не стал. Не вслух. Хотя, Боги, как же иногда хотелось! Бросить на скамью и вытянуть хворостиной по спине, как следует — да не единожды, потому что, Боги, что творил этот мальчишка раз за разом, словно ища себе дурной смерти. Изругать, в конце концов, не сдерживаясь. Эх, был бы смысл. Гай помнил себя в его годы: никакие наказания и никакие слова не прошибали. Это сейчас с высоты прожитых лет он мог вспоминать, кто и когда был прав, а он — дурак, что не услышал и не прислушался. А тогда-то… Эх. Так что он не собирался подглядывать, подслушивать, не думал об этом даже — и без того было о чем подумать и что вспомнить. Случайно вышло. Он просто подошел к пристройке с иной стороны, там, где было окошко, открытое по случаю последних теплых деньков поздней уже осени, увидел балующегося с Тьмой Илая и как-то там и замер, заглядевшись. Сосредоточенный и одновременно расслабленный, парень строил каскады и развеивал их, чтобы начать сначала, наслаивая аркан за арканом, знак за знаком. Зачаровывало. Настолько, что Гай даже не вышел из тени и не подошел ближе к окну, настолько, что он имел неосторожность остаться незамеченным. — Как ты это делаешь? — услышал он и отшагнул лишь дальше. Вспомнились ссоры этих двоих до хрипоты и криков, когда Илай пытался натаскивать его благородие, обиды Анастаса и собственное обреченное понимание, кто, как всегда, крайний. Право, если Стас смирит гордость, кому станет от того хуже? Слов темного Гай почти не слышал, слишком тихо тот говорил, но видел формирующиеся над поднятой ладонью остовы знаков, натренированные, филигранные движения пальцев. С какой сопливой юности Илая начали учить, что он может — так? Гай помнил собственные страдания, отработку каждого жеста сотни и тысячи раз, годы и годы, после которых пришла желанная легкость. Легкость же, с которой обращался с силой темный, порождала вопрос: чего не знают в Империи о соседних государствах? Стас попробовал и выругался, когда каскад потек уже на третьем слое, а Илай рассмеялся — запрокинутая голова и прижатая ко лбу ладонь — обошел его и осторожно положил ладонь на правое запястье. Не ударил, нет, хотя бить умел точно и хлестко, Гай помнил собственные уроки, но обхватил. — Ты все делаешь не так, — скорее угадал, чем расслышал он. — Смотри. Гай шагнул ближе, обратно, приглядываясь как скользят по темной от загара коже пальцы темного, слишком светлые для того, кто был с ними в горах, как поправляют жест, стучат по запястью, заставляя расслабить. — И только? — Стас звучал недоверчиво. Правильно не верил, в общем-то, сделанного Илаем было явно недостаточно. — Нет, — темный фыркнул, а Стас вздрогнул, видно почувствовав шеей резкий выдох. — Но пробуй теперь, я поправлю потоки. Боль, огонь, прах, небытие. Стас резко кивнул и начал, а Илай — Гай едва разглядел — прикрыл глаза. Знаки формировались, наслаивались, но в общем фоне едва заметно ощущалась та самая неправильность, вызванная чужим вмешательством. Темный корректировал потоки сил так же филигранно, как работал с силой сам, а Гай, стоило признать, вообще не знал, что это возможно. Каскад достроился и завис, не вполне пустой, но и не полностью заполненный силой. — Это… — Стой! — Илай второй рукой обхватил Стаса за пояс, прижав к животу ладонь с растопыренными пальцами. — Развеивай. Медленно. Сам, — контуры медленно светлели, ресницы темного, казалось, дрожали. Что за бред, разве мог он разглядеть его ресницы? — Хорошо! — Илай засмеялся и отпустил. — Повтори без меня, должно получиться. И получилось же. Не с первого раза — с третьего, и Гай едва не пошел уже к ним, думая, что ничего не выйдет, а Стас опять взбрыкнет до ссоры, но получилось. Илай, широко улыбаясь, со смехом схватил Анастаса за руки, раскручивая в каком-то подобии неизвестного Гаю танца, потом обхватил за плечи, хлопнул по спине, а потом поднял голову и приоткрыл рот, чтобы, наверное, поздравить, но… Но. Гай не собирался подглядывать и остро пожалел в тот момент, что не обозначил свое присутствие десятью минутами раньше, но теперь было уже поздно, потому что Стас целовал темного, решительно, но осторожно, и не должно было быть у того свидетелей. Ладони Илая соскользнули с плеч на грудь, на миг Гай подумал, что тот — вот сейчас — оттолкнет Стаса, но нет. Только вцепился в рубашку и ответил на поцелуй, чуть склонив набок голову. Проклятье. Вожделенная сумка темнела в дальнем углу, эти двое увлеченно целовались, нарушая разом пяток имперских законов, не считая того факта, что один и вовсе был темным, да и второй, ну… Гай вздохнул, неизвестно почему не уходя, неизвестно на что надеясь, в любом случае, этим надеждам просто не суждено было сбыться. Он не собирался смотреть, но смотрел, как рука Стаса поднимается по спине темного к затылку, смотрел, как тот углубляет поцелуй, и хотел лишь провалиться под землю и возникнуть вновь в комнате, где оставил Ларрэ. Желательно с проклятой сумкой целителя в руках. — Стой! — вспышку Тьмы он ощутил раньше, чем услышал слово. Илай все же оттолкнул Стаса, отшагнул и стоял теперь вполоборота, утирая губы. — К чему это? — Будто ты не понимаешь, — произнес Анастас, опустив голову. Гай вновь проклял собственное везение и некстати проснувшийся такт, не позволяющий просто окликнуть их или влезть в окно и сказать: «Я. Я не понимаю. Я». Очень хотелось. Обозначить свое присутствие очень хотелось, а стоять молча и наблюдать за этой катастрофой — напротив. Как дошли они до этого? Когда дошли? Как он не заметил? — Мы не можем, — Илай замолчал, провел языком по губам, повел в воздухе рукой. — Amin’in’ai. In’a’einn. In’laril, — он замолчал снова, кусая губы — Я не знаю, как объяснить. Прости, если я… — Если бы ты был девицей, — вдруг перебил его Анастас, а Гаю остро захотелось удариться обо что-нибудь головой. До прояснения сознания ударяться. — Если бы ты был девицей, я бы ухаживал за тобой и просил твоей руки, потому что то, что я чувствую, похоже на стихию, на зреющий шторм, на подступающую грозу, — сравнения были столь хороши, что он почти заслушался. — Но ты не девица, и я не могу предложить тебе свое имя, не могу привести в дом своих родителей. А темную девицу бы смог? Гай едва не рассмеялся. — Ты не понимаешь, Стас. — Скажи мне, что ты ничего не чувствуешь, что сердце твое холодно и спокойно, и, клянусь, я отступлюсь, и никогда больше не вспомню об этом разговоре, — Стас схватил темного за руку. Гай ожидал, что тот отпрянет, но Илай просто стоял и смотрел скорее в пол нежели на своего кавалера. — Скажи мне, что это только я и что я все придумал. Илай молчал. — Ты все придумал, — наконец медленно произнес он, не отнимая, впрочем, руки. — Поклянись, — жарко потребовал Стас, и Гай болезненно скривился одновременно с Илаем. — Я верю, что ты благороден, пусть и не по крови — по духу. Дай мне свое слово, и мы останемся лишь соратниками, друзьями. «Мое слово», — ждал Гай, но темный снова молчал, так и не подняв глаз. — Мы с этого начали, Стас, — Илай облизал губы и медленно поднял голову. — Тебе недостаточно быть мне другом, ты не можешь назвать меня супругом, кем ты хочешь для меня быть? — Для тебя? — переспросил Стас, и Илай кивнул. — А кто я для тебя есть? — Илай не ответил, Стас шагнул вперед, а Гаю хотелось кричать. Что они творят, юные дураки, малолетние идиоты? Что они творят? — Скажи лишь слово, и я оставлю тебя навеки. Скажи лишь слово, и мы будем вместе, несмотря ни на что. Илай, — темный вздрогнул, — одно твое слово. — Замолчи. Не на шаг даже — на полшага отступил Илай, но и этого было достаточно, чтобы увидеть, что вторую руку Анастас держал на его щеке, достаточно, чтобы увидеть, как Илай поднимает свою. Гай, опять и снова, ждал, что тот оттолкнет, и опять не угадал. Рука поднялась, чтобы замереть. Остановился, задумавшись, или положил поверх? Что они творят, безумные мальчишки? И что увидел Анастас в глазах Илая, что снова шагнул вперед, но уже уверенно, притягивая к себе, и прижимаясь щекой к щеке? — Мы будем вместе, — услышал Гай и болезненно поморщился, бесшумно разворачиваясь. — Мы будем вместе. Несмотря ни на что. — Замолчи, — донес до него ветер снова. Показалось — или там правда была надломленная хрипотца? Он не собирался, не планировал, но думал об этом всю дорогу обратно к Ларрэ, вспомнил даже, ненароком, в какой именно книжонке почти слово в слово читал признание ровно с теми же, использованными Анастасом сравнениями, вот только смеяться не получалось, даже улыбка не выдавливалась. Юный аристократ из высших и темный раб. Мужчина и мужчина. Ордену хватит и того, но Анастаса от пытки и костра спасет родня, а кто спасет Илая? Полно, да захочет ли тот вообще спасения? На скамью и хворостину, будьте любезны. Гай вздохнул тяжело, будучи уже почти перед самым домом конезаводчика и осознав, что сумка-то так и осталась там. В комнате, куда он не решился войти, с двумя юными идиотами, один другого хуже. Скорбны зело на голову, как сказал бы старый рыбак, что до самой смерти приносил матери часть улова. Ладно Стас, тот может не знать, не понимать по молодости и особенностям воспитания благородных, на что толкает бывшего раба, но Илай… Илай. Серьга белого металла и удивительно тонкой работы, словно бы намертво впаянная в ухо с тремя свисающими цепочками разной длины. Лицо, каким оно было, когда они только вытащили его из клетки, юное и прекрасное, тонкие запястья, длинные пальцы, казалось — тогда казалось — не знавшие труда. Чьей постельной игрушкой он был, пока не вырос достаточно, чтобы стать уже однозначно мужчиной? Кто из высших, в посольстве или после, забрал его от семьи и что посулил? И — Боги — неужели почти смерти, неужели клетки недостаточно было, чтобы этот мальчишка научился хоть на своих ошибках? Гай вздохнул снова и переступил порог. Лара обернулся на шаги, не увидел сумки и нахмурился, непонимающе, а Гай развел руками: — Меня попросили помочь на улице, я и так задержался. Подумал, лучше вернуться к тебе. Ларрэ нахмурился лишь сильнее, но неуверенно кивнул. Проклятье. Эмпат. Оставалось надеяться, что о виденном их юный целитель по его чувствам не догадается. — Я почти закончил, на самом деле, — Ларрэ потер пальцами висок и устало поморщился. — Не проклятье, но, возможно, оно повлияло на болезнь. Илай, наверное, сказал бы точнее… Если бы не целовался с Анастасом и не твердил «замолчи», как обычно твердят «продолжай». — Я могу сходить за ним, — предложил Гай, покривив душой, но эльфенок, словно почувствовав (а может, и без «словно»), помотал головой. — Тогда возвращаемся и продолжим завтра уже с Илаем? — Да, — Ларрэ встал, покачнувшись, но поймал равновесие сам и лишь махнул на предложенную руку. — Завтра будет хорошо. Предупредишь хозяйку? Гай кивнул и отправился предупреждать. Женщина благодарила столь же многословно, как и рассказывала о бедах, и умоляла о помощи. Он едва сбежал, пообещав вернуться с рассветом, и нашел Ларрэ уже на улице, уже собранным, поглаживающим по шеям подошедших к ограде лошадей. Один из них, жеребец той же масти, что и избранная Илаем кобыла, тонко заржал и ткнул Гая мордой в плечо. Умный. Или, наоборот, дурак, разве умный выбрал бы его? — Вы понравились Вихрю, майстер, — раздалось из-за спины. — Видят Светлые Боги, если муж мой встанет после вашего лечения, я подарю вам его. — Мы и без того сделали бы все возможное, госпожа, — отозвался он, невежливо не оборачиваясь. — Я вам верю. Дверь заскрипела и стукнула закрываясь, но приближающихся шагов Гай не услышал, видно, хозяйка пошла все же в дом, а не к ним. Ларрэ рядом хихикнул и заулыбался, толкая его локтем: — Надо было нам тоже выбирать, как следует! — громко прошептал он. — А то мы на клячах, а вы с Илаем… — он ткнул пальцем в сторону поименованного Вихрем жеребца, который на оный палец посмотрел и угрожающе клацнул зубами, заставив Ларрэ отдернуть руку. — Если его кобылка столь же боевая, наш юный друг останется без пальцев или без волос, — Гай фыркнул и тепло улыбнулся. — Полно, идем уже. Завтра нас ждут с рассветом. Эльфенок согласно кивнул, но в этот раз, не то что не стал отмахиваться, сам подлез под руку, сонно моргая. Забавно сложилось: когда выходили они из Риарда, такое исцеление Ларрэ и закончить бы за раз не смог, не говоря уже о том, чтобы выйти потом своими ногами. А вот ведь — научился. Что бы Илай не говорил… Илай. Опять Илай. Гай почти зло тряхнул головой и выдохнул, наверное, слишком резко, так что Ларрэ покосился, протянул к его ладони засиявшую Светом руку, но тут же одернул. — А тебя Светом можно? И снова — Илай. — Ларре… — Ларрэ, — поправил эльфенок, подчеркнув «э». — У тебя уже иногда получается, я же слышу. — Ларрэ, — ударение вышло неправильным, и Гай попробовал еще раз: — Ларрэ, — тот удовлетворенно кивнул. — Боги, сложно. Так вот, Ларрэ, — эльфенок хихикнул на его старания, и Гай легонько отвесил ему подзатыльник, заставив возмущенно насупиться и потереть верх шеи. — Это не то чтобы больно, не для меня, но… — он неопределенно повел рукой. — Неприятно. — Хорошо, — неожиданно легко согласился Ларрэ. — Серой силой, я понял. Общий исцеляющий аркан на серой грани сорвался с его пальцев и упал на Гая примерно в то же мгновение, когда он договорил. Вот. А Илай еще что-то… Илай. Илай. Илай. Дурной мальчишка, что словно бы ищет смерти и боли, дурной раб, безумный совершенно маг, что то осоловело хлопает глазами на простейшие каскады с тихим «но так не делают», то выдает на чистой силе нечто совершенно для Гая невообразимое. Как коррекция потоков сегодня. Сегодня. «Кем ты хочешь для меня быть?» «Замолчи». «Замолчи». «Замолчи». Ничего, в общем-то удивительного не было, что Ларрэ все больше молчал по пути, задумчиво и искоса на него поглядывая, а Гай до их временного жилища добрался в настроении прескверном, почти видя перед глазами ту самую скамью и ту самую хворостину. Вот только — Илая не было. — Он почуял что-то в лесу, — легко ответил Анастас на вопрос Ларрэ, — пошел проверять. — Гай, можно я… — тут же обернулся тот с мольбой в глазах, и Гай, совершенно не осознавая собственного кивка, кивнул, продолжая оглядывать комнату. Продолжая искать. — Что ты сделал? — спросил он у Стаса вполголоса, едва Ларрэ вышел за дверь, потому что все вещи были на месте, кроме плаща и кинжала, что подарила темному та женщина из деревни. — Что еще ты сделал, мальчишка? — Да как ты… — Я вас видел, — прервал его Гай, не дослушивая пустые оскорбления. — Я видел вас сегодня, поэтому спрошу еще раз: что такого ты сделал после, что он решил уйти? — Ничего! Я говорю, он почуял… Не дожидаясь продолжения, Гай ударил его по лицу. Наотмашь, но ладонью, не кулаком. Стас молча попятился, возмущенно сверкая глазами и прижимая руку к щеке и лопнувшей, кровящей губе, но наткнулся на скамью и почти упал на нее. Гай подошел к нему едва ли не вплотную и уперся в стену левой рукой, ощущая, как вокруг правой ладони собирается медленная и ленивая, тягучая Тьма. — Послушай меня, щенок, коль думаешь задницей, — процедил он, наклонившись. — Я не знаю, что за бред в твоей голове. Но, — он медленно выдохнул, успокаиваясь, — за это убивают. За то, что вы делали с ним сегодня, так мило и невинно, с людей заживо сдирают кожу и отправляют на костер, — корчащиеся тела и запах паленого мяса, крики, переходящие в глухой, нечеловеческий вой, растворяющийся в жадном треске пламени. — Если ты позволишь себе большее, если ты хоть за руку его возьмешь прилюдно, если ты обидишь его или причинишь ему боль — я тебя убью. Это — понятно? — Ты… — Тьма расползлась, дохнула холодом, и Стас замолчал, зажмурился, прикусил все еще кровящую губу. — Мы вне закона, мальчик, мне нет дела до твоей родни, — Гай медленно прижал истекающую Тьмой ладонь к его горлу. — Я спросил: это — понятно? — Да. С кривой улыбкой он, не отнимая руки, обратил Тьму в самый простой исцеляющий аркан, добавляя очищение в каскад мигом позже, уничтожая последние следы своей вспышки, и лишь после отпустил его и отвернулся, отходя к окну. Бессилие и ярость Стаса пахли просто восхитительно, корицей, ванилью и апельсином. Гай облизнулся. Тьма, казалось, облизнулась тоже и удовлетворенно свернулась где-то в глубине души, что наглаженная, мурчащая кошка. Вечноголодная мурчащая кошка, что хотела еще. Правда в том, что Гай — хотел тоже.