Баллада о борьбе

Вот уже который день, которую неделю Ларрэ просто не мог перестать думать об этом, не помогали ни волшебные воистину кони (знать бы, сколько Гай доплатил за них едва вставшему на ноги, но бурно благодарящему за исцеление и снятие проклятий конезаводчику), ни живописные виды благообразных деревень. Даже словно бы расплодившиеся за время, что они провели в Измире и горах, твари, коих на пути попадалось все больше и больше, не помогали отвлечься и не думать. Несмотря на призрака, четырех мавок, одного упыря и водяницу, Ларрэ все равно не мог не вспоминать стыдливую почти ложь Гая тогда, печаль его после, а главное — и вовсе необъяснимо — удовлетворенный покой, когда они с Илаем вернулись в пристройку. У Гая — покой, у Анастаса — злость, непонятно откуда взявшийся страх и что-то еще, затаенное, настолько забитое вглубь, что Лара и разобрать не смог. Он не стал тогда спрашивать, как и до того не стал спрашивать у Гая, к чему тот соврал, но любопытно было до жути. Любопытство и после не прошло, только вопросы становились все более и более не к месту. Ничто не стало как прежде — вот где правда. Ларрэ понять только не мог, что именно произошло и когда, но все изменилось. Хотелось поделиться своими подозрениями хоть с кем, но оставался лишь Илай, непроницаемый для его талантов, белый лист. Страшно было, что темный лишь посмеется и махнет рукой. Ну или глянет презрительно, тот умел, Лара уже видел. На себе испытывать не хотелось. В тот, далекий уже вечер Ларрэ нашел его неожиданно быстро и совсем не в лесу. Темный, завернувшийся в плащ с капюшоном, как, ну, черный маг из страшных сказок, стоял на перекрестке перед домом конезаводчика, и, казалось бы, даже не дышал. Подумалось тогда, что они должны были бы встретиться, когда Илай шел туда, а они с Гаем возвращались, но видно, сама Хозяйка Смерти и Судеб укрыла своего сына от них. Лара стоял и раздумывал — подойти или вернуться к Гаю и Стасу и сказать, что не нашел, но пока он думал, стемнело окончательно, на небосвод выбралась покусанная луна, а перед фигурой темного соткалось нечто. Полупрозрачное, лишь абрисами напоминающее человеческую фигуру оно висело едва ли не в футе над землей и вертело тем, что заменяло ему голову, вглядываясь в пустоту черными провалами на месте глаз. Темный не шевельнулся, а вот Ларрэ вздрогнул, и оно заметило, сорвалось с места вихрем, метнулось к нему, пронеслось сквозь, обдавая холодом и жутью, и, пока Лара Линн хватался за грудь и силился вдохнуть, зависло рядом и заорало. Невозможно жутко. Невозможно громко. Не понять даже, как не высыпали люди из домов, как оставалось на улице так темно и пустынно. Ларрэ зажал уши ладонями, но это не помогало, не приглушало звук даже, зажмурился, но это не помогло тоже, попытался ударить Светом или хоть щит накинуть, но не мог сосредоточиться достаточно, чтобы обратиться к силе. Он подумал, что это и есть конец, подумал, что вот-вот не выдержит сердце, что могильный холод, принесенный этим существом, проникнет в него всецело — и все закончится, когда все и впрямь закончилось. Крик оборвался. Когда он решился открыть глаза — не сразу, ох как не сразу! — Илай, уже со сброшенным капюшоном стоял рядом, а существо, куда как более вещественное, стянутое возникающей из ниоткуда и уходящей в никуда черной паутиной, висело прямо перед ним и бессильно, беззвучно раскрывало рот, из которого не доносилось ни звука. — Интересно, — задумчиво произнес Илай, хотя само слово Ларрэ едва разобрал, скорее угадал даже, все еще наполовину оглохший от ора неизвестной твари. Темный покосился на него, казалось, просто встряхнул ладонью, но тело прошило волной серой силы, простым исцеляющим арканом из тех, что Лара Линн не способен был сотворить по учебнику, как ни старался. У Илая, видимо, подобных проблем не было. — Это что? — спросил Ларрэ, едва обретя голос и слух. — То есть, кто? Или что? Илай, оно… — Призрак, — Илай фыркнул, повел пальцами, и черная паутина затянулась туже. — Обыкновеннейший призрак. Беспомощнейшая и бесполезнейшая из тварей, вопрос… — он обернулся и скривился. — Не три уши, Ларрэ, пройдет совсем через минуту. Так вот, вопрос не в том, что это, вопрос в том, что его сюда привело? Илай не стал дожидаться от него ни ответа, ни предположений. Договорил — и зашагал вперед. Призрака потащило за ним неведомой силой, а Ларрэ вот пошел следом своей волей. Думалось, Илай постучит в дом, позовет хозяйку, но тот лишь перепрыгнул легко невысокую оградку и пошел по полю, где днем ходили кони, а ныне было пусто совершенно. Десяток шагов еще он сделал, прежде чем остановиться и вновь развернуться к призраку. — Какая все же жалость, что ты не разговариваешь. Призрак замотал подобием головы. Лара Линн готов был поклясться — и впрямь жалел. Илай, впрочем, на то внимания не обратил совершенно: в серебряном свете тускло блеснула сталь, темный опустился на одно колено на землю, чертя что-то лезвием перед собой, а Ларрэ не мог разобрать не то что символы — ни единой черты. Дохнуло холодом Тьмы. Дохнуло — и пропало, растворилось без следа. Илай нахмурился, прикусил губу. — Что мы делаем? — неуверенно спросил Ларрэ тогда, и заслужил позабавленный, почти смешливый взгляд. — Ты — понятия не имею, — Илай зубами стянул перчатку с левой руки, сплюнул на землю и продолжил, — а я пришел проклятие снимать. Не клеился как-то разговор. Илай, собственно, ответа от него ждать опять не стал, небрежно обтер лезвие о край плаща, полоснул по запястью и начал снова что-то чертить по земле, но уже кровью. Ларрэ передернуло. Не от боли даже — от Илая он не чувствовал даже ее призрака — но от самого творящегося действа. Магия Крови — самый черный из всех темных разделов, самый жестокий и самый злой, кошмарный. И вот так, вот здесь… От земли потянулась темная дымка, и он перестал думать. Чернота складывалась в знаки, стелилась и расползалась, огибая фигуру Илая и ноги Ларрэ, словно прокаженных. Порожденная заклятьем, она разрасталась словно бы сама по себе, своей волей, расходясь все дальше и дальше, а Илай хмурился все сильнее и сильнее, ничего, впрочем, не говоря, лишь кусая губы. — Что? — рискнул спросить Ларрэ невыносимо долгими минутами спустя. — Потрясающе, — пробормотал Илай, окинув взглядом расползшуюся Тьму, и повернулся. — Ты случайно не знаешь, что здесь было раньше? — Ларрэ помотал головой, и темный тяжело вздохнул. — Боги, за что караете меня? — спросил он едва слышно вроде бы в пустоту и встал. — Иди в дом, посиди с хозяевами, не выходите, пока я не позову. — А ты? Илай улыбнулся и вздохнул снова, небрежным движением пальцев развеивая и темную паутину, и пойманного призрака вместе с ней. — А я буду, — он усмехнулся, — как там в деревнях говорили? «Колдунствовать»? Возможно, стоило бы предложить помощь, спросить, как он справится-то один, но темная, напитанная кровью дымка стелилась по земле, и Лара Линн не стал спорить — лишь кивнул и ушел, а жена конезаводчика даже не удивилась, вроде бы, вновь его увидев, лишь всплеснула руками и предложила разделить с ней ужин. Вкуса еды он не запомнил: Тьма, пусть и знакомая уже, пусть и не вызывающая дурноты, билась рядом, густела и развеивалась, чтобы загустеть снова, и, казалось, даже пламя свечей становилось ниже, когда она поднималась пугающе резкой волной. В какой-то момент женщина напротив схватилась за сердце, Ларрэ ощутил вспышку боли и кинулся было к ней, но боль растворилась раньше, чем он успел даже взять ее за руку, а вместе с болью растворилась Тьма — словно и не было ее. Вместе с Тьмой ушло что-то еще, что-то, чего Ларрэ не замечал раньше, но оно было — было всегда, было раньше него, старше него — а теперь исчезло, и словно бы даже воздух изменился, словно бы стало легче дышать. Женщина, видно, тоже это почувствовала, рассмеялась неверяще, прижала руку к груди, прикрыла глаза. — Ларрэ, пошли, — раздалось с улицы, и он, так и не успевший сесть после своего порыва, развернулся к двери, потом обратно к женщине и указал ей на дверь: — Я… — пробормотал он. — Простите, госпожа. Она лишь махнула рукой, все еще смеясь, и Ларрэ торопливо сбежал к ожидающему его и удовлетворенно, хоть и устало улыбающемуся Илаю. Илаю, от которого тянуло той самой густой и кровавой Тьмой, Илаю, который даже объяснять толком ничего не стал. — И место, и вещи, и люди, — лениво тянул он по пути домой, в ту пристройку, что была им домом. — Очень старое, Боги, я не рискну судить, сколько оно здесь. Может, спало, а может, и нет. Тебе Орден надо спрашивать, Ларрэ, не меня. Не я же пропустил. В целом, возразить было нечего. Об этом он и думал следующие часы и дни. И когда они торопливо собирались, ибо пропустить Тьму в такой концентрации и такой близости к столице не мог даже Орден, и когда забирали коней, а вставший на ноги и тоже счастливо улыбающийся конезаводчик, отвел Гая в сторону, и долго о чем-то говорил, прежде чем они ударили по рукам, и кляч, что должны были заменить измирских для них со Стасом куда-то увели, а вместо — привели скаковых такой красоты и стати, что Ларрэ задохнулся на пол-вздохе. Ему досталась мышастая кобылица, на которую он смотрел днем раньше, видно, хозяйка, запомнила. Стасу — белый конь, прекрасный, как рассвет. Гаю, тот самый, обещанный, по кличке Вихрь. Даже Илаю предложили сменить его вороную на иную, еще более лучшей пробы, но тот отказался, заслужив уважительный кивок от хозяина и смешок хозяйки. — Намучаешься ты с ней, — бросила та почти вслед. — Ана девочка своенравная, слушаться не любит, железо не любит. — А-на, — темный, уже в седле, обернулся к ней и изобразил подобие поклона. — Мне подходит. Улыбался он при этом так, словно была в неожиданно человечьем имени кобылки какая-то непонятная им шутка. А может, и была. Недаром не называли животных, как людей. Может, эта вороная и была воплощением проклятья, что убивало жеребят? — Переназови ты ее, — в сердцах бросил Ларрэ, накрутив себя сам до леденящей душу жути, на первом же привале, но воркующий с лошадью темный лишь рассмеялся в ответ. Это был последний раз, когда Илай смеялся, когда они все улыбались, потому что после — мир словно бы сошел с ума, решив рассыпать на их пути запуганных людей, заброшенные деревеньки и темных тварей. Не страшных, казалось бы, но количество, количество… Ларрэ пытался припомнить читанное, по всему выходило, что вот уже столетиями Орден изничтожал редкие проявления Тьмы в мире огнем и мечом, но все трактаты сходились в одном: в редкие годы количество феноменов доходило даже до десятка. Стоило признать, только они с Сиала десяток уже набрали, с лишком набрали, и это он еще горы не считал. Отчего так? Откуда все это? Троица мавок, почти уничтожившая немаленькую деревню оказалась первым, на что они наткнулись, но не последним. Ларрэ исцелял, как мог, щитами закрываясь от чужой боли и зная заранее — всем помочь не сможет, а Илай, Гай пошли, собственно, на охоту, оставив с ним Стаса для охраны. Стаса, от которого продолжало тянуть той же тоской и тем же страхом, что и тогда, в пригороде еще, до коней, но после проклятия. Следующая деревенька, куда как более скромная, едва ли шесть дворов, оказалась заброшенной вовсе — ни людей, ни скота. Гай осматривал ее с болью в глазах, а Ларрэ думал о тех мавках, может, и сюда дошли? Может, от них убежали люди, бросив и дома, и утварь. Он решился даже это озвучить, но в ответ получил лишь три взгляда: один, наполненный печальной надеждой, от Анастаса и два мрачных и усталых до крайности от Гая и Илая. — Поставь щиты, — неожиданно попросил последний, когда они устраивались на ночь. — Светом. Слишком много вопросов вертелось на языке, чтобы решиться озвучить хоть один, так что Ларрэ просто подчинился. Упырь приполз перед самым рассветом, громадный и неповоротливый, отожравшийся до состояния, когда едва мог передвигаться, не оставляющий ни единого сомнения в судьбах жителей сей деревушки и их скота. Ларрэ даже плакать не мог, не получалось. Ни рыдать, ни бояться. Только смотреть, как с пальцев Анастаса срывается темное пламя, падает на эту тушу и разгорается, сжигает фунты и фунты плоти в прах и пепел. Четвертую, встреченную почти случайно мавку, Ларрэ как-то даже не запомнил толком. Под глазами у всех уже залегали тени, а отчаяние, казалось, пропитало их всецело. Стас и Илай, подружившиеся вроде бы в горах, теперь едва ли проводили вместе хоть сколько-то времени: темный не то грезил с открытыми глазами, не то искал источники Тьмы, а Анастас поглядывал, но не подходил, не звал, тоскливо кривясь и отворачиваясь, едва Илай мог заметить. Да и Гай смотрел на мир все более зло. Устали они, все устали. Хотя, справедливости для, четвертую мавку он не запомнил не от того. Совсем не от того. Основной причиной его рассеянности и забывчивости оказалась скорее другая тварь, вернее тот прискорбный факт, что, усталый и едва продравший глаза, он спросонья как-то и не подумал проверить тихую речушку, прежде чем склониться к ней за водой, а потом что-то вцепилось в запястье, дернуло, и Ларрэ открыл рот, чтобы закричать, но лишь захлебнулся вместо. Что-то тянуло его ко дну, а он пытался вывернуться, но спустя миг уже не понимал, где верх, где низ, и мог лишь бессильно биться, пытаясь откашлять воду в воде, не в силах вдохнуть, не в силах видеть, не в силах по-настоящему бороться и победить. Никогда еще он не был так счастлив почувствовать Тьму вблизи. Задумался он — и о своем счастье, и об этой Тьме — уже после. Уже будучи не просто вытащенным на берег, но и усаженным у костра, завернутым в два плаща и переодетым в сухое, уже когда от водяницы не осталось ни костей, ни пепла. Задумался, потому что даже самый первый аркан Гая, вытащивший его из-под толщи воды, был не светлым и не серым — темным. Должно ли майстеру Света обращаться к Тьме так легко и свободно? Об этом он и думал вперемешку с запоздалым, стылым, ледяным ужасом от близости смерти — а ну как Гай бы не услышал, не заметил, не пришел? — от того и пропустил четвертую мавку, что загнали и развеяли Илай со Стасом, как нечто несущественное и неважное. Пусть ее. Не совсем этой дорогой шли они еще втроем более чем годом тому, вернее даже, совсем не этой, но цель их тогдашняя в виде Сиала, города, где обрели они нового друга и брата в лице Илая, маячила уже совсем невдалеке, а Лара Линн, видят Боги, не мог вспомнить, чтобы тогда — невозможно давно — хоть одна темная тварь оказалась на их пути. Может, упустил что-то за своей невнимательностью? Моментов, даже одного момента, когда Гай оставлял их со Стасом одних и уходил неведомо куда, не вспоминалось. Но и лгать ему тогда Гай не лгал. Мысли пошли по кругу, и Ларрэ тяжко вздохнул, запрокидывая голову к небу и глядя на серую, щедро затянутую облаками гладь. Снежно будет, ох, снежно. Хороший урожай соберут люди в следующем году, может, за то и допускают Светлые Боги такой разгул Тьмы? Боль — не свою — он почувствовал едва ли не первее, чем конь Анастаса отступился, и тот покачнулся в седле, а Ларрэ со своего слетел, крича остальным остановиться. Тут не нужны были щиты, и это было едва ли не блаженством, а исцеляемый Принц фонил благодарностью столь явной, что Ларрэ искренне наслаждался каждой секундой, сращивая и восстанавливая поврежденные ткани и поглаживая коня по бабке. Стас спешился тоже, но Лара заметил это, лишь когда закончил и поднял голову, обнаруживая его рядом с собой, а Гая и Илая верховыми чуть поодаль, но тоже смотрящими на него. Он в последний раз погладил настрадавшегося коня и поднялся с колен, выгнулся, расправляя спину. — Ему нужен отдых, — Стас вздохнул, Гай вздохнул тоже, но Ларрэ упрямо вздернул подбородок. Кони-то в чем виноваты в их злосчастной судьбе? — Ему нужен отдых, покой и нормальный корм, Гай, серьезно. Мы останемся без коней, коль так продолжим. Давай заедем в Сиал хоть на день. Что может случиться, видят Боги? — Хорошо, — Гай прикрыл глаза на миг и снова вздохнул, но, тем не менее, кивнул даже, подтверждая свое согласие. В седло Ларрэ возвращаться не стал, повел коня в поводу, шагая рядом со Стасом следом за Гаем и Илаем, что словно бы не жалели своих. Правду говорили, что Тьма жестока. Ларрэ надеялся, в Сиале они займут те же покои, что год назад, в той же гостинице, но вместо главных улиц Гай свернул куда-то в сторону городского дна, где и сговорился с жуткого вида мужиком с лицом, щедро усыпанным бородавками и оспинами, на скромный подвальчик, где четыре человека разместиться могли с большим трудом, а пахло — скисшим пивом и тлением. К подвалу, впрочем, прилагались места в весьма пристойного вида конюшне, так что возмущаться Ларрэ не стал. Пару дней можно и потерпеть. Он был готов даже к скромному ужину в том же подвале из остатков их провианта, но Гай набросил плащ и позвал за собой. На это жаловаться Ларрэ не собирался тем более. Сиал — вот такой — производил куда как менее гостеприимное впечатление. Лара Линн любил людей, конечно любил, но как же сложно иногда было любить их вот такими: живущими в грязи и дерьме, с ножами на поясе, попробовавшими крови, да не раз, щербатыми ухмылками, грязными чувствами и болью, болью, льющейся отовсюду болью. Щиты, как и всегда в городах, он держал поднятыми, но что-то пробивалось даже сквозь них, окатывало, что брызгами из выгребной ямы. Боль на фоне боли — вот что он не заметил, и в том, наверное, была лишь его вина. А может, не его, но Илая. Замершего на миг Илая, что вдруг пошел вперед быстрым шагом, словно зная точный путь, словно они шли куда-то конкретно, а не просто искали место, где за ужином их не отравят за новую рубаху. А может, повинны в том были Анастас и Гай, что не остановили темного, но пошли за ним. Лара Линн не знал ответа. Знал он лишь, что привел их темный к ничем не примечательному вроде бы домику, а Ларрэ окатило болью столь острой, что он даже вдохнуть не смог, болью и Светом в такой концентрации, что в нем хотелось искупаться. Он хотел крикнуть: «Стой!» — но не смог выдавить ни звука. Он не хотел идти следом, но не смог остановиться. Их было четверо, а темных — некогда — трое, но теперь дышал лишь один, а в комнате, таком же подвальчике, как и тот, что им выделил жуткий мужик с бородавками, нестерпимо пахло смертью. Сладковато и гнилостно. Их было четверо, и один из них вздернул последнего живого темного за слипшиеся от крови волосы, а тот плюнул ему в лицо и рассмеялся. Ларрэ закрыл глаза. Светом плеснуло щедро и сладко, а в нос забился — такой чуждый — запах паленой плоти. Тошнота подступила к горлу, и он не хотел открывать глаза, но не мог их не открыть, и их все еще было четверо, а темный больше не дышал, и эти четверо смотрели на них, смотрели на замершего с ладонью на рукояти меча Илая и улыбались, удовлетворенно и радостно. Старший из них поднял руку — Орденская эмблема ярко блеснула — что-то произнес одними губами, Свет сгущался, лился в него, а Ларрэ не мог даже молиться, не мог закрыть глаза, не мог отвести взгляд, но знал. Знал, что сейчас будет — как тогда. Как в лесу, как в Вешне. Знал, что Илай ударит. Вот только — ударил не Илай. Тьма сорвалась с ладоней Гая широким потоком, заплясала пламенем на стенах, обратилась знаками праха и боли, серым едким туманом и гибкими черными плетьми, что раздирали светлых на части, а те не могли даже кричать — горлом шла кровь. Ларрэ не мог смотреть, но не мог не видеть. Ларрэ не мог осознать их боль, но не мог не чувствовать ее, до тех самых пор, пока чувствовать стало нечего, а в комнате не осталось ничего живого, кроме них самих. Пахло смертью. Холодно и морозно. — Мы можем купить подходящий корм у нашего любезного хозяина, — протянул Илай, убирая ладонь с рукояти. — А лошадям для отдыха будет довольно подходящей поляны с ручьем. Гай медленно кивнул, а Ларрэ на негнущихся ногах вышел обратно на улицу. Он успел дойти до сточной канавы, прежде чем его вывернуло. Уже почти теряя сознание и падая на руки вскрикнувшего встревоженно Анастаса, он успел отметить, что брызги и впрямь заляпали сапоги. *** Илай улыбнулся, широко и радостно, а потом текучим, неуловимым для человека движением оказался рядом и прижал к незащищенной шее острое лезвие. Плашмя прижал, разумеется. — Дурной мальчишка, — Гай отшагнул, засмеялся и вытянул его по спине ножнами, несильно, небольно и необидно. — Ну серьезно, Гай, фехтовать меня до седьмого пота учили, покажи лучше что-то новое! — наполовину всерьез проныл Илай, и в этот раз получил пониже спины, подпрыгнул и глянул на старшего из магов, как надеялся, выразительно. — Да что я тебе покажу, чудовище? Владению силой ты меня учить должен, Боги свидетели, не наоборот, — с насмешливой улыбкой тот отошел и опустился на брошенный поодаль плащ. Илай скривился, вздохнул, убрал меч в ножны и уселся за землю, растирая занемевшие запястья. Непривычно было без наручей, непривычно — с металлическим клинком, а не сотворенным мастером Льоном из Тьмы и Теней. Как призывать подобные, сам он пока так и не разобрался, а жаль, очень жаль. Показал бы Гаю, потренировались бы, по-настоящему. Старший из магов схватывал на лету, он был прекрасным учителем и учеником. Илай только искренне жалел, что учиться больше нечему, а учить — определенно, не самое любимое его занятие и не самое дающееся. Анастас и вовсе обиделся на его ругань насмерть, и все уроки для него давно уже проводил более терпеливый Гай, который сначала выносил горячность новоиспеченного наставника в лице самого Илая, а потом обиды и расстройства ученика Анастаса. Все кроме одного, и Илай, право, силился не вспоминать о том единственном разе, когда научить Анастаса чему-то вышло. И когда из этого — вышло что-то еще. Но жаль, правда, жаль. Жаль, что Стаса учить не смог, жаль, что учиться у Стаса нечему вдвойне. Взгляд синих глаз обжигал, бил куда-то прямо в сердце, заставляя его дышать через раз, краснеть и смущаться, пытаясь смирить собственное волнение. Илай читал про любовь и влюбленность, но никогда не думал, что это бывает вот так. Никогда не думал, что ощутит это, пусть пока и лишь призрак этого, страшно сказать, к человеку. К человеку, настоящему, обычному человеку. Как он сказал тогда: не а’эйнн, не бессмертный. По спине снова прошлись ножны, он вскочил, обиженно шипя, Гай засмеялся, приподнялся, ловя его за руку и затягивая к себе на тот самый расстеленный и уже аккуратно расправленный плащ. — Не сиди на земле, заболеешь — умаемся лечить. — Не заболею, — упрямо возразил Илай и отвернулся, опуская глаза. Сказать бы им, кто он, откуда он, но страшно, так страшно. Смешно, но он и впрямь привязался к этим человечкам. По-настоящему привязался, и реакция их на его нелюдскую сущность откровенно пугала. Он не хотел терять: ни полуэльфа Ларрэ, юного и смешного местами, ни Гая, строгого, но доброго, такого близкого и похожего на мастера Льона, на него самого, ни Анастаса — особенно Анастаса. Его реакция пугала вдвое. Им так нравилось считать его человеком, они так убеждали в этом самих себя, игнорируя все доводы рассудка, что иногда становилось почти противно. Они не хотели видеть. Даже в упор. Если бы он открыл свое истинное лицо, показал все без остатка, что бы они сделали? Что бы сделал Стас? Повторил, что они будут вместе, несмотря ни на что? Едва ли. Скорее всего, с тем же криком он бы попытался его, Илая, убить. В человечьем характере. Иным а’эйнн, Илай помнил, это казалось обидным. Они качали головами — великие мудрецы и иерархи — и говорили, говорили, говорили. О том, что все расы созданы одной силой и не должно враждовать тем, кто может иметь общих потомков. О том, что людям стоило бы подумать. Но люди не умеют думать, добавляли они всякий раз. И ненавидят признавать свою слабость. Им так нравилось называть его мальчишкой, этим человечкам. А каково им будет признать, что он старше уже сейчас. Что он будет все еще молод, когда их жизни уже оборвутся? Что века спустя никто не вспомнит уже о них, а он все еще будет жив и будет жить. Смогут ли они принять это — принять по-настоящему? Смогут ли простить это ему? Сможет ли Анастас все еще любить его — после? Илай перевел взгляд на деревья, за которыми скрывался их временный лагерь и тяжело вздохнул. Анастас, Анастас… Эх, знать бы… — Илай, — он обернулся на голос Гая, человек смотрел пристально и неожиданно серьезно. — Откуда ты, Илай? — Я… — Гай поднял руку, и он замолчал, обрывая привычную ложь на полуслове. — Не ври, не сейчас, — маг прикусил губу, потер подбородок. — Я не к тому, что требую ответа, Илэ, — верно произнесенное, имя точно бархатом погладило по спине, Илай улыбнулся, расслабляясь. — Ты многого не знаешь и позволяешь себе… — Лишнее? — Слишком много, — Гай растрепал его волосы, улыбнулся, но в глаза не глядел, словно и вовсе не хотел говорить, словно тема была ему неприятна. Но сам же начал? Люди. Что за загадочные создания? Порой Илай воистину жалел, что чтение чужих мыслей оставалось возможным лишь в детских сказках да приключенческих романах. Знать бы. Что в голове у Гая, что у них всех в головах? О чем мечтает Стас? Ни разу с того сумасшедшего дня так и не удалось им остаться наедине, по-настоящему наедине, и порой Илай о том жалел, а порой — радовался. Человек, продолжал говорить он себе. Нельзя, человек. Остановись, безумный. Вот только голос этот — голос разума — становился все тише и тише. — Илэ, — он вздрогнул и обернулся, но Гай все еще не смотрел на него, все еще прятал взгляд, — я могу лишь предполагать, что ты родом не из Империи, что ты попал в ту клетку не вполне своей волей, а скорее чужой и злой. Илай лишь улыбнулся, кивнул, а после подтвердил и вслух: — Ты прав. Ответом ему был лишь тяжелый вздох и долгое молчание, за время которого он почти уверился, что Гай больше ничего и не добавит. — Еще, Илэ, я могу рискнуть, — Гай скользнул по губам языком и несколько раз прикусил нижнюю, словно сомневаясь, продолжать ли, — и предположить, что до той клетки, где тебя увидел Ларрэ, ты жил в богатом доме, где привык к определенному обращению и определенным нравам, — Гай все же поднял взгляд, и Илаю оставалось лишь кивнуть снова, потому что, ну, тот был прав примерно во всем. Разве что «двор а’эйнн» оставалось до поры непроизнесенным, но помнили ли люди об а’эйнн? Скорее нет, но он не знал наверняка. — Я могу также предположить, что в том доме отношения двух мужчин никого не удивляли, как и иные, — маг снова прикусил губу и вздохнул, — забавы. И могу предположить, что участие в этих… — Забавах, — договорил Илай неожиданно хрипло за него, ярко вспоминая Высокий двор, мерзкий смех и боль, душевную или вполне физическую, которой для него обычно все заканчивалось. «Ужели принцу не достанет сил?» — Забавах, — Гай невесело усмехнулся. — Так вот, я могу предположить, что участие в них для тебя не всегда было добровольным. Кричащий Льон. Плотно сжатые губы и решительное лицо матери. Кровь на узорчатом полу, его собственная, чужая — как повезет. Падающая свеча и запах озона. — Зачем ты спрашиваешь, если сам все знаешь? — он не мог не отвернуться, не мог не сжать зубы и кулаки, опять и снова переживая все то бессилие и беспомощность. Иногда Илай остро, до боли, хотел вернуться назад. Вернуться — и показать им всем, что значит истинная Тьма. Иногда, не менее остро, хотел не возвращаться никогда. — Потому что ты больше не там, — слова неожиданно созвучные мыслям заставили вздрогнуть и взглянуть на Гая почти беспомощно. — Но, Илэ, здесь — двое мужчин не могут любить друг друга. Что? К чему он вообще… — Но… — Дослушай, прошу, — Гай положил на плечо тяжелую ладонь, и это действительно было почти как с Льоном, только «Илэ» вместо «ученик». Мастер никогда не звал его по имени, а этой формой, и вовсе, не пользовался никто кроме матери. — Это грех, Илэ, это запретно. Орден казнит за это. Было бы ему еще дело до того Ордена. — Мы не под рукой Ордена, — медленно ответил он, стараясь не думать о сожженной деревне, об убитых людях и о последней встрече с орденцами в Сиале. Гай успел тогда на миг раньше него самого. Илай не держал обиды — скорее гордился своим… кем? Учителем? Учеником? — Да, — Гай кивнул и, словно слыша его мысли, улыбнулся, и неожиданно притянул к себе, крепко обнимая. — Но Анастас воспитан им, Илэ, — едва слышно закончил он, и Илай залился краской, радуясь, что лицо надежно спрятано в складках чужой рубахи. Неужели заметно, настолько заметно? Неужели чувства его настолько на протянутой ладони для всех? — Гай… — Ты волен сказать мне катиться к темным Богам с советами, и ты будешь прав, Илэ, — голос мага странно сел, — но я все равно скажу. Не надо. Ты не понимаешь, что вы делаете, не понимаешь, чем это может кончиться. Вы оба не понимаете. Все сложнее, чем может показаться, Илэ… «Ты даже не представляешь — насколько», — едва не сказал Илай, но, вовремя прикусив язык, лишь кивнул, упираясь лбом в чужое плечо и ощущая в уголках глаз жгучие, что Свет, угрожающие пролиться слезы. Он знал. Стихии Предвечные, он все это и так знал. Анастас — человек. Они все — люди. А люди слабы, люди смертны, люди противны самой природе изначальных сил. Магия, душа мира, отвергает их. Они убивали подобных себе, убивали тех, кто принадлежал к иным расам, но чувствовал ту же боль. Они отказались от мира, отказались от Богов — и те прокляли их. Его учили их ненавидеть едва ли ни с тех пор, как Илай впервые открыл глаза. Он плоть от плоти Тьмы, той силы, что они пытались погубить, и что ненавидела человечков сильнее даже, чем ненавидели их а’эйнн. Он должен был остановить Стаса ровно в тот момент, когда тот склонился только к его губам. Должен был снять маску. Должен был сказать о своей ненависти, своем презрении и рассмеяться, растоптав его чувства. Хотя, Боги, какие чувства? Он человек. Люди не умеют любить. Они люди. Он должен был, должен, должен… А он молчал и отчего-то плакал. И у него так и не хватило сил заставить Стаса замолчать, потому что он хотел лишь, чтобы тот сказал это еще раз, еще один раз. Сказал, что они будут вместе, несмотря ни на что, потому что это — все, чего когда-либо хотел маленький принц из совсем иного мира. Настоящая любовь, без условий и без границ. Он просто хотел, чтобы Стас сказал это еще раз, чтобы заставил его в это поверить, и, может быть, тогда Боги ответили бы хотя бы на его молитвы. — Кажется, я придумал, чему тебя научить, — с улыбкой в голосе Гай разомкнул объятия и отвернулся, позволяя Илаю прийти в себя и, вместе с тем, разматывая второй плащ и освобождая что-то из свертка. — Это лютня, Илэ, играешь? — Нет, — ответил он почти радостно, потому что это был прекрасный повод. Не продолжать разговор. Не думать. По-настоящему отвлечься и отложить все сложные материи на туманное «потом». И надеяться — подспудно — что оно никогда не наступит. — Я тоже не мастер, — Гай усмехнулся и снова растрепал ему волосы. — Но чему-то да научимся, правда? Илай засмеялся и бережно прижал к себе протянутый инструмент.