Баллада о борьбе

Одни только Боги — да и то, наверняка, не Светлые — знали, чем вампирам приглянулась эта полянка, но Гай возражать не стал, а мнения Лары никто не спрашивал. Впрочем, он готов был признать, что поваленное дерево для их разросшейся компании пришлось весьма кстати, как и едва прихваченный наледью ручеек поблизости, но, откровенно, зимой Лара Линн предпочел бы тепло настоящего дома. Вот только с вампирами в деревни и села им хода не было. Пытался, пытался, конечно, он поговорить об этом с Гаем, но тот лишь наморщил лоб недоуменно и отмахнулся. Илай, к которому Лара подошел следующим, тоже безразлично развел руками и отвернулся обратно к Анастасу, на пальцах объясняя, как призвать стихию и воплотить ее. Раздел магии, что доступен лишь высшим, как Ларрэ думалось раньше. Выходило: либо ошибался, либо бывший раб тем самым высшим и был. Что за чушь, Боги? Один Анастас только смотрел на него с долей понимания, но — с долей. Подмастерье, почти доросший до майстера Света, стремительно летел во Тьму, как прежде Гай, а Лара Линн толком даже для себя решить не мог к добру это или к худу. Слишком ярко помнились, несмотря ни на что, сожженная Орденом деревня, разоренные темными тварями поселения, о которых Свет позабыл, умирающие люди в горах. Не в пользу Света сие говорило, ой, не в пользу, да только Тьма — в такой близости и такой концентрации — казалось, медленно сводила Лару с ума. От вампиров тянуло жаждой, желаниями столь темными, что Лара не то что назвать их не мог — не хотел о том и думать. Густая сила, черные мысли и неистребимый запах крови, что лишь рос и ширился со временем, что захватил в какой-то момент и Гая с Илаем тоже, а он пропустил этот момент и заметил лишь результат его. Хищные улыбки и все ту же, разделенную, жажду. До того села, откуда их прогнали едва ли не вилами, Гай вроде бы вел их в Крайр и дальше, за границы Империи, но после — они забрали восточнее и пошли совсем в другом направлении. Спросить бы куда, но вечно окруженного вампирскими воинами старшего друга он и раз-то с трудом отловил, а повторять — и пробовать не хотелось. Лара лишь надеялся, что в людском мире все ж нет вампирских поселений. Право, сможет ли он выйти из такого живым да при рассудке? Словно бы в подтверждение окатило злым весельем от одного из воинов, густым, почти черным, липнущим, казалось бы, к телу. Ларрэ украдкой прошелся по себе Светом. Сидящий поодаль Илай скривился, движением пальцев набросил на него вязку серых сложных щитов, и стало легче. Как только не противно ему серой силой? Знать не знающий о его раздумьях, Илай уже отвернулся и смеялся над чьей-то шуткой, щедро мешая слова человеческого и грубого, рубленного языка, на котором говорили вампиры. Более способный, нежели Ларрэ, к языкам Анастас даже участвовал в беседе, Гай на пару с главным вампиром — князем? — разделывал добытого охотой оленя, еще пара воинов помогали, низая куски мяса на зачищенные ветки-колья. Оленя было жаль, но убийство ради еды Ларрэ понять мог. Не мог понять лишь радости, что испытывали охотники в процессе. — Гай! — окрик Илая заставил его вздрогнуть, а вот старший их друг лишь едва шевельнул головой и вопросительно вскинул бровь. — А лютня где? Тот кивнул в сторону лошадей с тяжелым вздохом: — Боги с тобой, Илэ, на кой… — Лютня? — перебил его вампирский князь, извлекая из туши заляпанные едва ли не до локтя руки. — У вас есть лютня, братья мои, и вы молчали, бессовестные?! Илай весело засмеялся и толкнул сидящего рядом воина локтем в бок: — Принеси. Тот послушно встал и пошел к деревьям, к стреноженным коням, что лениво ощипывали мох. Получил мордой в плечо от Илаевой кобылки и языком в ухо от кобылки самого Лары, свистяще выругался, но сверток с лютней с седла Вихря снял и даже увернулся от клацнувших близ лица зубов. Прочие вампиры расхохотались, и Илай вместе с Анастасом вторили их смеху. Уже вытирающий руки — когда только обмыть успел? — князь забрал сверток прямо из его рук и развернул сам, едва ли не благоговейно. Лара никогда не предполагал увидеть такое выражение на этом хищном лице. Вампир лишь глянул, а двое воинов уже освободили место, где он и устроился, обнимая лютню почти нежно, едва слышно цепляя струны, подкручивая колки. — Истории не врут, значит, — Илай улыбнулся, глядя не в лицо, но на скользящие по струнам пальцы. — Вы и впрямь играете. — Орки играют, — князь сплюнул и коснулся струн уже по-настоящему, извлекая созвучия и проверяя настройку. — Мы творим. — В лицо мне это повтори, творец убогий, — раздался новый голос, и Лара завертел головой, в поисках источника. Вот только никого не было. — Так яви свой болотистый лик, а то перепутаю с мшистым древом ненароком, — откликнулся князь, отложив инструмент. Один миг, два слившихся в один шороха — и вампир уже стоял, а напротив него, едва ли в трех шагах стоял мужчина, в легком доспехе коричневой кожи и без рубахи, с забритыми висками и сложным переплетением кос на голове, каждая из которых оканчивалась миниатюрным металлическим листом с зазубренными, потемневшими краями. Мужчина, чья оливковая кожа была покрыта сложными, в тон доспеха узорами. Орк! Боги Светлые и Темные — орк! Настоящий! Орк хищно улыбнулся, вздернув верхнюю губу, и легко отшагнул влево, а клинок князя со свистом взрезал воздух ровно там, где его уже не было. Вампир выругался, орк засмеялся и развел руки, в которых соткались из теней два коротких меча или длинных кинжала. Ларрэ не знал правильного названия этого причудливого оружия, но, полно, до того ли? Князь бросился снова, орк снова отступил — свист — блокировал — звон — блокировал — звон — отступил, отступил, отступил — свист, свист, свист… Звуки боя складывали причудливую, тревожную мелодию, а Ларрэ не сразу даже осознал это, но, когда осознал — уже отбивал ритм пальцами по колену. Он сжал ладонь в кулак, а орк — в тот же миг — снова улыбнулся и бросился вперед, перестав защищаться. Казалось, он танцевал под слышную лишь ему музыку, и листочки из металла на концах его кос, сталкивались, звенели, нарушая ее, резали кожу и порождали алую взвесь, что окутывала дивные кинжалы и дотягивалась до князя, когда не дотягивались лезвия. Мелодия ускорялась, размытыми становились движения, а потом — с глухим ударом упавшего на землю клинка — оборвалась. Орк замер, прижав одно из лезвий к горлу вампира и, казалось, даже не дыша. — Как ты это сделал? — вопрос Илая разорвал тишину, и Ларрэ едва не потянулся зажать ему рот ладонью, но никто не бросился на них, не полетели арканы, не появилось из-за деревьев новой, уже орочьей армии. Только вампиры захохотали. С улыбкой и тихим смешком орк разогнулся, растворив клинки, и протянул вампиру руку, помогая встать. Тот принял, закряхтел, поднимаясь, и начал картинно оттряхиваться. — Шут, — орк покачал головой и развернулся к ним. — Мы верим, юноша, что всякий бой — есть танец со Смертью, и коль создашь ты угодную ей мелодию, будет она твоим верным партнером и уйдет, смеясь, обагренная кровью твоих врагов. — Словоблудец, — князь вернулся на свое место и снова взял в руки лютню. — Меньше его слушай, юный принц. Кровь они заговаривают да ритм противнику сбивают, вот и все волшебство. — И тем не менее, на земле лежал ты — не я, — орк задумчиво вздернул бровь, и сидящий рядом с Ларрэ вампир вскочил со своего места, уступая и заслуживая благодарный кивок и мелодичный перезвон металлических листьев в ответ. — Какими судьбами, Алеф? — Спросил бы у тебя то же, да ты наверняка за золотом, — князь фыркнул и коснулся струн в сложном переборе, словно подыгрывая тому звону. — Волей случая и Мирэ, давай сойдемся на том. Хорошо ли нынче платят за песни и тварей, о великий Сирин? — А что, поиздержался, княже? Сокровищница показала дно? — откликнулся орк в тон, и вампиры грохнули смехом снова. — Говорю же, словоблудец, — князь сокрушенно покачал головой и сверкнул клыками в улыбке. — Сыграй, что ли, Сирин-песнопевец, величайший из живущих менестрелей, — он протянул лютню, и тот взял, почти нежно проводя по дереву, — а мы послушаем. Жрать, кстати, будешь? — спросил вампир без перехода, а орк вздохнул, подняв глаза к небу. — Буду, — оливковые в прозелень пальцы с черными ногтями скользнули по грифу. — И жрать буду, и петь буду, и даже золота отсыплю, если заткнешься наконец. Под общий смех — даже Ларрэ не удержался — вампир лишь пожевал губу и молча развел руками. Заткнулся, мол. Играй. И орк заиграл, а Ларрэ понял, отчего вампир назвал его величайшим из живущих менестрелей. Звуки сливались не в мелодию, не в песнь, но в нечто большее, волшебное совершенно, порождая мелькающие перед глазами видения, шум прибоя, грозу, тревожное затишье перед бурей, ненависть, любовь, отчаяние, надежду. Ларрэ плакал и не понимал, когда слезы начали струиться по щекам, сердце сжималось и частило, пыталось словно вырваться из груди, а тело пробирала дрожь. Вампир рядом громко шмыгнул носом, ничуть не стесняясь, а орк со смешком отнял руку от струн. Князь, уже вновь перемазанный кровью, материализовался рядом в тот же миг и требовательно протянул ладонь. — Что? — менестрель недоуменно нахмурился, а вампир показал окровавленными руками на рот и помотал головой. — Заткнулся, — со смешком «перевел» Илай. — Золото где? Орк неожиданно звонко хлопнул по лбу ладонью, и все, включая его и князя, громко расхохотались. Он все же кинул блестящий кругляш в окровавленные ладони, отсмеявшись, и породил новую волну веселья, а после подоспел и ужин, и еще песни со словами и без. Иные из баллад Ларрэ даже знал, некоторые слышал в первый раз, но все объединяло одно — они были невозможно, нечеловечески прекрасны. Не смог бы он найти подходящих слов, чтобы описать их, такие разные и таких схожие в чем-то неуловимом. Когда завершилась последняя из мелодий и звуки словно бы осыпались за землю каплями несуществующего дождя, Ларрэ подумал, что все закончилось, но лютню забрал князь, подкрутил колки и заиграл сам. Откровенно, Лара Линн не смог бы сказать, кто из них лучше. Он немного ждал шуток от орка, как ждал их от вампира прежде, но ни один из них не произносил ни слова, пока другой играл, они нещадно высмеивали друг друга лишь в промежутках между песнями, словно время, пока лютня звучала, было свято само по себе. Словно это и было их настоящим поединком. Это — не звон клинков. Едва на небе загорелись звезды, песни изменились. Не стали ни медленней, ни тягучей, ни веселее — лишь изменились, словно бы оба мастера не решались добавлять своего волшебства к волшебству ночи. Теперь это была просто музыка и просто слова, хорошие, но и только. Возобновились иные разговоры, по кругу пошел бурдюк с вином, а над костром закрепили наполненный водой котелок, бросив туда горсть трав. От вина Лара отказался, твердо решив дождаться отвара, но прочие — нет. Подпевали громче, смеялись громче тоже. Пара воинов застучала клинками поодаль, Анастас слушал вампира, что прежде говорил с Илаем, а последний улыбался, потягивая из фляги, что уже не передавал дальше даже, но совершенно не выглядя пьяным. Ларрэ зачерпнул себе из котелка, и постарался слиться с бревном, на котором сидел. Он так не умел. Не с незнакомцами. — Подсоби, княже, — услышал он и повернулся на звук, чтобы вздрогнуть всем телом и чудом пролить горячий отвар на землю, а не на себя. Вампирский воин в расшнурованной рубахе, спущенной ниже плеч, протягивал князю длинный кинжал рукоятью вперед, а тот лишь сощурился равнодушно да рукой махнул: — Что, прирезать тебя наконец? — князь забрал клинок, а Ларрэ, в который уже раз, с трудом удержал порыв вскочить и закричать. — Боги, Лоркан, да сядь ты нормально, несподручно же! Воин послушно сдвинулся, князь взял в руку длинную, убранную в причудливую косу бороду, оттянул, обнажая шею с бьющейся жилкой, и начал эту бороду пилить. Ларрэ аж глазами хлопнул, но картинка не изменилась. Зачем он? Ну, то есть… зачем они?.. Князь закончил, сплюнул, вернул и бороду, и кинжал владельцу и тут же отвернулся обратно к орку, продолжая, видно, прерванный разговор. Воин же убрал кинжал в ножны, с тоскливым вздохом бросил отрезанную бороду в огонь, не сняв с нее украшений даже, и принялся точить топор. Ларрэ следил за движениями его руки с замиранием сердца, до того жутко было. Удовлетворившись остротой лезвия, воин отложил его в сторону и стянул рубаху через голову. Прочие вампиры засвистели, кто-то засмеялся. Ларрэ слышал грубые слова чужого языка и не понимал, но холодел внутри все сильнее с каждой минутой, особенно когда вампир отхлебнул вина и плеснул им же в лицо, и то потекло, собираясь в остатках бороды, красное, как кровь, а топор вернулся в руки. Острие в первый раз прошлось по щеке, и Ларрэ содрогнулся, отставляя отвар свой окончательно. Сумасшедшие совершенно, как и магия, которой служат, эти вампиры! Кто вообще будет бриться топором — и вот так? Многое Лара Линн мог снести без слов и вопросов. Многое — но не это. — Зачем он бреется? — спросил Ларрэ как бы в воздух, но повернулись на неожиданно громко прозвучавший вопрос едва ли не все, смерили задумчивыми взглядами, заставив сжаться еще сильнее и пожалеть, что не промолчал. — Проспорил, — смилостивился над ним один из воинов. — Долго везло, но гляди — и от него Фаша отвернулась. — Но… — Ларрэ беспомощно моргнул, потому что понятнее не стало. Вот вообще. — Зачем спорить на бороду? Вампир страдальчески заломил брови, глянул на князя, а тот тонко улыбнулся, вернул вино менестрелю и наклонился вперед, поманив к себе рукой. Болезненно близко полыхал костер, но Ларрэ все равно не сдержался, наклонился тоже, ощущая лицом и шеей жар пламени. — Видите ли, юноша, — князь совершенно заговорщицки подмигнул и перешел на шепот, — в нашем мире существует некий накопительный коэффициент бород, что не допустимо превышать, иначе воспоследует нашествие темных тварей, — Ларрэ ахнул, представив. — Но, так как борода считается главным украшением мужчины и символом его мужской силы и удали, — орк поперхнулся глотком и закашлялся, а Лара не смог удержаться и метнул на него негодующий взгляд. — В общем, добровольно бриться никто не желает, я и сам грешен, — князь задумчиво погладил собственную бороду. — Но отчего же здесь? — тоже шепотом спросил Ларрэ, и закашлялся уже Илай. Прочистив горло, он наклонился к ним, почти ложась в пламя и словно бы совершенно того не замечая. — Ларрэ, ну чего ты? — Илай широко-широко распахнул глаза. — Конечно же, чтобы никто не видел их позора! — А! — Боги, а он еще спросил! Как некрасиво вышло! — Простите, я не думал, что… — князь потер лоб, сглотнул, поднял глаза к небу и, казалось, почти всхлипнул. — Что эта тема столь болезненна… — Ларрэ смешался и замолчал. Ничего плохого им не сделали вампирские воины, лишь добро они видели от них, а он вот так… — Все в порядке, юноша, — сдержанно произнес князь, все еще не глядя на него. — Я могу полностью понять ваше любопытство. — Простите, — повторил Ларрэ снова и потянулся к продолжающему скоблить щеки топором воину, положил руку тому на колено. — Я очень вам сочувствую. Она отрастет еще краше и длиннее, чем прежде! Рука воина дернулась и на щеке появился длинный, быстро набухающий кровью порез, а князь вдруг согнулся пополам, вот в эту же самую минуту, практически воя. Воин посмотрел на него не то с жалостью, не то с сочувствием, потом перевел взгляд на самого Лару, коротко кивнул, провел пальцем по порезу, стирая кровь и заживляя, и продолжил бриться. Только руки дрожали. Князь с трудом выпрямился, всхлипывая, утер глаза, вдохнул с присвистом и успокаиваясь. — Простите, юноша, — он снова погладил собственную бороду. — Эта боль слишком свежа для меня. — Стас, прогуляемся? — Илай вдруг резко поднялся. Может, дурно стало? Еще бы — столько пить. Стас поглядел недоуменно, но тут раздалось: — Я с тобой прогуляюсь, — и Гай тоже встал, а следом поднялся орк-менестрель. — Позвольте составить вам компанию, друзья, — он протянул Илаю руку, и тот шагнул прямо сквозь пламя. — Места здесь… неспокойные. — Буду… — Илай кашлянул и тяжело сглотнул. — Будем крайне благодарны, — Гай шагнул к деревьям первым, но обернулся и взглянул прямо на Лару. — С нами все в порядке, Ларрэ. Просто, — он облизал губы и взмахнул рукой, — очень надо. — Очень, — подтвердил менестрель и кашлянул. — Очень. — Давно я не встречал такого понимания от иных рас, — задумчиво протянул вампирский князь, обращаясь явно не к ушедшим, а к самому Ларрэ, едва стихли их шаги. — Очень, очень давно, юноша. Топор опустился на бревно рядом с князем с лязгом и грохотом. — Умоюсь, — тяжело бросил закончивший вампир и быстро пошел прочь, опустив голову, так что лица было не разглядеть. Стеснялся видно. — Очень, очень давно, — повторил князь, и Ларрэ смог только кивнуть в ответ, ощущая наворачивающиеся на глаза слезы. Впрочем, чего стыдиться, у всех тут были влажными ресницы, кроме разве что Анастаса. И даже на влияние Тьмы не списать — просто не хватало сопереживания юному человеческому магу. Ларрэ кивнул снова и, извинившись, пошел готовиться ко сну. Умывался он, конечно, поодаль от вампира. Хоть от того и не доносилось ни звука, Лара видел вздрагивающие плечи и не хотел тревожить воина в его горе. Отошедших прогуляться троих он не встретил вовсе, даже на пути обратно, хотя от поляны отошел преизрядно. Думал поискать, но в лесу, в отдалении, истошно кричала на разные голоса какая-то птица. Не то выпь кто потревожил, не то темные твари расшалились — одним Богам известно. Ларрэ мог лишь взмолиться своему покровителю, пресветлому Айру, вернуться в лагерь и улечься недалече от костра, чтобы закрыть глаза, понадеяться, что все будет хорошо, и провалиться в сон под размеренное потрескивание пляшущего на прогорающих дровах пламени. *** От этого дня Илай не ждал ничего плохого, потому что, казалось, плохое кончилось с появлением Алефа и его воинов. Ушло вместе с Дикой охотой, сгорело в том селе, что они сравняли с землей, пока Тьма пела и смеялась. Ни единой твари не встретилось за недели пути после, ни единой немертвой твари и ни единой светлой. Сирин с Алефом пели вечерами, воины били дичь и уходили в иной, свой мир, чтобы вернуться с прочим провиантом и вином, которое щедро разбавляли кровью, когда животной, а когда и своей. Илай пил в любом из вариантов, ощущая себя отчасти пьяным каждый миг этого нового приключения, этой новой жизни. Кровь вообще пьянила. Иная сила, жестокая сила. Льон не позволял ему ее касаться, опасаясь, видно, что бессильный принц соблазнится шепотом младшей грани и вручит себя в ее руки. Илай помнил его наставления преотлично, но что такого могла предложить ему Кровь теперь? Да, шептала, да, звала, но было в том шепоте нечто неуверенное, словно сила сама не знала, чем поманить. Не знала, чего он хочет. Наверное, потому что Илай и сам не знал. Сирин, орк-менестрель, шел в Черный лес и название это произносил с неизменной улыбкой и затуманенными воспоминаниями глазами. Он сказал им с Гаем как-то ночью, что там, в деревнях за лесом обосновались остатки темных человеческих магов и пытаются жить своей жизнью. Добавил еще, что им будут там рады, и Гай, казалось, увидел в этом надежду и конечную точку пути, а вот Илай его чувств не разделял совершенно. Смысл? Завести дом и двор, учить человеческих юнцов и стирать себе белье в соседнем пруду? Ха! Проще уйти к а’эйнн или в мир Тьмы, и то веселее. Стихии предвечные, кем вообще надо быть, чтобы мечтать о таком покое? По счастью уболтать Гая на продолжение более осмысленного путешествия сквозь человеческие деревни с истреблением всех попадающихся под руку немертвых тварей пока удалось, а по приближении к лесу Илай надеялся придумать что-то еще. Право, лучше пойти воевать с Орденом. Лучше вернуться в горы и пройти их полностью в поисках оставшихся неупокоенными духов. Что угодно лучше, чем просто жизнь в какой-то Богами и Стихиями забытой деревне, пусть даже с этими человечками. Пусть даже с Гаем. С Анастасом. С Ларрэ. На самый крайний случай оставался княжич, и Илай искренне надеялся, что, в случае чего, брат не откажет ему в гостеприимстве. Мир вампиров, набеги на орков и людей, щедрая Кровь и близкая Тьма. Отчего бы и нет? Жаль, Гай не пойдет, наверное. Слишком человек. И Стас не пойдет. И Стас. И быть Илаю снова одному. Нет. Он тряхнул головой и потер пальцами луку седла. С ним будет Алеф. Возможно, Сирин, коль скоро княжич и менестрель дружат. Быть может, орк даже согласится учить его бою, потому что схватки их с вампирами производили поистине неизгладимое впечатление. Илай так не умел, и отчего-то думалось, что Льон не умел тоже. Танец. Танец со Смертью. Станцуем, великая? Почудился далекий девичий смех, и Илай улыбнулся, встряхивая головой снова, отбросил волосы с лица. Раздражали дичайше, но плести даже самую простую косу в присутствии вампиров и Сирина он не решался. Кто он — и кто они. До мастеров клинка ему, право… Что до луны, хотя до луны, наверное, ближе. После столетий обучения Льон имел право на три косы, хотя, будучи более магом, нежели мечником, носил все чаще одну, а то и вовсе распущенные волосы. Враги и без того знали о его талантах, а на прочих всесильному, как тогда думалось, иерарху было наплевать. Илай не заслужил и одной. У Сирина, казалось, были десятки, если не сотни. Герой его мыслей поравнялся с ним, и Илай почти неуверенно улыбнулся орку, что ответил улыбкой же и лениво хлопнул своего коня по шее, принуждая замедлиться. — Алеф полагает, ты скучаешь, принц, — Сирин улыбнулся снова. — Еще, когда тебя нет, он нещадно любопытствует, что за дороги привели тебя сюда, хоть сам и не отвечает на тот же вопрос о себе. Ему ты сказал, то воля Мирэ, что скажешь мне? — Скажу: то воля случая, — и воля Двора, и страх, и отчаяние. Илай вздохнул, зарываясь пальцами в гриву Аны, кобыла презрительно фыркнула и тряхнула башкой. — И зови меня Илай. Принц из меня, право… — Я могу назвать тебя и твоим истинным именем, — Сирин вдруг склонил голову и глянул, задумчиво, будто бы насквозь. — Твоим ли? — Спроси уже, — Илай усмехнулся, — и я отвечу. Тот медленно кивнул, оглядел иных всадников и шевельнул пальцами, заключая их двоих в кокон непроницаемого щита. Илай поймал встревоженный взгляд Гая, успокаивающе махнул рукой человеческому магу и вновь повернулся к орку. — Много лет назад, — Сирин дернул уголком губ, рисунки на коже дернулись тоже, складываясь иначе, обращая подобие улыбки в жуткую почти гримасу, — человеческих лет, я бывал при дворе Стихий, и, знаешь ли, почти случайно видел принца, — Илай вздрогнул. Он не помнил. Он этого не помнил. Как? — Не вблизи, того не дозволяла Ее Величество, но видел достаточно. Меж ним и тобой пропасть, которую переходят веками, Илай. Так скажи мне, тот, кто называет себя сыном короля а’эйнн, как такое возможно? Есть ли хоть что-то невозможное, когда Тьма решает за тебя? — Иные пропасти, — Илай сглотнул и прикрыл глаза, мечтая не помнить, но не в силах не вспоминать, — можно перелететь за один миг, коль получишь достаточное ускорение. — Иными словами королева Стихий не преуспела в своих попытках спасти сына. — Ты хочешь знать, он я или не он, — перед глазами, что наяву стояло женское лицо с тонкими чертами, обрамленное волной рыжих, кровавых почти волос. Ma’ir. Ma’ir’ine. Где правда? — Правда в том, — ответил он и орку, и собственным мыслям, — что я сам не знаю. Я могу рассказать тебе, чему учил меня мастер Льон и что рассказывала мать, когда я не мог заснуть. Я могу так же рассказать тебе, как умирал принц а’эйнн под звездами чужого мира и как там родился я. Какую из историй ты хочешь услышать? — Ни одну, Илай, темный принц, — Сирин улыбнулся широко и удовлетворенно и развеял щит. — Ты смотришь, когда мы бьемся. От скуки или из жажды научиться? Так просто? — Второе, — сказал Илай, думая совершенно о другом, и ударил пятками, заставив Ану сорваться в галоп. Орк засмеялся вслед, но разве волновало его это, когда по телу дрожью проходилась память. Он помнил, как смотрел в звезды иного мира и умирал, и помнил, как Тьма — великая его Мать — сжалилась над ним. Помнил, как холод выпроваживал его из того мира, и холод тот совершенно не интересовала хрупкость тела. Холод знал, что рожденный Тьмой и из Тьмы принц способен выдержать это. Холод не интересовала и хрупкость разума — слишком сложное понятие для бессознательной стихии. Узнают ли Тьма, холод или лорды Высокого двора, что принц а’эйнн с глупым, почти непроизносимым именем и детскими своими мечтаниями и страхами умер там? Узнают ли, что там родился он? Среди крови и боли, как и полагается, а еще среди смерти, как и подобало истинному ее господину. Его замок стоял в мире Льда, на небольшой пустоши среди высокогорий, там, где всегда самое ясное небо и самые яркие звезды, холодные и безжалостные, как и сам этот мир. Его — не принца. И он — в отличие от принца и подобно тем звездам — не умел жалеть. Эту ли историю Сирин хотел от него услышать? Холодный ветер ударил в лицо, ожег щеки, и Илай вдруг осознал, что плачет. Слезы катились из глаз словно бы сами собой, словно бы не замечая сковавший сердце и все тело мороз истинной Тьмы, и им было наплевать совершенно на все присущее иерархам бесчувствие и равнодушие. Он утер их рукавом, но они продолжали течь, не желали останавливаться. Господин Тьме, Боги! Да он даже собственным слезам не господин! Ожгло снова, и он — воюющий с такими неуместными здесь и сейчас чувствами — не сразу понял даже, что это уже не ветер. Что это — Свет. Слезы высохли сами, а может, их выжгла чуждая сила, Илай о том не думал и не задумывался, разворачивая коня и вместе с ветром спеша обратно. Судя по отсутствующему за спиной топоту копыт светлые остались достаточно далеко, чтобы не увидеть его и не почувствовать, что заставляло торопиться еще сильнее. Потому что жгло, даже сейчас жгло, а значит — сколько их там? Насколько они сильны? Ана замедлилась сама, словно слушаясь мысли, и он в очередной — который уже — раз пообещал себе набраться смелости на ритуал. Воплотить стихию в живой лошади, отчего бы и нет? Разве что спешить ему при возможной ошибке за Гаем и остальными на своих двоих, если княжич не смилостивится. Хотя, достаточно предложить тому поучаствовать… — Светлые, — выдохнул он, оказавшись возле означенного княжича и отметая прочие, лишние сейчас мысли. — Много. Впереди. — Продышись, брат, — Алеф улыбнулся, намотал на кулак поводья и поднял вторую руку, призывая остальных остановиться тоже. — И детальнее: где — впереди, сколько — много, кто среди них? Илай открыл было рот — и закрыл его тут же, не в силах ответить ни на один из заданных вопросов. Что за дурак? Что стоило ему закрыться щитами и подобраться поближе или хоть прощупать окрестности серой силой? — Рано еще для привала, княжич, — подъехавший к ним Гай нахмурился. — Что такое? — Брат наш говорит: светлые впереди, — Алеф, сощурившись, задумчиво погладил бороду. — Мнится мне, не хлеб с солью привезли они нам. — По наши ли они вовсе души? — Гай вздохнул и потер шею ладонью. — Княжич… — Брат. Алеф. Забудь про титулы, лорд, или и я о них вспомню, — прозвучало угрожающе, Илай фыркнул даже, глядя на растерянное лицо человеческого мага, но вспомнил о светлых и тяжело вздохнул. — Какая разница, зачем они здесь? — спросил он, наверное, слишком наивно, потому что оба — и Алеф, и Гай — усмехнулись и покачали головами. Дивное взаимопонимание. Дивное. — Брат наш не прав по форме, но прав по сути, — согласился не согласившись вдруг Алеф. — Они здесь — и этого довольно, — усмешка стала жестче, показались клыки. — Не желаете спланировать нападение, юный принц? — Илай помотал головой прежде, чем осознал вопрос даже, а Алеф коротко хохотнул. — Хорошо. Будьте здесь. Ждите, — он кивнул и тронул поводья к уже ожидающим его воинам, то ли слышавшим весь разговор, то ли, милостью Богов, нет. Илай бы покраснел, если б не взгляд Гая, веселый и снисходительный. Хотелось огрызнуться, если не ударить, но двое воинов спрыгнули на землю, пошли к лесу, а за ними, перед ними, вокруг них стелилась густая красная дымка. Кровь. Ее вкус и ее запах, злая, жадная сила, что не несет покоя, но обещает все и дарит власть. Он глубоко втянул носом воздух, металл осел словно бы в горле, ожег. «Хочешь?» — шепнуло что-то невозможно близко и невозможно далеко. — Не слушай, — невесть когда возвратившийся княжич шлепнул по руке и мотнул головой, когда Илай поднял взгляд. — Поверь мне, юный брат, госпожа наша — не та сила, которой ты хочешь служить. — Отчего? — княжич сощурился вместо ответа, неопределенно пожал плечами. — Льон, мастер, предупреждал меня, но никогда не объяснял, — Илай облизал губы, все еще ощущая вкус крови, ее близость. — Ты не сможешь остановиться, юный принц, — он хмыкнул недоверчиво, а Алеф покачал головой. — Поверь, иные, что были если не сильнее, то старше летами и опытнее в разы, пытались. Никто не смог. Надо родиться с ней, ходить с ней об руку, чувствовать ее дыхание засыпая и просыпаясь, чтобы лить кровь, звать ее и оставаться в себе и собой. Все мы и все орки, как говорят, немного безумны, брат Илай. И вот этому — верь. — Разве Тьма иная? — спросил вдруг Гай, прежде чем Илай успел хоть что ответить. — Я помню ту ночь и то село, княжич Алеф. Разве не свела она нас всех с ума, не изменила в самой сути, как ей угодно? — Нет, — ответил Илай раньше Алефа, и тот лишь махнул рукой, призывая продолжать. — Ты путаешь жертву Великой, за которую она воздает сторицей, и кровь, как источник силы. Тьма показывает тебе самого себя, снимает наносное, дарит свободу, а… — он замолчал. Так просто? — А Кровь лишь жаждет больше крови, — закончил за него Алеф. — Хочешь разжечь костер — проколи палец. Хочешь сжечь дом — взрежь запястье. Хочешь разрушить город — уложи в ряд десяток жертв. Должен сказать тебе, брат Гай, жизни тех моего народа и народа Сирина, кто не умеет звать Тьму, грустны и печальны. Путь их устлан телами жертв, коими они платят за свою силу, но даже этих жертв не хватает, ибо без новой и новой крови — они пусты, — княжич посмотрел вперед, туда, где скрылись воины, и нахмурился. — Две дюжины боевых магов, тройка охранников и кто-то еще, закрытый щитами с головы до ног. Ты обнаружил нечто более чем интересное, мой юный брат. — Откуда ты… — Илай даже договорить не смог. Рот раскрылся сам собой, и выглядел он, наверное, на диво глупо, под стать Ларрэ тогда у костра, но — невозможно же. Не существует силы, способной читать мысли, нет таких чар, таких арканов, таких талантов. Ни у кого нет! — Не подозревай меня в божественных дарах, — Алеф улыбнулся и, протянув руку, стукнул пальцем по подбородку снизу. — Это Кровь. Ты можешь представить меня и подумать обо мне, направленно, словно натягиваешь меж нами нить, и я услышу, что ты хотел сказать, или просто услышу, что ты меня зовешь, если расстояние слишком велико, — Илай попытался, и тот поморщился. — Богами заклинаю, не ори ты так. — Прости, — выдавил Илай. Кровь. Стихии предвечные. Как могла младшая грань делать то, что почиталось невозможным во всех старших? — Едем, — Алеф махнул рукой воинам, один из них остановился меж Ларрэ и Анастасом что-то объясняя. — Они встают на ночлег, если поторопимся, успеем, пока они еще будут устраиваться. С места они сорвались едва ли не раньше, чем тот закончил говорить. Они втроем — и все прочие за ними, даже Ларрэ, хотя, казалось бы, что делать там мальчишке-полуэльфу? Илай вздохнул бы тяжко, если бы не зло бьющий в лицо ветер, металл на языке и поющая почти вокруг Тьма, обещающая больше силы, больше жизней на острие клинка, больше, больше, больше… — Воины сплетут сеть, — Алеф легко перекрикивал свист ветра. — Мы окружим их и нападем со всех сторон, дабы связать боем и не дать построиться во что-то осмысленное и что-то осмысленное построить тоже, — Илай фыркнул одновременно с Гаем, и обернулся к княжичу, что мечтательно почти улыбался. — Половину из их воинов выбьет просто Тьмой, коль не ощущали они ее раньше и не успеют набросить щиты. Ты согласен, брат Гай? Гай, следом за Алефом натянувший поводья, замедляясь, неуверенно скривился. — Если это действительно боевые части, ты не удивишь их ни Тьмой, ни сетью, — он потер ладонью подбородок, словно неосознанно повторяя за вечно поглаживающим бороду княжичем, не имея бороды. — Я видел у вас луки. — Нет чести в убийстве из засады, но их больше, чем нас, так что я не стану спорить, брат, — Алеф оскалившись хлопнул Гая по плечу и обернулся к своим воинам. — Слышали? — те кивнули, все, как один. — Вперед же! Сирин, ты… — С вами, — орк улыбнулся и спешился, призывая Тьму и Кровь разом. — Идемте, — он словно растворился меж деревьями, а троица воинов с луками последовала за ним. — Что ж, — Алеф усмехнулся, — хорошо, что светлых более десятка, не то нам не досталось бы никого. Верхом, шагом, тихо до двух елей и очень быстро после. Ты хочешь что-то спросить, человек? — вдруг глянул он на Анастаса, но тот лишь помотал головой. — Хорошо, вперед! Ана шагала по лесу словно бы и впрямь бесшумно, а жгучая сила вокруг становилась все гуще и гуще, пока у самого уха не зазвенела пропитанная кровью жертв тетива, и Илай не ощутил первую смерть, а княжич не махнул рукой, резко, разрубая воздух. Вслух он не произнес ни слова, но в галоп сорвались все, а в воздухе разливалась Тьма, сгущался холод, и кожу переставало жечь, а сердце замедлялось и замедлялось, будто — и Илай чувствовал каждый — покрываясь кристалликами льда. Светлые выбрали хорошую поляну — это он оценить смог, еще не всецело захваченный Тьмой. Светлые выбрали хорошую поляну, и хорошо смотрелись на ней четыре тела с черными остовами стрел в глазницах, хорошо танцевали и прочие, силясь отбиваться, но отступив под градом ударов магией и сталью, едва они, конные, пересекли незримую, отделяющую эту поляну от прочего леса, грань. Бой обрушился на Илая запахом и вкусом крови, чужой яростью и страхом, дрожащими и обрывающимися нитями жизней, маревом, сплетающихся в смертной схватке сил. Он мог — лишь добавить к ним свою. Мог лишь воплотить Тьму клинком и ударить из седла первого, прежде чем соскользнуть вниз, позволив Ане молотить по воздуху копытами, отгоняя от себя людей, и врубиться в схватку, пьянея от крови, от силы, от близости смерти. Аркан Света пронесся опасно близко, и он осознал, что забыл о щитах напрочь, набросил торопливо несколько на себя и прочих, не прекращая пытаться достать одного из майстеров, который закрылся в глухой обороне и до крови уже прокусил губу, поддерживая защитные плетения, что светлые успели сформировать. Неплох. Он и впрямь был неплох, хотя едва ли б простоял еще десяток минут, даже если бы из груди его и не вышло острие чужого клинка, а рот не раскрылся в немом и последнем изумлении. Вампирский воин сверкнул клыками в ухмылке, а Илай глянул почти негодующе, но возмущаться не стал, сорвавшись с места в тот же миг, углядев четыре фигуры в серых плащах, не сражающиеся, но отступающие. Светлые бежали, и единственное о чем он мог думать — вернуть их, убить их, вручить их жизни и их сердца Тьме и Крови, которым они были обещаны. — Ибо кровь их и жизнь их есть жертва моя, — прошептал он вслух, сам того не осознавая, сам не понимая, на каком языке, но Алеф услышал и Алеф рассмеялся, вырывая его из этого странного подобия транса. — По слову твоему, принц Тьмы, — шепнул княжич, шагая с ним и впереди него, а Илай с трудом понимал, о чем тот говорит. Они нагнали их, конечно, не могли не нагнать, ведомые Тьмой, летящие на крыльях силы, отмеченные ее прикосновением. Они не могли не нагнать, а светлые не могли не сопротивляться, отчаянно защищая укутанного в щиты, четвертого, что пытался уйти, даже когда трое его охранников были надежно связаны боем. Илай вскрыл горло своему противнику чистой силой, плюнув на схватку, и ринулся следом. Другой пытался остановить его, отвлекшись от княжича, но получил мечом под колено, рухнул — и лезвие вошло, что в масло, в основание шеи, пригвождая к земле. Илай видел то лишь краем глаза, более сосредоточенный на едва заметном колебании ветвей впереди и мерцающем фоне Света, исходящем от щитов. Пальцы обожгло, когда он схватил мужчину за плечо, но Илай не разжал их, лишь сжал крепче, рванул на себя и толкнул прочь так, что тот ударился спиной о широкий ствол дерева, раскрыл рот в попытке не то вдохнуть, не то закричать, поднял голову, открывая лицо — и вот тогда пальцы дрогнули. Не только пальцы. Можно сказать, что Илай отдернулся всем телом, отпрянул от него, не в силах сложить воедино то, что видел. Не в силах совместить, пусть и для самого себя, запомнившееся в полубессознательности лицо работорговца с богатыми орденскими одеждами и скрепляющей плащ бляхой. Помнилось ленивое: «Бросьте в телегу, коль угодно Богам будет — выживет и так». Помнилось раздосадованное: «Падаль», — и впивающийся в плечо носок сапога. Больше не вспоминалось ничего. Мужчина держался за горло, словно Илай душил его, вот только Илай не душил, не сознательно — давила сила. Тьма, что решила за него, Тьма, что лучше него знала, что делать. Тьма хотела жизнь этого человека, и Илай хотел тоже. Сам? Вместе с ней? Из-за нее? Есть ли разница? Еще — отдельно от Тьмы или благодаря Ей — Илай хотел его крови. Рукоять жертвенного клинка толкнулась в ладонь, и он не стал ни спорить, ни сопротивляться, ни ждать хоть чего: Алефа, более правильного момента, более подходящего места. Не стал, потому что прихваченное льдом сердце и без того пропускало удары, а сила расходилась широким кругом, вымораживая землю вокруг. — Да будет Тьма, — шепнул Илай и шагнул к нему, к прижатому к шершавому стволу мужчине, тщетно борющемуся с весом того, что веса не имело. Тьма не настала. То был не день силы, не Храм Стихий и даже не малый алтарь, чтобы она пришла так просто и обратила день в ночь, не теперь, когда он пренебрег даже ритуалом, но она была рядом, была с ним, и Илай, словно наяву, чувствовал биение сердца Тьмы — его собственного сердца — дышал ее дыханием, слышал ее смех. Одежды работорговца он сжег одной лишь мыслью, оставляя его нагим, как при рождении, дрожащим, как при рождении, и столь же неспособным говорить. — Ибо я есть Тьма и я есть Смерть. Сердце билось неуверенно, слабо трепыхалось в ледяных оковах, и он чувствовал тот же лед, его колкое крошево в воздухе, лицом, шеей, в носу, в горле — всюду. Он вдохнул его и закрыл на миг глаза, поднося лезвие к животу своей жертвы, ощущая, как густеет, собирается на кончике сила. — Ибо кровь его и жизнь его есть жертва моя. Нестерпимо сильно пахнуло морозной свежестью и металлом, а лезвие плашмя — пока плашмя — прошлось по чужой коже, намечая путь. Илай резко выдохнул и облизал губы, ощущая приступ неуверенности, смытый без остатка следующей же волной Тьмы, прошедшей сквозь тело. «Отдай, — шептала Тьма и смеялась. — Отдай, отдай, отдай». — По праву сына твоего и твоего господина. По праву рождения и смерти. По праву крови, — прошептал Илай, отдаваясь силе и напевному ритму, и провел первую черту. Не по себе, не по наставнику, не по редким добровольцам, что приводил ему Льон. Не для того, чтобы напитать алтарь силой — и отступить. Без молчаливой тени мастера за плечом. Вот так провел: по живой жертве, один и с намерением довести обряд до конца. И Тьма откликнулась, накинулась и захлестнула уже полностью. Илаю казалось, руку его ведет не память, но ее воля. Казалось, она вычерчивает вязь знаков на животе и груди жертвы, казалось, она вбивает узкое лезвие под ребра, вскрывает грудину, а после отпускает его, более не нужное, отныне лишнее. «Отдай, — прошептала струящаяся сквозь него сила. — Отдай его мне». Илай улыбнулся, проглатывая колкий лед и кровавый металл и погрузил ладони в развороченную грудь, извлекая из нее живое, еще бьющееся сердце. Он смотрел на него. Мужчина. Работорговец. Жертва. Смотрел с отчаянием и безысходным страхом, и Илай ударил по нему Тьмой в последний раз, принуждая взять собственное сердце в собственные же ладони. — Прими его последний дар, предвечная, во славу Тьмы и Смерти и во имя торжества их, — шепнул Илай, накрывая ладони жертвы своими, и глядя, не в силах оторваться, как из глубины пробивается первый язычок темного пламени, как разгорается оно, охватывает пульсирующее, частящее сердце и обращает в хлопья жирного черного пепла. А потом — Тьма настала. Сила ударила, оглушила, охватила его целиком и потекла сквозь, отдаваясь невыносимой болью и невыносимым же наслаждением, укрыла плащом и осталась на плечах, осталась в сердце, даже уходя в землю и растворяясь в мире. Он не помнил, когда закрыл глаза, но, когда открыл их — вокруг еще была темнота, сквозь которую пробивались первые, неуверенные, лучики света, а позади кто-то смеялся. Илай едва не ударил чистой силой, в последний лишь миг осознав, что это — княжич. Вампир. Алеф. Брат. Человеческий мир — не Храм Стихий. Истинная жертва — не пустой ритуал. Руки дрожали. Алеф улыбнулся, не перестав посмеиваться, и подошел ближе, заглядывая в глаза. Лишь Тьме известно, что он там увидел, но улыбка стала шире, злее, твердые мозолистые пальцы сомкнулись на запястье — когда только он только успел ладони жертвы отпустить? — потянули вверх. Княжич Крови, все так же глядя ему в глаза, медленно лизнул ладонь, сглотнул, а потом рассмеялся снова, но иначе. Глубже. Почти жадно. Багровые искры Крови вспыхнули в посветлевшем воздухе, сложились в замысловатый символ, замерцали и исчезли, а вместе с ними исчезло и тело жертвы, и кровь с его, Илая, рук и одежды. Алеф улыбнулся и прижал палец к его губам прежде, чем он успел сказать хоть слово, а мгновением позже из-за деревьев показались Сирин, Гай и Анастас. — Алеф! — Гай выдохнул словно бы с облегчением, но моргнул, глядя на них едва ли не недоуменно. — Илай. Мы не нашли последнего, воины говорят того, что был под щитами. — Да, — Алеф убрал руку от его лица, но все еще не оборачивался к остальным, словно говоря с Илаем. — Я знаю, брат. Мы разобрались. С ним не будет проблем. Улыбка стала шире, безумнее, а глаза княжича на миг перелились алым. Илай улыбнулся в ответ и кивнул Гаю, поправляя плащ Тьмы, заворачиваясь в него и не ощущая ни холода, ни жары. Только силу.