Баллада о борьбе

Просыпаться посреди ледяного озера на вымороженной земле, откровенно, было удовольствием ниже среднего, и Анастас предпочел бы к тому не привыкать. Еще ему б принимать это решение — совсем хорошо было бы. Он поморщился, покосился на мирно сопящего Илая, от которого сия наледь и расползалась, а после решился на страшное: придвинулся поближе и ткнул локтем в бок. Тот промычал нечто невнятное, перекатился, свернулся в клубочек подтянув к себе колени, и Стас повторил снова, но уже пальцами и по ребрам, сперва с нажимом, потом — едва касаясь. Илай рассмеялся сквозь сон, дернулся раз, другой и поймал его руку. — Утро? — пробормотал он, щурясь и моргая почти рассеянно, потому что, ну да, какое утро, когда солнце едва разгоняло ночной еще совершенно мрак. — Холодно, — отозвался Стас, и судя по растерянному, сонному все еще взгляду, Илай сперва ровным счетом ничего не понял. Но после, решив подняться и оперевшись ладонью о покрытую наледью траву, негромко прошипел что-то ругательное под нос и повел пальцами, развеивая скопившуюся силу. Столько силы, что даже Стас, нечувствительный обычно до крайности, ощущал. — Извини, — Илай сел, потер глаза. — Часто? — Третий день уж, — ответил Стас тоже шепотом, и скользнул взглядом по остальным, спящим столь безмятежно, будто не было ни мороза, ни волны силы. — Ты извини, я не будил бы, но… — Все правильно сделал, — Илай лишь рукой махнул, прерывая, а Ларрэ завозился поодаль то ли от чуть более громкого звука, то ли на движение. — Я подежурю с Иваром, все равно не усну, а ты спи. Хочешь второй плащ? — он встал, всласть потянулся, прогибаясь в спине, и Стас — да. Стас хотел. Не плащ, правда, совершенно. — Да брось, — он поднялся, набросил свой, не предложенный столь щедро, плащ на плечи, укутываясь как мог. Прохладно и без темной силы было еще, не лето все ж. — Подежурю с вами, все равно проснулся. Илай улыбнулся вместо ответа, как-то неуверенно кивнул и опустил голову, глядя в землю. Словно не знал, куда идти, хотя он знал, всегда знал. Стасу иногда казалось, что вампиров темный просто чувствовал, потому что и голову Илай поднимал раньше, чем они приходили, и оборачивался в правильную сторону еще когда даже шагов слышно не было. Может, дар такой? Илай, представления не имевший о его гаданиях, тем временем подхватил с земли плащ, но надевать не стал, просто перекинул через руку и сделал пару неуверенных шагов в сторону ручья. — Идем? — спросил он, остановившись, и Стас кивнул, легко догоняя. Шли молча, Илай все также смотрел в землю, лишь изредка оборачиваясь и протягивая руку, чтобы помочь, потому что темно среди деревьев было невероятно, а Стас в темноте все еще не видел, даже если такой дар и давала Тьма тем, кто ей служит. Может, потому что только учился, а может, это просто было еще одной из особенностей Илая именно. Чувствует вампиров, видит в темноте, пьет не пьянея и вымораживает во сне все вокруг себя, хотя последнее, и правда, началось лишь третьего дня, после памятного боя со светлыми. Стас тогда решил, что ему примерещилось, кстати, но Илай подтвердил после: сбежавшим из того лагеря на самом деле оказался майстер Индис, он же мастер Арк, работорговец, казначей Ордена и близкий друг его, Анастаса, отца. Судьба оного майстера оставалась неизвестной, но Стас особо и не спрашивал, по оговоркам догадавшись, что живым дядюшку Индиса увидит навряд ли, и лишь радуясь, что тот не сообщит отцу о том, в какой компании проводит сын его то, что предполагалось полевой практикой. Предполагалось — а уж получилось, как получилось. В далекой столице, тогда, давно, идея казалась едва ли не вдохновляющей: трехмесячная, увеселительная почти прогулка по городам Империи, по итогам которой Стас наконец должен был получить все, что причиталось ему по праву рождения и еще чуть-чуть. Компания обещалась быть неплохой тоже, но поломалось все даже до выхода из стен Академии. Наставник изволил согласиться на участие в придворных игрищах и заменил себя Гаем, магом неплохим — Анастас уже сталкивался с ним на практиках — но военным до глубин посвященной Ордену и служению души, а как целителя приставил к ним юного эльфенка, которого Анастас тоже, по тем же практикам, знал и выносил только благодаря приличествующему, еще в детстве впитанному с молоком матери, воспитанию. Лара Линн глядел на мир вокруг с отвратительным энтузиазмом, отчего на него самого получалось смотреть лишь с не менее отвратительным умилением. И скрывать истинные чувства под десятками щитов, кои они с Гаем тренировались держать даже во сне, ибо иного спасения от эмпата не было. Еще бы это спасало. Целитель жалел мух. Жалел коней и псов, и, разумеется, людей он жалел тоже. Впрочем, до Сиала и вытащенного из клетки раба эта вездесущая жалость была почти сносной, почти терпимой. После же — Анастас едва удерживал щиты на месте, и временами хотел, грешно признать, убивать. С особыми жестокостью и цинизмом. Свет бы не одобрил. Он — в лице Гая — и не одобрял. Старший товарищ наблюдал за его метаниями без понимания, установив строгий график дежурств, словно опасаясь, что вытащенный из клетки чуть живой мальчишка окажется темным монстром из легенд и вырежет из всех во сне. Стасу тогда хотелось смеяться, но мог он лишь кивать и исполнять. Проклятый Гай, проклятый наставник, проклятый орден и проклятый целитель-эмпат с его любовью ко всему живому. Стас всерьез хотел раба добить, ну, сперва. После, когда тот очнулся, Стас лишь терпеливо ждал, когда завершится исцеление. Надеялся, наивно, что Ларрэ позволит вернуть мальчишку хозяину, и они просто пойдут дальше. Да, потеряв месяц, но пойдут, позабыв про эту глупую историю. Потом стало ясно, что нет, не позволит. И Стас — с одобрения и разрешения Гая — пошел к дядюшке за вторым рабом, дабы хоть чуть ослабить силу целительского запечатления и сумасшествия. Ничего от того не изменилось: раб, даже выздоровев, продолжал считаться больным, Лара кудахтал над ним, что курица наседка, а солнце восходило на востоке и скрывалось на западе. Такое себе оказалось решение. Он тогда так думал, по крайней мере, думал до тех пор, пока раб на самом деле не оказался темным, хоть и не монстром, а практика не превратилась в побег от того самого Ордена, которому Стас собирался — должен был — посвятить всю свою жизнь. Обойдутся. Чужие руки сомкнулись на поясе, и Стас вздрогнул, замер, а Илай рассмеялся почти в самое ухо, отпуская в тот же момент. — Осторожно, — в голосе все еще звучало веселье, — дерево же. — Я задумался, прости, — откликнулся Стас, борясь с желанием потереть горящую, словно бы обожженную чужим дыханием шею. Вот это было если не новым, то неожиданным. И запретным — не законом Ордена, но волей Гая. Ложью было бы сказать, что Анастас никогда не знал мужчин: Богам известно, он знал. Вот после шестнадцати и познакомился, близко и лично, когда девка из матушкиной обслуги, с которой он развлекался до того, понесла. Стас понятия не имел, что с ней сталось. Может, гниет на дне канала, а может, вернулась в деревню к родне, но отец гневался изрядно. Не смея поднять на него, одаренного, руку, он отчитывал низким глубоким голосом и отстукивал ладонью по столу почти молитвенный ритм, в котором Стас слышал лишь «как», «ты», «мог». Хотелось ответить, даже тогда хотелось, но он просто стоял, покаянно склонив голову, и молчаливо подчинился, когда отец отправил его впредь выбирать себе развлечения среди юных мальчишек-рабов. Свои плюсы были: те — не отказывали никогда. Но все же, все же. Его не интересовал Илай-раб, вот что странно. На раба — на обоих рабов — Стас тогда едва смотрел, оживившись разве что, когда в Илае обнаружилась сила, да и то быстро остыв: ничего, казалось, из учения не вышло. Как теперь понятно было, намеренно — не случайно. Но тогда-то он этого не понимал. Поэтому, нет. Он не смотрел, не думал об этом даже, надеясь на скорейшее завершение их пути, а потом была Вешна и бешеный до побелевших глаз Гай, и стоящий напротив яростный темный, разрушивший походя то, что сам Стас считал нерушимым от века: Обитель Ордена. И Стас встал между ними, потому что не мог не встать, потому что так — было должно. И все же, даже тогда он не думал о нем так. И все же, даже теперь не мог вспомнить, когда это началось. Иногда думалось: в Измире. Вот когда Илай, игриво ухмыляясь, потянул парня-шлюху к себе, на себя и впился в его губы. Но потом вспоминалась деревня, где сражались они против темной ведьмы, вспоминалось все, что было до, и казалось — раньше. Много раньше. Да, Боги, чего гадать-то? Не знал он — когда. Просто не знал. Небо светлело медленно, но верно, а Илай все так же, молча, шагал рядом, только ни к одному вампирскому стражу они так и не вышли, а рассветные тени метались по кронам, первые лучи солнца играли на каплях росы, и лес этот, в целом, казался ожившей гравюрой к любовной поэме. И, главное, никакого Гая. Отчего сорвался майстер тогда? От чего пытался защитить темного? Стасу не верилось, что от него. — Илай, — позвал он негромко, и тот повернул голову едва-едва, улыбнулся уголком губ. — Прошло достаточно времени, я знаю, но… — слова не подбирались, не находились, путались. Цитаты из читанных книг отчего-то не подходили ни к этому месту, ни к этому моменту, а сам он сказать не мог. — Своеобразное вышло время, — Илай остановился и плечом прислонился к дереву, склоняя к нему и голову. — Много всего, а? Почти слишком много. — Вы действительно побратались с князем и Гаем? — спросил Стас неожиданно для самого себя, потому что хотел о любви, а получилось вот это, и Илай засмеялся. Звонко, переливчато, по-настоящему весело и прижимаясь щекой к коре. — Княжич он, княжич, — он прижал на миг ладонь к губам, все еще посмеиваясь. — Да, мы и впрямь побратались, так вышло. А что, тоже хочешь? Нет, не этого Стас хотел. — Хотел бы я, чтобы ты был мне братом, — озвучил он вслух и шагнул вперед, ближе, — так бы и сказал. Серые глаза напротив на миг полыхнули в свете почти серебром, а по ярким губам быстро скользнул язык, оставляя их влажными и совсем, почти непристойно, красными. Илай оторвался от дерева и тоже подошел, оказываясь почти вплотную. Так — он был ниже, а обычно казалось наоборот. Раб, что беззастенчиво командовал ими всеми и даже вампирским князем, тьфу, княжичем. Раб, равный господам. Дивно прекрасный раб. — Так скажи, — взгляд Илая скользнул по лицу и остановился, Стас чувствовал, на губах. — Чего ты хочешь, Анастас? — он шагнул еще ближе, преодолевая последнее расстояние и положил на грудь ладонь, что жгла даже сквозь рубашку, правда, непонятно было, холодом жгла или жаром. — Я спросил еще тогда, кем ты хочешь мне быть? Звучало, что загадка из детских сказок. Угадай правильный ответ — и иди великий воитель дальше. Ошибись — и умри. Стас не хотел умирать. Стас хотел — его. Отгадай правильный ответ. — Твоим рабом, — сказал он, словно подсказал кто, и Илай вдруг взглянул на него странно, нечеловечески, сияющими глазами. — Твоим господином. Тем, кто… — Стас продолжил бы и дальше, но вздрогнул, обрываясь на полуслове, потому что поодаль, где-то впереди, за деревьями, за спиной Илая, что-то заскрипело, и это что-то совершенно не напоминало нормальных звуков леса. — Что это? Пальцы, лежащие на груди, дрогнули тоже, Илай убрал ладонь, отворачиваясь, вглядываясь в переплетение стволов, ветвей и листвы, словно надеясь разглядеть там что-то, что не мог Анастас. Потом поднял руку, повел пальцами, сплетая сложную вязь арканов, бросил вперед и повернул к Стасу голову, хмурясь. — Ничего, — Илай облизал губы и нахмурился сильнее. — Ничего не чувствую. Не понимаю. — Пойдем, проверим, — предложил Стас и получил в ответ быстрый и легкий кивок. — Да, давай, — Илай задумчиво качнул головой и пошел с ним, не следом, рядом. — Я позову Алефа если что, но, быть может, там просто тракт и это была какая-то телега? Не было там тракта, если Стас верно помнил карту, но спорить он не стал, лишь пожал плечами неопределенно, да издал звук, что мог обозначать и согласие, и сомнение, и отрицание. Не пришлось объясняться, впрочем. Во-первых, потому что Илай и не спрашивал, а во-вторых, ничего они не нашли. Лес кончился быстро необычайно, и картам это не соответствовало в той же мере, что и предполагаемое наличие тракта. Но тракта не было: было поле, присыпанное снегом, кажущееся черным под ним, только воздух странно рябил. Словно вода. Но какая вода — в небе? Илай остановился на краю леса, и Стас было замер вместе с ним сначала, но потом не выдержал тошнотворной ряби, шагнул вперед протирая глаза, и будто на самом деле что-то с них стер, потому что в сотне шагов вдруг возникла каменная стена, много выше его роста. Он остановился, вскрикнув даже от неожиданности, потер глаза снова, но стена не исчезла, а поле теперь кончалось там, где она уходила в землю. — Что? — спросил Илай, подошедший ближе, пока он пялился на эту невесть откуда возникшую стену, и Стас едва не вскрикнул снова, и снова от неожиданности, потому что голос прозвучал слишком близко. — Что такое? — Ты… — он сглотнул и повернулся к Илаю, хотя отворачиваться было страшно: а ну как пропадет. — Ты это видишь? — Поле? — не понял тот и нахмурился. — Снег? Что? — Стену, — отчаянно почти прошептал Стас и ткнул в сторону означенной стены пальцем. — Стену! Взгляд Илая стал растерянным совершенно, но по счастью тот не стал подозревать Стаса в галлюцинациях или скоротечной лихорадке, даже ладонь ко лбу не приложил, лишь как-то неуверенно махнул рукой вперед и сделал несколько быстрых шагов. — Здесь? — спросил он, и Стас помотал головой: — Дальше. Илай зашагал дальше, приближаясь к стене и время от времени оборачиваясь вопросительно, дожидаясь кивка. Замер он только шага за три до своей цели со странно напряженной спиной, настолько напряженной, что Стас обругал самого себя последними словами и бросился, почти побежал к нему. Илай стоял, словно уперевшись в что-то, часто облизывал губы, а после, когда он встал рядом, вдруг ухмыльнулся весело и зло, и зажал нижнюю меж зубами. — Не хочешь, значит, — непонятно процедил он, не разжимая зубов. — А если так? Пальцы дрогнули, по ним потекла, словно живая, Тьма, расходясь в воздухе широкой сетью, уплотняясь, усложняясь, а потом резко пахнуло озоном, в лицо ударил порыв морозного ветра, и показалось, что-то лопнуло с тихим, почти неслышным хлопком. Только стена стала ярче и как будто бы вещественнее, а Илай, судя по всему, ее наконец увидел. Возможно, не только лишь увидел, потому что, покосившись на него, Стас увидел на лице почти болезненную, страдальческую гримасу, что прошла спустя короткий миг, ровно в момент, когда Илай накинул на себя — да и на него заодно — вязь сложных щитов. — Свет? — догадался он почти без труда, и Илай кивнул, слизывая кровь с прокушенной губы. — Как ты думаешь… — начал было Стас, но оборвал себя на полуслове, когда Илай вдруг резко развернулся вправо с шипящим: — Проклятье! — сквозь зубы. И, в целом, Стас готов был повторить, добавить даже пару фразочек покрепче, потому что для дюжины воинов при мечах и магии «проклятье» явно не подходило. Тьма сгустилась вокруг правой ладони Илая, в левой — тенью формировалась рукоять клинка, но он не нападал, странно сосредоточенный и что-то шепчущий, только набросил еще несколько щитов. Воины остановились, не доходя до них. В боевом порядке остановились, но не нападали тоже, словно пришли не за тем. А Стас смотрел на доспехи, на бляхи и узоры — и не узнавал ничего. Возможно ли такое вообще? Новый род? Тайный город? Что за глупость, что за безумная ересь? Топот копыт — не со стороны леса, совсем нет — даже не делал ситуацию, патовую определенно, хуже. Потому что куда уж хуже-то? Явления нового участника сего действа Анастас ожидал почти со злым весельем, и, судя по кривящей губы Илая усмешке, не он один. Но участник тот не присоединился к воинам и воином не был. Мужчина в простой одежде и сером плаще остановил коня чуть ближе к ним, чем встали воины, спешился и пошел навстречу, выставив перед собой раскрытые ладони. — Я не желаю вам зла, — крикнул он почти слишком громко, обернулся на миг и махнул рукой воинам, что отступили на пару шагов и убрали ладони с рукоятей. Обращались ли они к магии, и если да, то изменилось ли что-то в этом, Анастас не чувствовал. — Это лишь стража, а вы нарушили покров Обители. Они успели раньше меня, за это я извиняюсь, юноши, — объяснил мужчина много тише, останавливаясь в пяти шагах и лишь после того, как на пальцах Илая сформировался и повис боевой аркан. — Что привело столь доблестных и талантливых магов к нашим стенам? — Случай, — невежливо совершенно откликнулся Илай, и Стас едва сдержал желание поморщиться. — Коль скоро вы не имеете к нам претензий, мы, пожалуй, пойдем. Илай коротко поклонился и развернулся к лесу, схватив его за руку и потянув за собой, а Стас не чувствовал ни одного аркана, формирующегося за спиной, не чувствовал опасности. — Разумеется, — донеслось кроткое, — коль вы торопитесь, господа. Илай остановился. — Серьезно? — спросил он, развернувшись обратно к мужчине и выражая недоверие не только голосом, но и лицом, и всей позой. — Вот так просто? Мужчина тепло, по-доброму рассмеялся и развел руками: — Не знаю, за кого вы принимаете нас, юноша, — он улыбнулся и сделал пару шагов в их сторону, — но у нас нет причин чинить вам препятствия, коль вы хотите уйти и не желаете воспользоваться нашим гостеприимством, кое я посмею вам предложить. Но сие лишь предложение, что совершенно ни к чему вас не обязывает. — Я — Тьма, — медленно произнес Илай, глядя на мужчину, как на головою скорбного, но тот лишь рассмеялся снова: — У всех свои недостатки, юноша. Я вот совершенно не способен к стихосложению, а Ханс, — он мотнул головой в сторону воинов, — не сможет напеть и самый простой мотив. Дозвольте предложить вам если не ночлег, то завтрак, горячую ванну и смену одежды. Впрочем, я буду также благодарен, если вы укажете нам на слабые точки покрова, что вы разрушили. Не дело, когда щит, укрывающий нас от мира, падает столь легко. — И вы отпустите нас после? — прозвучало еще более недоверчиво чем прежде, если такое только было возможно. — Я могу дать вам любую клятву, что вас устроит, юноша, и устроит вашего друга, что коль не нуждаетесь вы в лечении, исповеди или нашей помощи и коль будет на то ваша воля, вы покинете Обитель беспрепятственно, — мужчина приложил раскрытую ладонь к груди над сердцем, а потом вдруг усмехнулся и перевел взгляд на лес. — То же касается ваших прочих друзей, что, как я понимаю, спешат к вам на помощь. Илай недоверчиво все еще покачал головой, но клинок в левой руке растворился, а Тьма вокруг правой ладони словно бы впиталась обратно в кожу. На мужчину, ожидающего их решения, он больше не смотрел, смотрел на Анастаса, вопросительно, с едва скрытым сомнением, с пробивающейся в глазах неуверенностью. Они могли убить их с десяток раз. По меньшей мере, попытаться. Они не сделали — ничего. — Да, — проговорил Стас медленно, тоже глядя на Илая, но уверенно улыбаясь. — Да, — он повернул голову к мужчине и воинам, — отчего нет. Горячая ванна, — он не сдержал смешок, — звучит соблазнительно до крайности, любезный. Не имею чести быть вам представленным… — Я Кристоф, — понял тот намек и улыбнулся тоже. — Полагаю нам стоит дождаться ваших друзей. Здесь или внутри? — Здесь, — резко бросил Илай, прежде чем Стас успел ответить. — Мы подождем их здесь. — Все по вашему слову, господа, — отозвался Кристоф и неглубоко поклонился, вновь прижав ладонь к груди. — Мы мирная обитель и не ищем ссор и врагов. Зла и без того довольно в мире. Показалось на миг, Илай хотел что-то ответить, приоткрыл губы даже, но усмехнулся лишь — и не произнес ни слова, глядя больше на лес, чем на воинов и мужчину перед ними, мужчину между ними. Илай не поверил ни слову, Стас не сомневался. Впрочем, до конца откровенно, он не верил и сам. Другой вопрос, что в то, что им дали бы уйти — он верил еще меньше. *** Силу Илай почувствовал спиной еще в тот момент, когда развернулся к лесу, копящуюся, пока не обращенную в аркан, ни во что не сплетенную, но достаточную, чтобы стереть с лица земли небольшой город и исходящую не от мужчины — Кристофа, как он теперь знал — и не от воинов. Со стен. Сколько их было там, внутри, защитников этой Обители? Скольких он смог бы забрать с собой, прежде чем Свет выжег бы его дотла? Интереснее всего было, понимал ли Кристоф, что он чувствовал эту силу, когда выслушивал его предложения, чувствовал и когда соглашался на них, чувствовал и позже, когда вампиры, Гай, Сирин и Ларрэ, бедный, заспанный, ничего не понимающий Ларрэ, вылетели из леса, чтобы замереть рядом с ними и прослушать те же посулы еще раз, с тем же недоверием прослушать и с той же обреченностью согласиться. Уверенность Анастаса, что им не выжить, горчила на языке, ярость Гая оседала сладостью в горле, и Илай сглатывал раз за разом, не позволяя себе погружаться в чужие чувства слишком глубоко. Право, он ждал, что их свяжут и бросят в темницу, когда проходил через те ворота, готовился сражаться, но нет — не угадал. Не случилось. Их провели лишь дальше, мимо первых домишек к последующим, а Кристоф время от времени указывал на то или иное строение с негромкими «конюшни», «лаборатории», «лазарет». Словно они и впрямь были здесь дорогими гостями. Словно Свет не нависал грозовым облаком, готовый пролиться на их головы в любой миг. Говорить обо всем и ни о чем учили вроде бы его, а вот делал это Стас, заговаривая их проводнику зубы с легкостью, достойной, право, Высокого двора, пока Илай молчал и едва сдерживал желание набросить на них всех еще ворох щитов в придачу к еще висящим, но уже истончающимся. Хватило бы здешнего гостеприимства на призванную в стенах, а не за их пределами Тьму, или она и оказалась бы последней каплей? Илай не жаждал проверять. Не в тот момент, во всяком случае, потому что было что-то еще, неучтенное, непредсказуемое совершенно, но вдруг открывшееся ему, едва они переступили некую незримую черту. В Обители, за жгучим и угрожающим пологом Света, что обещал медленную и мучительную смерть и никакого спасения, Илай увидел Тьму. Густую и ленивую, словно бы спящую, словно бы скрытую до поры. Княжич почуял ее, Илай знал это по раздувшимся ноздрям и сузившимся глазам, Сирин, похоже, тоже, как и — неожиданно — замерший даже на долю мгновения Гай. Белое, белое, белое текучее пламя, за которым непроницаемая чернота. Давно, до Вешны, до безумной темной, до Измира и гор — сам Гай для него выглядел так же. Те времена давно прошли, теперь темный уже человеческий маг не скрывал свою суть за светлыми щитами, не обращался к чужой и чуждой силе. Гай стал — своим. Илаю думалось, таких как он в Ордене немного, но вот, Обитель. Неужто ошибался? Более всего смущало количество людей. Не считая тех, кто вышел к ним, Илай углядел лишь пару стражей у ворот, да редких, спешащих из одного здания в другое мужчин в рясах. Может, еще десяток где-то, вот только почти каждый из тех, кто попадался ему на глаза, был просто человеком, всего лишь человеком, лишенным силы даже. Где-то были и иные, что доказывало нависающее над их головами облако Света, но эти иные не торопились являть свой лик. Их привели в комнату, похожую на трапезный зал почти любого трактира, с уже накрытыми столами. Простая еда, достойная любого крестьянского дома и — Илай удивился, по правде сказать, — не отравленная. О том говорила и призванная украдкой Тьма, и спокойствие, с которым к завтраку приступил княжич. Вампиры яды чувствовали, если Илай помнил верно. Пока они ели, Кристоф молчал. Едва закончили, разразился речью о добре и зле, о нуждающихся в помощи и лечении людях, о величии Света. Тьма, что весьма приятно и столь же странно, не упоминалась. Речь Илай, как и все прочие, дослушал до конца без вопросов и без комментариев. Он вообще ничего спрашивать не собирался, более волновало не предназначение сей гостеприимной Обители, а способ ее покинуть без потерь. Не выдержал из них всех Ларрэ, которого, видимо, бляхи без орденских знаков все же смутили, ну, или зацепила речь — Илай не знал. — Вы часть Ордена Света Первозданного? — наивно спросил их целитель-полуэльда, и Кристоф открыто, искренне улыбнулся в ответ. — Мы много старше его и давно забыты, дитя мое, ибо от века люди предпочитают идти за силой, но не за милосердием, — Кристоф встал и махнул рукой, отпуская половину воинов, что с едой уже тоже покончили. — Мы — Орден Милосердия, хотя едва ли ты встречал это именование в книгах. Ларрэ на это лишь глазами захлопал, что подтверждало — не встречал. Странность была в том, что Илай не встречал тоже. Проклятье. Кто они такие? После завтрака Кристоф ушел, а оставшиеся воины и впрямь сопроводили их до бань, где лежала уже обещанная подготовленная смена одежды, слабо искрящая остаточным Светом, словно хозяин всего этого был магом необычайной силы, либо дивно часто оказывался подле тех, кто творил чары. Сопроводили и оставили, только вот сила нависала по-прежнему и словно бы вовсе не собиралась исчезать. — Мягко стелют, — задумчиво протянул Алеф, усевшись в лохань, исходящую паром, и раскинув руки по краю. — Что увидел ты, мой юный брат, что согласился без споров? — То же, что ты чуешь, — огрызнулся Илай и погрузился в воду с головой. Что ответить-то надо было? Испугался? Вынырнул он, лишь когда загорелись легкие, а горло стало сводить от нехватки воздуха, и Алеф едва повернулся к нему, но глянул со странным пониманием. Словно знал. Все знал. И не собирался стыдить. — Хорошей мыслью кажется остаться у столь добрых людей хотя бы на пару дней, — Стас вздрогнул и недоуменно уставился, Ларрэ улыбнулся почти счастливо, а Гай не обратил внимания ни на того, ни на другого, глядя на Алефа и продолжая мысль. — Кони наши истощены, сами мы подобны коням, — Илай едва не заржал. Подобно коню же. — Возможно, хозяева сей Обители поделятся с нами припасами и целебными травами, если не из человеколюбия, — не смеяться, нельзя смеяться, — то за горсть монет. Как смотришь ты на это, брат Алеф? — Подобно коню, брат Гай, восторженно, — отозвался Алеф многозначительно, сверкнув клыками в быстрой улыбке, и Илай вновь ушел под воду с головой. Из лохани он не вылезал, пока вода не остыла совсем, а после переоделся, обратив внимание, что их одежда исчезла, а вот ремни и оружие будто бы никто и не трогал. Не лгали и не хотели зла — или просто не боялись? Он бросил быстрый взгляд на Сирина, небрежным и быстрым жестом скользнувшего пальцами над наручами, прежде чем надевать, но тот лишь покачал головой и дернул плечом. Орк не понимал тоже. Казалось, никто из них не понимал. Отчего просто не убили, не попытались убить? Отчего и не отпустили? Зачем они здесь? Кристоф уже ждал у дверей и провел их в другое совершенно здание о трех этажах, где им достался набор смежных комнат на втором и пожелание отдыхать. Мол, ужин еще нескоро, а коль господа и братья пожелают покинуть Обитель — пусть лишь кликнут. «Господа» в их лицах единодушно закивали и пообещали звать, если что, а после прислушались к голосам с первого этажа и завалились спать, не сговариваясь. Выставив стражу, разумеется, но в первую Илай не попал жребием, а ко второй все разговоры, если они и были, оказались уже завершены. Сирин наигрывал что-то на оказавшейся уже в комнатах, когда их привели, лютне, бессловесное и печальное, словно бы плачущее, троица вампиров, что дежурила вместе с ними, увлеченно резалась в кости на щелбаны, а Стас, хмурясь, смотрел в стену. Илай тоже: и хмурился, и смотрел. А еще отжалованная одежда покалывала кожу горячими искрами, заставляла ощущать близость Света ярче и острее. Близость Света — и Тьму под ним. Стихии свидетели, когда их пришли сопроводить на ужин, Илай был до боли близок к тому, чтобы призвать Тьму и попытаться раскатать Обитель по бревнышку. Даже результат уже казался не столь важным, главное — процесс. Но пришли вовремя, точно знали о его мыслях. Строение, мимо которого они прежде не проходили, оказалось больше прочих, выше прочих и — одно из немногих — каменным. Выщербленная временем серая кладка навевала тоску, внутри стены отличались лишь большей гладкостью, да вбитыми, проржавевшими держателями под факелы. Илаю помнилось, люди перешли к свечам и масляным лампам годы назад если не столетия, сколько ж лет этому дому? Зал напоминал пиршественный, но еда на длинных, застеленных багровыми скатертями столах повторяла ту, что за завтраком: простая и без изысков. Не то чтобы он скучал по дичи в диковинных соусах или дворцовым сластям — хотя ладно, скучал — но, судя по креслу с высокой спинкой в середине центрального стола, на ужине предполагалось присутствие кого-то важного и значительного. Ну, из тех, кого обычно не кормят кашей, вареной курятиной да припаренными овощами. Вслух выражать свое недоумение Илай не стал, молча заняв место рядом с Гаем, оторвал краюху хлеба и начал медленно отщипывать от нее по кусочку. Нет, что за чушь? Зал постепенно наполнялся людьми, и это были уже не те жалкие две дюжины, что он насчитал в Обители с утра. Только сюда набилось едва ль не пять десятков, и силой от пришедших фонило более чем откровенно, а воинов среди них не было вовсе. Ни воинов, ни обычных, лишенных дара людей. Что означало — это не все. Что означало — есть еще. Что означало — подобны они были не коням, а польстившейся на свежее мясо лисе, не заметившей клети сверху. За этими раздумьями и тоскливым пережевыванием тягучего и плотного хлеба Илай как-то даже не заметил появления главного действующего лица: мужчины в летах — благообразного до крайности — в кипенно-белой рясе. Зато, когда заметил, остро захотелось нырнуть под стол и поползти к выходу. Настолько обжигало. Даже Ларрэ, казалось, сам по себе концентрированный Свет, не порождал такой реакции. А может, он забыл просто? Привык — и забыл? Мужчина, меж тем, занял свое место — то самое кресло с высокой спинкой, похожее на трон, — и поднял руку, призывая ко вниманию: — Братья мои, — начал он, когда все, как один, повернули головы, — прошел лишь один день из череды дней, что уготовили каждому из нас Светлые Боги, и никто не знает, когда закончится отведенный ему срок. Но разве не ходим мы по миру, разве не дышим мы лишь ради того, чтобы принести Свет и истину в душу каждого заблудшего, чтобы направить его к покаянию, чтобы указать правильный путь? Милосердие — есть добродетель, что потребно взращивать в себе, а венец ее, чистейшая бескорыстная любовь, к коей мы все стремимся. Когда принуждаем мы себя и других к деланию добра, мы преумножаем добро в мире. Когда приводим себя и других к Свету — преумножаем Свет. Иные ждут награды немедленной за сие, иные — награды посмертной, но каждому воздастся в итоге по делам его и помыслам его. Светлые Боги и сам Свет видят ваши старания и ваши метания, видят каждое сомнение и каждую темную мысль. И за преодоленную Тьму они воздадут сторицей, и за неуклонное следование заветам их — тоже. Мы же, как смиренные служители их, можем лишь исцелять нуждающихся в исцелении, пусть даже несет сие боль, ибо лекарь, отсекающий зараженную плоть, не может не нести ее, но может плакать вместе с исцеляемым, ибо разделенная боль слабеет вдвое. Завтра будет новый день, и будет еще много дней после него, и заклинаю вас я лишь об одном: не забывайте заветов, служите Свету и будь милосердны. Ибо милосердие — есть конец всего и начало всего, ибо даже Свет милосерден и милосердны Боги, коль допустили жить существам столь несовершенным, как мы. И разве можем мы быть милосердны менее? — он замолчал ненадолго, улыбнулся, окинул залу взглядом. — Подумайте об этом, братья мои. Илай молча засунул в рот еще кусок хлеба. Красиво звучало. Громким словам и фразам вообще свойственно красиво звучать, такая уж у них особенность. Врожденная. А людям так же от природы свойственно любить громкие слова. Там, где задумались бы все прочие расы Веера: где покачал бы головой и отступил в тень эльда, где вампир закрыл бы глаза и полоснул именным клинком по запястью, где орк кричал бы от отчаяния и безысходности — человек начинал говорить. Громко и убедительно. Начинал клясться в том, что не в силах выполнить. Трепать попусту имена Богов и взывать к высшим силам. Те оставались глухи. И люди это знали. Да и не оттого ли оставались глухи, что грош цена человеческим словам и обещаниям? Хотелось странно подкинуть это идею мудрецам эльдар. Известным любителям логических задач и бездоказательных утверждений, что веками могли обсуждать одну и ту же тему, а потом забыть про нее, так ни к чему и не придя в своих дебатах. Впрочем, едва ли эту мысль постигла бы такая судьба. Вопрос-то важный. Как помнилось Илаю, никто толком не мог объяснить, почему люди днями и неделями кричали в глухие небеса, молились и не получали ответа, а иные расы, не все, но некоторые, лишь шептали себе под нос — и изначальная стихия откликалась. Приходила. Исполняла желаемое. Неужто только оттого, что люди слишком любили пустые и громкие фразы? Свет обжигал. Еда не манила совершенно. Разговор даже не завязывался — не то что не увлекал. Илай хотел было подняться и уйти, но княжич перехватил раньше, надавил на плечо, принуждая остаться на месте. Илай подчинился, плеснул себе в кубок дурного, сладко-кислого вина и надолго к тому кубку присосался. Милосердие. Что знали человечки о милосердии? Что вообще могли знать о милосердии, верности и неподъемном весе принятых решений те, чья жизнь сгорала, словно фитиль свечи — вмиг? Как только смели они трепать языком… Он отставил кубок, но минутой уже спустя наполнил его снова. И снова. И снова. Желание разобрать Обитель по бревнышку то ли вернулось, то ли никуда и не уходило, а скрытая под покрывалом Света Тьма ворочалась и словно бы просыпалась, что выходящий из спячки зверь. Илай хотел ее позвать. Ее, Охоту, Кровь, саму Мирэ. Хотел, чтобы силы и Стихии, чтобы Боги и немертвые сплясали на костях этих человечков и рассказали им, что такое милосердие. Показали им, насколько кровавым милосердие может быть. Мужчина в белой рясе утер губы и встал, явно собравшись уходить, за ним следом потянулись и остальные, а Илай все пил и пил из будто бы не пустеющего кубка, пока за длинными столами не остались лишь они и Кристоф, что смотрел спокойно и отстраненно, словно и впрямь раздумывая над чем-то. — И многие каются и обращаются к Свету? — не удержался Илай, со стуком опуская кубок на стол. Кристоф вздрогнул, моргнул, но вдруг улыбнулся почти ласково и немного печально. — Вы удивитесь, юноша, — он пожал плечами. — Предвидя ваш следующий вопрос, да, темные тоже. — Вы удивитесь, Кристоф, — передразнил Илай и поднялся из-за стола, а мир закачался вокруг, или это покачнулся он? — Тьма — не вера. От нее нельзя отречься. — Все мы вольны оставаться при своих убеждениях, не так ли? — Кристоф улыбнулся снова и встал, направляясь к нему. Илай отшатнулся, почти потерял равновесие, но Алеф поймал раньше, чем он встретился с скамьей или полом. — Я показал бы вам их, но мнится мне, сию прогулку лучше перенести на завтра. — Я не пьян! — вышло слишком громко, и Илай замолчал, развернулся, пошел к выходу. — Молодец, — шепнул кто-то из вампирских воинов невесть почему, а вот Гай хвалить не стал, подхватил лишь под руку и почти потащил за собой. Мир покачивался и расплывался, зато жжение от вездесущего Света он теперь почти не чувствовал, почти мог дышать полной грудью и не дергаться каждый миг от предощущения, обещания грядущей боли. Это было приятно, а вот настоятельная необходимость висеть на Гае, как на единственной точке опоры — напротив. Стихии предвечные, когда он успел так надраться? И как? Илай застонал себе под нос почти жалобно, но Гай услышал, остановился, вопросительно и обеспокоенно заглянул в глаза. Илай попытался отмахнуться, но пошатнулся и едва удержал равновесие. Проклятье! Он зло почти прикусил губу, призывая Тьму, что прошлась по телу морозной волной, сжав сердце и прочистив мозги, и схлынула, послушная его воле. Она схлынула, а Свет накинулся втрое. Еще и голова мгновенно разболелась от давления чуждой силы или от выпитого — тут он уверен не был. — Блевать будешь? — обреченно как-то спросил Гай. Илай застонал снова, глотая все вертящиеся на языке ругательства. Не людские ругательства. Все равно не поймет. — Пошел ты, — трезво совершенно ответил он, как и надеялся, и пошел дальше своими ногами. Свет и вино. Что ж, занятное сочетание на будущее. А «молодец», видимо, потому что тот воин подумал, что он притворялся, чтобы на ночь их оставили в покое. Идея и впрямь виделась разумной теперь, отчего ж княжич не предложил? А было зачем предлагать, когда он и без того надрался? Илай страдальчески нахмурился, сжал пальцами переносицу и постарался отогнать хотя бы стягивающую голову обручем боль, коль не мог избавиться от постоянного ощущения жара на коже. Пожалеть пьяного темного и отложить неизвестно что на день — это сильно. В духе человеческого милосердия, наверное. Гай догнал, и Илай больше не стал убегать, преодолевая остаток пути до их временного пристанища почти рука об руку. Только молча. Совсем молча. Что за мальчишкой считает его человеческий маг и что за нянькой — себя? Становилось едва ли не до слез обидно от таких мыслей, вино, видно, выветрилось все ж таки не до конца. Но по лестнице он тоже смог подняться сам и без дополнительных опор в виде стены или перил. Стихии предвечные! Думалось, в комнате будет ждать обеспокоенный Ларрэ или позабавленный его пьяными выходками Алеф, но там были все. И все отвратительно серьезные и — слава Богам и Стихиям! — словно бы позабывшие о том, что было. — Валить отсюда надо, — не сдержался Илай, переступив порог, в перекрестье взглядов дошел до кровати и свалился на нее ничком, едва не разбив лицо о слишком жесткий матрас. А жаль, что едва. Совсем прекрасно было бы. — Не могу спорить с нашим юным братом, познавшим прелесть зеленого змия, — откликнулся Алеф после долгой паузы, и Илай скривился. Так иносказательно его пьяницей еще не называли. Вообще-то, никак не называли, потому что принц не решался пить на пирах и приемах, цедя один, принесенный еще из покоев бокал от начала до самого конца. Яды. Магия. Страх. Как назвал бы его Гай, если б его и впрямь вывернуло? Юным ахейнским пьяницей? А, нет. «Ахейн» — так Стас говорил. — Не раньше полуночи, — голос Сирина вырвал из глупых и бессмысленных мыслей. Илай перекатился на спину, подтянулся и сел на кровати, привалившись спиной к стене. — Ночь безлунная, большая часть здешних обитателей будет спать к тому же. Еще слишком рано, но в полночь мы можем попытаться. Сколько у них силы, юный принц? — Довольно, чтобы размазать нас по земле и присыпать сверху, — недовольно, но честно отозвался Илай и скривился, поймав изумленный взгляд Ларрэ. — Я не стану давать слово, Сирин. Не уверен, что смогу сдержать. — Я и не просил, — орк улыбнулся, качнул головой. — Мы уйдем вместе или не уйдет никто. Мне не нужна твоя жертва, принц, как никому здесь. Илай улыбнулся тоже, но не сдержал тяжелый вздох. Отчего только все они — взрослые, мудрые, умудрившиеся — полагали его за самоотверженного идиота? И как объяснить, что он и не предполагал жертвовать собой намеренно, просто… если все равно умирать — какая разница? — Я не о том, — сказал он наконец, так и не подобрав правильных слов, — но это совершенно не важно. Темные, что каются — это интереснее, Сирин. Знаешь ли ты хоть одного, кто смог отречься от матери нашей словом и волей, а не долгим путем? — орк отрицательно помотал головой, и Илай вздохнул снова. — Тогда — как? Если мы верим им хотя бы в этом, то как и откуда здесь столько Тьмы? — Здесь есть Тьма? — влез вдруг Ларрэ, и Илай вздохнул в третий раз. — Здесь есть Тьма, юный целитель, — подтвердил вместо него Алеф. — И я согласен с тобой, брат, нам надо не просто уйти, но хотя бы попытаться понять. — Мы не можем ждать до завтра, — Гай говорил словно бы в пустоту, но Илай понял, и Алеф тоже понял, судя по медленному кивку. — Но мы не можем и войти и уйти незаметно такой толпой. — Обитель велика, — из Тьмы и теней сформировался кривой кинжал, и Сирин задумчиво провернул его в пальцах. — Мы можем разделиться. Твои воины слышат тебя, княже. Ты — слышишь лорда Гая и юного нашего принца. Довольно лишь не оставлять ни одного отряда, где не будет вампиров или их. — Опасно, — возразил Гай. — Опаснее идти всем вместе, — Алеф покачал головой. — Так у прочих будет шанс помочь или уйти. Нас не накроют разом. — Я согласен, — Илай потер ноющие все еще виски и прижался затылком к прохладной стене. — Ларрэ, возьми мой меч. Алеф, нам надо как-то сходить за местных, хоть бы и издали. Я, право, не знаю… — Рясы, — перебил его Стас и пожал плечами, когда все взгляды обратились к нему. — Ровно под нами живут, как ты изволил выразиться, местные. Возьмем броню их воинов и рясы их послушников. Вблизи нас узнают, но не издали. — Разумно, юный маг, — Алеф звучал позабавлено, а Илай, отчего-то, что наяву слышал тихое, надрывное «кости». — Лоркан, Ивар, — воины поднялись в мгновение. — Несите все, что найдете. Оба улыбнулись, коротко поклонились и скрылись за дверью. Бесшумно совершенно, Илай бы так не смог. Беседа умерла на время, все напряженно вслушивались в тишину, и он прикрыл глаза, позволяя себе ускользнуть в неглубокий и недолгий сон. По счастью, ничего не снилось. Проснулся он сам, от едва слышного шороха, и почти в тот же миг на постель рядом свалился ворох тряпья. Коли не проснулся бы — подпрыгнул, а так вышло лишь лениво приоткрыть один глаз и скучающе улыбнуться на довольный оскал того самого, выбритого вампира, у которого лишь стала пробиваться щетина. Что ж, не с пустыми руками вернулись — и то хорошо. Ряс вампирские воины нашли всего пять, но делили их не жребием — логикой. Две без споров достались Гаю и Стасу, одна — неуемно хохочущему Алефу, остальные — еще паре воинов. Делились, ну… хотелось сказать тоже логикой, но Илай понимал прекрасно, что их с Гаем, Стасом и Ларрэ отправили вместе лишь чтобы не обременять прочих мертвым грузом. А Сирин им достался только чтобы увеличить шансы в случае чего. Двое вампиров, которым не хватило ни ряс, ни брони — отправились проверять и готовить коней, еще трое с той же проблемой волей княжича были посланы в сторону, где виднелись огороды и хозяйственные постройки. Илай смеялся, пока им не указали туда, где по утренним рассказам Кристофа располагался лазарет и молельни. Серьезно? Нет, серьезно? На его оскорбленный взгляд Алеф ответил вздернутой бровью и строгим повторением наказа. К жилым строениям — «баракам», как назвал их Сирин — он отправлял своих. Сам же Алеф с тремя воинами собирался в главное здание, с тем пиршественным залом и, Илай догадывался, Храмом. Определенная логика и впрямь присутствовала: княжич мог призвать каждого из вампиров своей волей, а они могли позвать лишь княжича. И то, докричатся ли сквозь здешние щиты? Алеф не желал проверять, это Илай понимал. Обидно все равно было. Разговор брата с Сирином и Гаем он не подслушивал, но о содержании догадывался и без того: что не так — бегите. Не ждите, не зовите, не сражайтесь — бегите. Илай сказал бы то же самое, будь он здесь во главе отряда а’эйнн. Стихии предвечные, словно позволил бы ему кто повести иерархов а’эйнн в мир людей! Словно пошли бы за ним те иерархи… Вампиры ушли первыми, они должны были — четвертью часа спустя. Если ничего не случится, если не начнется бой, если не сойдет с ума мир за окнами, то они пойдут проверять свою часть. Если бой будет издали — побегут к взнузданным уже коням и покинут сие гостеприимное место. А если все пойдет не так… Илай догадывался, что была и иная причина у решения князя: вампиры не могли служить иной силе, кроме крови — никакое покаяние бы не помогло. И здешние хозяева не могли о том не знать. Обидно все еще было, а время все еще текло невозможно медленно. Илай смотрел на призрачную, серой силы клепсидру, отмеряющую минуты, и умолял ее поторопиться, но та не внимала воле создателя. Когда сгустившейся силы осталось на десяток капель, они принялись переодеваться, и закончив с броней, Илай едва сдержал смех. — Я смотрю, вы рады нас видеть, пресветлые, — Сирин обернулся тоже и тоже рассмеялся, глядя на рукояти мечей, вернее на топорщащиеся на самых интересных местах рясы Анастаса и Гая. Последний лишь закатил глаза и отвесил им с орком по подзатыльнику. — Надеюсь, сын мой, — проговорил он дивно назидательным и глубоким голосом после, — встреченные нам местные обитатели будут не столь остры на глаз. Ларрэ непонимающе хлопнул глазами, Илай сдержал рвущуюся с языка язвительную просьбу дать подержаться, последняя капля упала, и клепсидра растворилась в воздухе с мелодичным звоном. Время. Гай резко посерьезнел, а с лица Сирина словно стерли улыбку. К двери они шагнули одновременно, но в последний момент орк остановился, уступая. Гай осторожно приоткрыл ее, выглянул наружу и лишь потом махнул рукой, приглашая следовать за ним. Илай ступал, как мог, неслышно, но все равно выходило хуже, чем у вампиров, хуже, чем у Сирина. А’эйнн, мать его. Тьма будто бы хрустально рассмеялась над ухом, и Илай заткнулся даже в мыслях. Не время. Ни заигрывать со Стихией, ни рисковать ее обидеть. Не здесь и не сейчас. В задумчивости он едва не проглядел группу иных, настоящих воинов у одного из зданий и опомнился в самый последний момент, резко остановившись и развернувшись влево, следом за Гаем, что возвел глаза к небу и вряд ли молился одними губами, и остальными, сдержанно улыбающимися. Они завернули за другой дом, обходя патруль или стражей, а те их словно бы и не заметили. Может, конечно, и правда. Вот только не верилось. Здание, обозначенное Кристофом, как лазарет, выросло перед ними как-то вдруг и слишком, на взгляд Илая, быстро. Впрочем, он не жаловался. Покинуть это место хотелось даже сильнее, чем выяснить, что здесь на самом деле происходит. Охраны не было, здешних — неправильных — орденцев внутри не было тоже. Лишь узкие, грубо сколоченные койки, заполненные пациентами, что заставили Ларрэ содрогнуться, застонать и накинуть на себя щиты чистейшего Света, от которых содрогнулся и застонал сквозь зубы уже Илай. Оглушило, впрочем, ненадолго, видимо, привычка со временем все же формировалась. Или сродство с конкретной силой? Как проверить-то? Илай тряхнул головой, отгоняя не ко времени проснувшийся исследовательский интерес, и подошел к ближайшему больному, явно бессознательному. Из орденцев — или? Силы от лежащего вроде бы не исходило, а видел он лишь серую хмарь. С истощенными болезнью всегда так, это он помнил. Но насколько легче было бы, если б он мог просто посмотреть. — Сейчас, подождите, — попросил Илай едва слышно, дождался кивка Гая и пошел вдоль рядов, прощупывая каждого. Повезло на шестом. Или не повезло — как посмотреть. Бессознательный человек явно был темным и явно был болен, хоть Илай и не рискнул бы сказать, чем именно. Может, травма, может, истощение, может, результат поединка сил. Явных ран он не ощущал, не чувствовал и заразы, но состояние, в котором темный пребывал, могло быть последствием почти чего угодно. Илай хмыкнул себе под нос и пошел дальше. Результатом его изысканий стал лишь факт, что темные здесь и впрямь были. И их — и впрямь — лечили. По-настоящему лечили, серой силой, правильными арканами и притираниями, без пыточного откровенно применения Света и недостаточных стараний: лежащих рядом светлых и просто людей лечили так же. Илай чувствовал даже одну и ту же руку на некоторых из них. Темных и светлых — вперемешку. Он просто пожал плечами в итоге и качнул головой на дверь. — Ничего? — почти одними губами спросил Сирин, а Илай только еще раз пожал плечами вместо ответа. А что он мог сказать? Он потянулся было к засову, но Гай перехватил его руку в воздухе и мотнул головой: — Нет, там же где зашли. — Нас могут ждать и там, — шепотом возразил Илай, но Гай упрямо развернул его и подтолкнул в спину, и он послушно пошел, ругаясь себе под нос. Он оказался не прав — их не ждали. Гай оказался не прав тоже, едва они обошли длинное одноэтажное строение и оказались у того, другого выхода, стало ясно, что там их никто не ждал тоже. Илай, впрочем, злорадствовать не стал. К чему? Бесполезная совершенно выходила прогулка. Может, и впрямь просто к конюшням? Забрать Ану, взлететь в седло, выбить ворота первым и единственным выплеском силы и скакать прочь отсюда, пока все не выбьются из сил, а эта странная Обитель не окажется далеко позади. Так далеко, что ни они не найдут путь обратно — ни их не найдут. Вдруг окатившая жгучая волна заставила его содрогнуться и споткнуться на полушаге, ухватиться за плечо Гая, который вздрогнул тоже: видно, даже его пробрало. Илай не без труда выпрямился, все еще чувствуя Свет, пламенем растекающийся по коже. Не по ним били. Это осознание едва ли не пугало, потому что: если не по ним, но вот так — что будет, когда эту силу обратят против них? Сколько он выстоит? Хотелось накинуть щиты, обновить почти выцветшие за день и добавить новых, но выпускать Тьму вовне после такого стало бы глупостью совсем откровенной. Или напротив — самым мудрым решением, что он принимал за свою жизнь. Кажется, на это строение, приземистое и лишенное окон, Кристоф указывал, как на склады. Илай не помнил в точности, но что-то вроде того было, и, наверное, в чем-то даже объясняло застывшую у неприметной двери охрану. Наверное. Ему, накрученному общим безумием, все равно казалось подозрительным примерно все. Судя по взглядам спутников, не ему одному. Они остановились за углом, а Сирин растворился в темноте, чтобы вернуться долгими минутами позже и сообщить, что иного входа нет. «К Богам их светлым, — хотел было сказать Илай. — Идем отсюда. Довольно». Но не произнес ни слова, потому что Тьма, густая, беспокойная, словно бы подмигивала ему из этого здания, из-под слоев сковавшего ее Света. Склады. Темные артефакты под светлыми щитами? Стихии предвечные, что за артефакты это должны быть, чтобы фонить — так? А что, если он ошибся, и то не склады, а лаборатории? Что если безумные человечки в незнании своем полезли изучать и препарировать немертвых? А если все же склады, и там что-то из вещей, благословленных самой Мирэ, Владычицей? Наиром? Фашей? Проклятье! — Это плохая идея, — прошептал Илай скорее самому себе, нежели спутникам, но те фыркнули столь единодушно, что стало почти обидно. — Это дивно плохая идея. — Тогда идем отсюда, — озвучил его мысли Гай. — Ты чуял ту силу, ни один из нас не слышит боя. Здешние хозяева заняты чем-то своим, и можно назвать это лучшим шансом уйти. Единственным шансом. Единственным. Тьма под Светом дернулась отчаянно, плеснула, почти пробивая щиты. Один из охранников нахмурился и вскинул руку, творя каскад щитов, венчая его печатью и обращая на само здание, словно то было живым. Чужая и чуждая сила в очередной раз прокатилась по телу пламенем, но в этот — Илай даже внимания не обратил. Храм? Алтарь? Не Света, но Тьмы? — Не могу, — Гай раскрыл было рот, но Илай мотнул головой почти зло, глядя не на него, но на Тьму. Бессильно бьющуюся Тьму впереди. — Не могу уйти. Te’llas… — он замолчал со вздохом, не в силах подобрать слов на ином языке. — Не могу оставить так. — Плата за силу, — перевел Сирин, тоже вздохнув. — Не совсем то, что юный принц имел в виду, но достаточно близко. И все же их всего двое. — Снаружи, — Гай поглядел на них обоих и покачал головой. — Мы не знаем, что внутри. — Тьма, — Гай непонимающе сощурился. Человек. Не видит. Не чувствует даже? — Внутри Тьма, — пояснил-повторил Илай, несколько раз провел зубами по нижней губе, терзая. Боль не прочищала мозги. Было ли хоть что-то, способное сейчас их прочистить? — Много запертой Тьмы. Это как… — «как ты до Вешны», «как птица в клетке», «как запертое, умирающее пламя». — Я не знаю, есть ли там живые. Слишком много силы. — Коли нам повезет, там не будет немертвых, — Сирин покачал головой. — Люди в достаточной степени безумны, прости, лорд Гай. И вы простите, юные маги, — он на миг обернулся к Ларрэ и Стасу, и те кивнули, не раздумывая, принимая извинения. — Исследования неживого? — Гай не понял, а может, просто не осознавал разницы. — Немертвого, — поправил Илай и тяжело вздохнул. — Я расскажу, но не сейчас и днем, — пообещал он, надеясь не забыть. — Дурная история. — Время, — напомнил им всем Стас и почти виновато развел руками, когда все на него же и посмотрели. — Мы слишком много говорим. Надо идти либо туда, — он указал на приземистое здание, в сердце которого билась Тьма, — либо за конями. Ваш выбор, я подчинюсь, но мы не можем еще час трепать языками. — Юный маг прав, — Сирин нахмурился и взмахнул ладонью. — Лорд Гай? — Илай? — от собственного имени почти пробрала дрожь. — Если я скажу «кони», ты пойдешь с нами? Взгляд Гая показался на миг странно понимающим и странно обреченным. — Нет, — тот выругался сквозь зубы, и Илай торопливо поднял руку. — Но я могу позвать Алефа с воинами, а вы — уходите. Так будет правильнее. — Нет, — откликнулся, неожиданно, Ларрэ. — Не правильнее. Мы пойдем с тобой, — он вдруг смешался и густо покраснел, жаль даже, что в темноте это могли оценить лишь сам Илай и Сирин. — Я пойду с тобой. — Мы, юный эльда, — поправил его вышеупомянутый орк, а Илай улыбнулся, потому что тот, казалось, в первый раз признал текущую в Ларрэ кровь эльдар. — Веди, принц, и впрямь довольно языки разминали. Спорить хотелось. Убеждать их уйти и убедить в конце, перечислить все доводы по очереди, щедро приправив логику сердечными восклицаниями, а может, и заставить силой, но Илай отчего-то лишь вздохнул тяжко в последний раз, развернулся и пошел. Гай обогнал его прежде, чем они вышли из-за угла. Верно, ряса. Хотя, разве сойдут они за местных обитателей вблизи? Вот такие? — Доброй ночи, братья, — словно отвечая на неозвученный вопрос, произнес один из стражей, тот, что творил щиты прежде, и распахнул перед ними тяжелые двери. Гай лишь молча кивнул, пропустил всех впереди себя и вошел последним, а двери за его спиной начали сходиться, затворяться с натужным скрипом. Илай даже обернулся, не выдержал, но не увидел ничего, кроме узкой полоски неба меж деревянных полотнищ, что пропала у него на глазах, оставляя их в совершеннейшей тьме. Нахлынувший соблазн позвать Алефа в тот же момент, он преодолел с легкостью — слишком не хотелось оказаться лишь паникующим юнцом. Так что Илай просто сотворил скромных размеров светоч на серой силе, что завис перед ними, освещая серые стены и уходящий вдаль коридор, по обеим сторонам которого, вроде бы, были двери, ну, или что-то на двери похожее. Склады, лаборатории, сокровищница? Да нет, Стихии предвечные, кто б их пустил в сокровищницу с такой легкостью. Тьмой внутри тянуло лишь сильнее, но Светом — тоже, а вопросов не убавлялось и понятнее не становилось. Илай вздохнул, думая, что норму тяжких вздохов он выполнил и перевыполнил на всю жизнь. Как там Алеф рассказывал вдохновенно? «Коэффициент бород»? Ну, вот если для а’эйнн существовал некий эфемерный коэффициент вздохов, то он явнейшим образом оный превысил. Пора бы и прекращать. Именно с этим — определенно разумным — решением он и пошел вперед, впереди всех, надеясь наконец понять, откуда исходила здешняя Тьма. Двери и впрямь оказались дверями, настоящими, с зарешеченными оконцами на уровне глаз, что открывали взору комнатушки за ними, более похожие на тюремные камеры с книжных гравюр. Пустые камеры. Ну, первые две, в которые он заглянул, были пустыми по крайней мере, и Илай, если не лгать самому себе, даже немного расстроился по этому поводу. Столько волнений — и во славу чего? Повезло на пятой. Хотя повезло ли? Если бы спросил у него кто, он затруднился бы ответить, ибо пятая не пустовала, но находящийся в ней человек не смог бы ответить ни на один вопрос. И — вместе с тем — отвечал на самый главный. Мужчина в камере исходил Тьмой, она сочилась из него легко и свободно, втягивалась обратно и выскальзывала вновь, растекаясь по камере, по стенам и по полу, что совершенно не контролирующий свою силу темный сосредоточенно царапал стертыми уже в кровь пальцами. На звук их шагов, на тихий оклик Илая он даже не повернул головы, продолжая скрести неподатливый камень, а сила продолжала течь и впитываться, впитываться и течь. На вкус — не сила, но чувства пленника — отдавали полынной горечью и жаром крепких орочьих настоек. Темный в камере был полностью, абсолютно, бесповоротно безумен. И единственным милосердием, что смог бы предложить ему Илай, было перерезанное горло. Передернуло. Он отчего-то не сомневался, что все заметили, но никто не сказал ни слова. Столпившись у этой двери, и он сам, и его спутники просто беспомощно смотрели на скребущего пол темного и молчали. Илай не мог подобрать слов, и, думалось, остальные тоже. Не склады, но лазарет для душевнобольных, а он просто напутал по невнимательности? Следующая камера оказалась пуста, а вот после нее, на противоположной стороне коридора — нет. И от ее обитателя так же свободно текла сила, но этот не скреб ни пол, ни стены, совсем нет. Он увлеченно выцарапывал себе глаза, и Ларрэ слегка позеленел, а Илай отвернулся, не желая глядеть. Горький жар осел в горле и, казалось, не собирался исчезать. Где только находили их эти неправильные орденцы, таких безумных до крайности темных? Как умудрялись довезти сюда? Илай бы и впрямь добил на месте. Третий заключенный бился головой о стену. Недостаточно сильно для потери сознания, но достаточно, чтобы по серой кладке растекалось черное в тусклом свете пятно. Широкое пятно, впитавшееся словно бы в камень. Нестерпимо пахло застарелой кровью и болью. Илай отошел к противоположной двери и, прислонившись к ней, бессильно опустился на пол, закрывая лицо руками. Лучше бы они пошли к коням. Лучше бы он никогда не входил сюда, никогда этого не видел. Лучше бы… От громкого вопля он подпрыгнул, вскочил на ноги в один миг, заозирался, пытаясь понять, что произошло, но в коридоре никого не прибавилось и не убавилось, лишь Гай стоял справа, перед следующей за той, к которой прислонился Илай, дверью, стоял молча, не шевелясь, только вот с почти слишком прямой спиной. Показалось — или не показалось — сквозь решетку протиснулись бледные пальцы, и вопль повторился. Илай подошел ближе, хоть и не стоило, наверное. Подошел, чтобы увидеть прижавшееся к этой решетке, к этому оконцу, искаженное гримасой безумия лицо, дикий оскал, слюну, стекающую по подбородку и тянущиеся к ним пальцы, с которых, несмотря ни на что стекала Тьма. Человек за решеткой — человек ли? — завопил снова, захрипел, закашлялся, брызгая слюной, и Илай отпрянул, почти не сознавая собственного движения. Стихии предвечные. Мать. Почему? Уйти отсюда, уйти немедленно, уйти прямо сейчас и смыть осевший привкус полыни водой или вином — вот единственное, чего он хотел. Единственное, о чем мог думать. Об этом — и о том, что в хриплых воплях ему слышался отголосок хрустального смеха Тьмы. Издали, из другого конца коридора, противоположному стороне, откуда они пришли, потянуло Светом, но, положа руку на сердце, не интересовал тот Свет уже Илая совершенно. А вот Сирин оживился почуяв, повернул голову, потом быстро скользнул взглядом по остальным и остановился на Илае. — Уходим? — неожиданно спросил орк, не назвав его ни юным, ни принцем, видимо, потому что такая развалина вовсе не достойна была никакого именования. Уйти отсюда. Уйти, уехать, забыть, что страшный сон. — Свет, — сказал Илай вместо ответа и качнул головой в сторону, откуда оный Свет исходил. — Мы пришли узнать правду, так идем. — Хорошо, — легко согласился Сирин, и надо было признать, Илай не смог бы так на его месте. Не когда он служил бы Крови и ходил бы по грани безумия день за днем, а потом узрел, как выглядят те, кто эту грань переступил. Хотя, быть может, Сирин видел такое и раньше. Может, часто видел. Что делают жрецы Крови с теми, кто не выдержал нежной опеки их Госпожи? Сирин пошел впереди, и Илай не оспаривал главенство. Не в этот раз — он и идти следом-то себя едва заставлял, стараясь не глядеть на оставшиеся двери, за которыми, впрочем, судя по ощущениям никого и не было. Было, не было — он все равно не смотрел. Уйти отсюда. Уйти, уйти, уйти. Боги, Стихии предвечные, даже в горах не было так плохо. Даже под валом силы горных духов. И Сирин, и обогнавший его Гай вдруг остановились, но Илай не заметил того совершенно, погруженный в свои страдания, и почти случайно снова вышел вперед, чтобы замереть самому. Замереть — и захотеть сбежать еще сильнее, потому что впереди, за тремя решетками, был камень. Не то алтарь, не то что-то иное, чему он не знал названия, потому что пропитывающей алтари обычно крови или жертвенной силы он не чувствовал, но к камню, тем не менее, был прикован человек, мужчина. Темный. Илай не мог уловить вкуса его чувств, не с такого расстояния, но судя по слишком широко раскрытым глазам, судя по искаженному лицу, привкус полынной горечи стал бы лишь сильнее. Темный не кричал, лишь мычал неразборчиво, и приглядевшись, Илай увидел торчащую изо рта ткань. Знакомо было до боли. Вкус ткани и невозможность сглотнуть, отчаяние и беспомощность. Только у него и сил тогда не было. Только он тогда был в своем уме. — Не упорствуй в грехах своих, дитя, — донеслось почти нежное, и в тот же миг Илай загасил светоч, а впереди, за тремя решетками показались новые действующие лица. Он узнавал двоих, но их было пятеро, остальные просто оставались безымянными фигурами без лиц. Кристоф и мужчина, что за ужином сидел на троне в белой-белой рясе. Она была белой и сейчас, как и цвет его силы, словно бы не омраченный ничем. Темный замычал отчаяннее, затрясся, а потом его блуждающий взгляд остановился на Илае, словно прикованный мог его видеть, вот так мог, в темноте и издали, но Кристоф рывком развернул ему голову, принуждая смотреть вверх, смотреть на пришедших светлых. — Покайся, дитя, — голос стал глубже, торжественней, а Илай даже понять не мог, кто из них говорит. — Отринь Тьму, обрати душу свою и помыслы к Свету и спасись. Тьма плеснула во все стороны, повинуясь отчаянному безумию хозяина, но ни один из светлых не отступил, словно не замечая. Лишь мужчина в белой рясе воздел руку, и — Илай был уверен в тот момент — начал творить щит. В следующий же с морщинистых, узловатых пальцев сорвалась печать Света, сплетенная с символом карающего огня, а все тело прошило невыносимой болью. Прикованный к алтарю темный смог не закричать — его рот был заткнут, а на горле лежала чужая ладонь. Илай не смог. Он не знал, сколько из них обернулось на его крик, потому что не знал ничего, ничего не видел и не слышал, бессильно барахтаясь в океане боли и пытаясь уцепиться хоть за что-то, чтобы всплыть на поверхность, но находя лишь новую боль. Кожа горела — нет, это не было даже привычным ожогом, казалось, плоть плавилась и прикипала к костям, казалось, вскипала кровь, и Тьма, его Тьма, бесплодно пытаясь спасти его от этой пытки, накатывала волнами, но лишь длила ее. Длила и длила. Илай не слышал ни слова. Илай не чувствовал сотворенных Гаем щитов. Илай не видел летящих к ним и от них боевых арканов. Илай кричал. Кричал отчаянно и безумно, сорвав в какой-то момент голос и не почувствовав этого, в кровь разодрав запястья и шею в попытках остановить боль, что лишь росла и усиливалась. Когда та схлынула, он не сразу даже осознал себя, боясь дышать, боясь шевелиться, боясь открывать глаза. Боясь, что боль вернется. — Брат, я же просил не… оу, — услышал он и рискнул приоткрыть один глаз, чтобы почти сразу изумленно распахнуть оба, попытаться подняться и рухнуть обратно с болезненным стоном. Когда он упал? Наверное, Гай позвал Алефа, а может, Илай сам позвал, просто не помнил об этом. Неважно кто, но брат пришел, привел и своих, хоть и лишь троих, что достались ему в спутники. Щиты укрепились, Свет схлынул хоть немного, и Илай снова смог дышать, ощущать уже не растекающееся по коже пламя, но царапины и ссадины, что оставил на себе сам. Сирин бился со светлыми, то ли поднявшими, то ли уничтожившими вовсе решетки, что их разделяли, двое из княжьих воинов присоединились к нему, третий скрылся во мраке коридора, а Тьма Илая была слишком истощена, чтобы он мог разглядеть детали. Кровавый щит непроницаемой пеленой лег поверх щитов Гая, и тот сосредоточился на атаке, с пальцев слетали аркан за арканом, все, чему Илай успел его научить, и даже то, чему не учил. И впрямь хороший маг, талантливый, сильный. Тьма будет благодарна, коли удастся им выбраться отсюда живыми. Светлых становилось больше, их тоже, но светлые прирастали как-то быстрее. Илай попробовал было помочь своим хотя бы щитами, но сила не откликалась, словно не было ее. Он чувствовал лишь слабое жжение и слабый же холод. И только. Даже Кровь молчала. Стихии предвечные, да он встать-то не мог, какая сила? Жертвенный клинок толкнулся в ладонь, он сомкнул пальцы вокруг рукояти и едва не вонзил его в ладонь Ларрэ, что так некстати решил подползти к нему, оглушенному, только приходящему в себя. Ларрэ, светлый Ларрэ, тоже держался за голову с почти таким же страданием в глазах, видно, арканы Гая или даже сама печать Света сбили ему щиты, а концентрация противоборствующих стихий здесь и сейчас оказалась слишком высока. Илай бы пожалел его, если бы мог жалеть. Илай бы укрыл его серым щитом, если бы мог нащупать хоть каплю силы. Именно с этой мыслью он ощутил первую смерть. Ледяные искры, побежавшие по телу, заставили встрепенуться, подползти к стене, подтянуться на руках и сесть, почти упасть на эту стену, только чтобы повернуть голову и увидеть Алефа — княжича Крови — вокруг которого лучами несуществующей звезды лежали безумные темные из камер, а он резал их, не клинками даже, силой. Резал — и кровь поднималась багровыми всполохами, мелкой россыпью капель, зависала в воздухе, формируя остов аркана. Завораживало. Невозможно было не смотреть, как — он знал — невозможно будет это забыть: залитые густым багрянцем глаза княжича, поднятые ладони, меж которыми клубилась багровая взвесь, и алые, горящие невозможно ярким, нездешним светом капли, сливающиеся в линии, складывающиеся в замысловатый узор прямо в воздухе. За второй смертью, что он почти не заметил, последовала третья, и в живых оставался лишь один, последний, даже сейчас, неспособный встать, тянущий к Алефу ладонь со скрюченными в судороге пальцами и беззвучно открывающий рот. Ему оставалось жить два вдоха, три удара сердца, Илай знал, Илай чувствовал. Оставалось лишь надеяться, что его жизни окажется довольно, но надежды эти были бесплодны и бессмысленны — это Илай знал тоже. — Ивар! — услышал он в тот же миг, когда нить жизнь последней жертвы оборвалась, и вдруг понял, что надо делать. Он был слаб. Он был измучен, бесполезен, лишен силы, но кровь — его кровь, бесценная кровь а’эйнн — была все еще при нем. — Меня, — прохрипел Илай раньше, чем княжич успел даже провести первый надрез на предплечье воина соткавшимся в руке клинком. — Меня, Алэ. Княжич отпустил Ивара ровно в тот момент, когда Илай заговорил, отпустил, глядя почти неверяще, почти жадно, почти с жаждой. Илай почти ждал: «Уверен?» — но нет, княжич Крови не стал давать ему шанса передумать. Сила, подтащившая его к Алефу, была холодной и горячей одновременно. Она растекалась по венам льдом и пламенем, обещала всемогущество, покой, быструю смерть и долгие страдания. Она звала и отгоняла, манила и глядела равнодушно. Илай ощутил первый порез нестерпимой болью и ни с чем не сравнимым наслаждением, а потом почти ослеп, столь ярко полыхнул алым наливающийся силой узор. Когда зрение вернулось, алый обратился густым багрянцем, где скользили и переливались искры чистого серебра и Тьмы, Алеф дочерчивал замысловатую вязь символов на его груди, а рубаха свисала лохмотьями, безжалостно срезанная. — Больно будет, — пообещал Алеф. Илай едва не засмеялся. Будто он никогда не лежал на алтаре, будто он никогда не отдавал себя Тьме и миру. Он хотел сказать это, раскрыл рот даже, но первый же сорвавшийся с губ звук оборвался вместе с вошедшим в сердце клинком. И впрямь — больно. Об этом он успел подумать, прежде чем провалиться в равнодушную черноту, что, в отличие от Крови, не обещала уже ничего. Сознание возвращалось медленно. Сперва звуками — кричал Гай. После запахами — крови и смерти. И самым последним — лицом вампира, Ивара, перед глазами. Илай закашлялся и осторожно сел, прижал ладонь, куда вошел клинок, растер подсохшие потеки крови на неповрежденной уже коже. Сердце забилось вновь, неуверенно, неторопливо, сбиваясь еще с ритма, но забилось. Он даже Тьму снова чувствовал, пусть и под пальцами, вокруг, а не внутри себя. Тьму чувствовал — а Свет нет. Не было здесь больше Света. Он встал, медленно, неуверенно, ощущая иллюзорную силу, что могла уйти в любой миг, но пока оставалась. Дар Стихии, второе дыхание, возможность выжить. Гай замолчал так резко, словно кто-то рот рукой зажал, Алеф фыркнул и развернулся, устремляясь прочь за своими воинами. В целом, верно. Сколько бы светлых не истребил его аркан, но не всех, не всех. Всех — они и так не положат, конечно, но путь расчистят, а из него самого, Сирина и Гая какие воители после этого-то? Даже здесь, где больше не было Света… Илай вдруг осекся, оборвал себя и развернулся так резко, что закружилась голова, повело, потемнело в глазах, но все равно успел увидеть ничком лежащего Ларрэ и стоящего на коленях рядом Анастаса, с пальцев которого лилась серая сила и уходила почти в пустоту. В полуэльда едва теплилась жизнь, а он, дурак, даже не подумал, что что-то не так, когда не ощутил Света, даже не осознал, что аркан Алефа ударил по всем светлым вокруг, не отличая своих от чужих. До Ларрэ он готов был ползти, но Гай подхватил, помог устоять, помог дойти своими ногами. На колени Илай рухнул уже у бессознательного тела, в которое Стас все не прекращал вливать силу, на которое не переставал класть исцеляющие чары за исцеляющими чарами, что не помогали, конечно же. Илай осторожно отодвинул его руки, прощупывая, хотя сила мерцала, подводила. Хотелось бы сказать, что не нашел ничего, но нет — нашел. Только сделать ничего не мог. Черные змеи проклятия, оплетающие сердце эльфа, расходящиеся по венам и сливающиеся с ними, медленно шевелились, отвоевывая все больше места, стряхивая с себя исцеляющие плетения, поглощая их и обращая в новые и новые отростки. Илай повел по ним пальцами, прослеживая и угадывая, когда переставал ощущать силу, попытался осторожно подцепить одну из змеек, но отдернул пальцы, вовремя осознав, что одной ошибки — будет довольно. — Гай, — позвал он, и прозвучало почти жалко, но тот все равно опустился рядом. — Смотри, — Илай взял его ладонь, положил на грудь Ларрэ над сердцем, едва бьющимся сердцем. — Чувствуешь? — Оно живое? — нахмурился Гай. Сложно было не рассмеяться. Помогало осознание, что каждый вдох приближает Ларрэ к смерти. — Проклятие, — голос резко сел, и Илай откашлялся, пытаясь вымолить у Тьмы еще немного, еще чуть-чуть до того, как заберет она свой дар. — В смысле. Это проклятие, — перед глазами мутилось, он не видел уже даже расходящейся по венам полуэльда черной сети. — Это не исцелить, надо жечь. Или тленом. Осторожно, чтобы… — сила уходила так стремительно, что едва получалось дышать. — Илай, — наверное, он закрыл глаза. На миг? На сколько? Почему Гай тряс его? — Илэ? — он не без труда разлепил веки, но толком не мог даже различить, кто перед ним. — Илэ, я не умею! А если я его сожгу вместо проклятия? Что мог ответить он на это — обожженный, обескровленный, обессиленный, истощенный? — Ну, значит, не повезло, — пробормотал Илай и закрыл глаза снова, позволяя Тьме поглотить мир.