Баллада о борьбе

Солнце светило совсем почти по-весеннему, пригревало даже, княжич смеялся, ему вторили и Гай, и Илай, в синеву еще бледный, а Стас сидел под деревом, вертя в руках случайно найденную в подсумке орденскую бляху и совершенно не мог понять, чему они радуются. Все было — хуже некуда. Может, он, конечно, и преувеличивал, но едва ли преувеличивал сильно: начиная с той обители, с того момента, когда Илай закричал, с пальцев Гая сорвалась Тьма, а Ларрэ упал — все стремительно покатилось под гору и не выравнивалось, не выправлялось. Стыдно было — в этом он и самому себе признавался. Стыдно, что не попытался даже тогда силой ударить, потянул из ножен меч и скакал, что жалкий мальчишка, вокруг бьющегося по-настоящему, как он не умел и никогда, наверное, не научится, странного эльфа-Сирина, стыдно, что сделать толком ничего не смог, заработал лишь пару царапин, да раздал столько же. Стыдно, что аркан княжича, кровавый и страшный ощутил лишь в последний миг и едва успел поймать нить жизни Лары, едва успел удержать, не понимая от чего удерживал. А вот Илай понял. Илай все понимал. По правде, Стас не знал, что там произошло. Он слышал кричащего Гая, но не разобрал тогда ни слова, всецело сконцентрированный на льющейся в безжизненное тело полуэльфа магии, а потом Илай — не без помощи Гая — уже подошел, уже ощупывал едва вздымающуюся грудь, а потом сказал что-то Гаю, непонятное совершенно, и упал сам, почти как Лара. Только еще бледнее, а под сердцем расходились подсохшие кровавые потеки, а Гай бессильно как-то сжал зубы, выругался, и потянулся к полуэльфу, разжигая на пальцах темное пламя. Стыдно было и за то, что Стас не решился не то что его остановить — возразить даже. Просто смотрел, как Тьма мечется по телу целителя, что дышит еще реже и тише, а потом исчезает, а дыхание — вдруг — выравнивается. Что-то Гай сделал такое, Тьмой. Что-то у него получилось. Думалось, они побегут быстро-быстро, но, Боги, разве мог он бежать? Разве могли бежать бесчувственные и едва живые Лара и Илай, разве мог бежать даже Гай? Теперь — днями позже — Стас вспоминал срывавшиеся с его ладоней щиты и арканы и почти боялся. Столько силы, а ушел своими ногами пусть и пошатываясь. Столько силы. Гая звали хорошим майстером, он помнил. Его способностями восхищались, а таланты превозносили, но то, что Стас увидел в той Обители, было неизмеримо выше. Неизмеримо мощнее. Потому что — Тьма? Стас думал об этом сейчас и думал тогда, когда княжьи воины пришли за ними, когда двое помогли ему и Гаю вытащить Лару и Илая наружу, донести до конюшен, где ждали их кони, а прочие не сопровождали, как он думал, но ушли осматривать остаток здания. Они не ждали их у входа, но дождались у лошадей, а те вернулись не с пустыми руками, но и не с золотом. Вампиры вели людей. Вели, несли, тащили, и это были не только те вампиры, что пришли за ними, но и другие княжеские воины, и это были не только те люди, которых видели они в лазарете, но и иные, шедшие своими ногами, с искаженными от боли лицами и испуганными глазами. Он хотел вскочить в седло Принца, но Гай толкнул его к Ане, а после помог втащить в седло перед собой бессознательного Илая. Принц достался одному из незнакомцев, как и лошадь Ларрэ, как и пара вампирских коней, чьи хозяева пристроились за своими товарищами, держась лишь бедрами с луками в руках. Хотелось думать, вампиры знали, что делали, и Стас решил верить. Решил не думать. Вот тогда и стало стыдно. Вдвойне, потому что все словно бы ждали погони, сверкали злыми усмешками и тянулись к оружию, а он — он ее боялся. Погони не было, ничего значимого с тех пор не было, а вот стыдно было до сих пор. Справа рассмеялись снова, Стас покосился на них, поправляя укрывающий спящего — он почти постоянно спал с той поры — Лару плащ. Словно почувствовав его взгляд, Илай обернулся, улыбнулся еще смеясь, но смех перешел в кашель, а улыбка обратилась болезненной гримасой мигом позже. Гай надавил ему на плечо, не глядя и не оборачиваясь, заставляя лечь, Илай, все еще кривясь, подчинился, а княжич засмеялся громче, запрокинув голову к небу. Было бы чему радоваться, право. Стас вздохнул и снова перевел взгляд на спящего Лару, которому, вроде бы, становилось лучше день ото дня. Наверное, в тепле да с горячей едой, дело пошло бы быстрее. Где только взять то тепло? Сунулись они в ближайшую известную деревню, едва ли не сразу после сунулись, как рассвело. Стас особо и не надеялся, конечно, наверное, никто из них не надеялся, но не попытаться было нельзя. Хотя произошедшего он тоже не ждал. Думал, отправит их староста полем-лесом, думал откажет иносказательно или прямо, но уж точно не представлял, что едва ли не все деревенское мужичье высыплет на улицу с вилами и проклятьями, с требованием провалиться туда же, откуда возникли. Еще меньше ожидал он, что княжич и Гай переглянутся и подчинятся. Без споров. Иные деревни они и проверять не пытались, вышучивали лишь безжалостно безбородого вампира, что картинно плакался о пропущенном на огородах веселье, да продолжали гнать всех вперед сквозь деревья, пока не удовлетворились обнаруженной, окруженной высокими елями, полянкой с едва прихваченным ледком ручьем чуть поодаль. Там и остановились, сгрузили вывезенных из Обители людей, устроили Лару и Илая, разбили лагерь. Стас тогда надеялся, вампиры приведут своих целителей — должны же быть у них целители? — принесут трав и притирок, но те лишь исчезали ненадолго и возвращались с едой, неновыми полотнищами грубой ткани, ношеной одеждой. Он даже понять не мог, в свой мир они ходили или обирали соседние села? Не мог понять, но и не спрашивал. Первым, как ни странно, очнулся Лара. Ненадолго, но очнулся, чтобы застонать, бросить на себя замерцавший и едва напитанный силой аркан чистого Света, от которого Стас едва успел закрыть остальных серыми щитами, и уплыть в бессознательность снова, дыша уже много ровнее и увереннее. Илай был вторым, и не на миг — насовсем. Из вытащенных из Обители людей не очнулся никто. Ни тогда, ни после. Они и сейчас лежали безжизненными почти телами, окруженные слабенькими исцеляющими плетениями, что они с Илаем и Гаем пытались подновлять, когда могли. Вернее, Илай пытался объяснять как, вычерпанный почти до дна, а они с Гаем пытались делать по его путанным объяснениям. Стас злился даже, что вампиры совершенно не участвовали в исцелении, пока не услышал ласковое почти: «Ну, шею свернуть могу», — от княжича. — Чистой Тьмой рано, — устало почти объяснил Илай после, лежа прямо на траве с закрытыми глазами. — А серой силой они с Сирином не могут, не та грань. Не то чтобы Стас многое понял из этих объяснений. Не то чтобы было самое время разбираться. Боги, они застряли в лесу, измученные и опустошенные, с перепуганными и не менее измученными людьми, что даже в глаза им смотреть боялись. Не доставало ни припасов, ни трав, на стражу вставали одни лишь вампиры, которые вместо отдыха до и после шли бить дичь да добывать хоть что еще. У Стаса дрожали руки, а сила не успевала восстанавливаться, у Гая — он видел — тоже, а Илай хоть и пытался дергаться и что-то делать, был чуть менее, чем совсем пуст. Лара же пребывал в своем целительном сне, выходя из оного лишь для еды, питья и прочих процедур, во время которых отвечал заторможено, нетвердо и односложно, а после — засыпал снова. Если бы пришли за ними сейчас, едва ли бы они смогли сопротивляться. Шагов он почти не услышал, погруженный в собственные мысли, вздрогнул лишь, когда Илай почти упал на землю совсем рядом, опуская голову ему на колени так уверенно, словно делал так всякий раз, словно делал так раньше. Илай страдальчески улыбнулся и закрыл глаза, ничего не говоря. Стас даже смешок сдержать не смог, но изумленный скорее, чем позабавленный, и тот улыбнулся снова, не открывая глаз. Он молчал, а Стасу, как назло, тоже ничего не лезло в голову, кроме каких-то совсем глупых и неподобающих вопросов. Справа продолжали смеяться, словно теперь Гай и против ничего не имел, и тогда под Риардом все примерещилось. Хотя ничего не изменилось. Ничего же? Стас неуверенно провел пальцами по чужим спутанным прядям, зацепился, конечно же, потянул, и Илай зашипел, отдергиваясь, повернул голову, пряча глаза от солнца. Все еще слишком бледный. К нему сила возвращалась, наверное, медленнее, чем к Ларрэ. Хотелось спросить: почему. Много чего хотелось. Но вот — даже по голове погладить не получалось, словно сами Боги были против. Может, просто не судьба? — Стас! — он дернулся на голос, вскинул голову, чтобы увидеть стоящего чуть поодаль и глядящего на них будто бы не зло Гая. — Идем. «Куда?» — он спрашивать не стал. Кивнул лишь, и осторожно поднялся, стараясь не задеть ни спящего Лару, ни сдвинувшегося, чтобы он мог встать Илая, глядящего с земли темными, болезненно запавшими глазами. — Прости, — скомкано как-то бросил Стас, и тот дернул головой, улыбнулся, но ничего не ответил. Стас ждал объяснений, ждал приказов, возможно, даже ждал удара, едва они скрылись за деревьями, но Гай лишь молча шагал вперед, иногда жестом призывая остановиться, а иногда — приглашая следовать за собой. Он знал дорогу или чувствовал ее, а Стас понятия не имел, куда они идут, но все равно шел. Уже не за старшим майстером, да, уже не потому, что таков приказ и таков закон Ордена. Просто за старшим. Другом? Боги, нет, какие из них друзья! С губ едва не сорвался смех, и Гай заметил, видимо, поймал за плечо, зажал рот ладонью, облитой неизменной кожаной перчаткой. Почти грубо, почти больно, но Стас его понимал — не ко времени. Впереди, казалось, что-то теплилось, хотя силу ему удавалось почувствовать едва ли не раз из двадцати, так что собственным ощущениям он не доверял. Гай отпустил его, с пальцев слетел аркан и скрылся в переплетении крон. — Никого, — наконец проговорил Гай мигом спустя. — Пошли. Стас кивнул и пошел следом, все еще не спрашивая — куда. Впрочем, сторожка, показавшаяся из-за деревьев сотней шагов спустя, отвечала на все незаданные вопросы. — Орден… — начал было Стас, но оборвал себя сам вместе с мрачным смешком, сорвавшимся с губ Гая. — Да, и правда. — Не думай, — посоветовал тот вдруг почти по-доброму. — Сокрушаться будем после. — Если они придут сейчас… — Если мы не тронем это место, а они придут — будет еще хуже. Куда уж хуже-то? Это озвучивать Стас не стал, просто кивнул и вошел в жалобно скрипнувшую дверь за ним следом. Сторожка ничем не отличалась от тех, в которые они заглядывали в начале своего пути, даже те же настои и травы, казалось, лежали на тех же полках в тех же местах. Гай кинул ему мешок коричневой кожи, взял себе такой же и стал наполнять его, сгребая все не глядя. Разве что склянки с жидкими составами убирал аккуратнее, перекладывая тканью. Стас покосился на эти полки и пошел к еде, не рискуя угадывать. В конце концов, в зельях и притираниях он никогда хорош не был. Он думал, они уйдут так же тихо, как пришли, но Гай обернулся, едва они отошли от дома, прищелкнул пальцами, и сторожку лизнули первые языки темного пламени. Стас шагнул было к деревьям, но остановился, потому что Гай с места не двинулся. Просто стоял и смотрел на горящий дом со странной, удовлетворенной улыбкой на губах. Майстер. Светлый майстер, майстер-каратель, чья душа, предполагалось, пронизана Светом и ему же посвящена. Смешно, но Стас в это и правда верил. Раньше. До служившей не то лагерем, не то лазаретом поляны шли молча, только Гай продолжал улыбаться, а когда дошли, улыбка на его губах стала лишь шире, радостнее. Впрочем, было чем гордиться. Илай закопался в мешки надолго, откладывая травы и флаконы, что-то то и дело приказывая княжеским воинам, которые слушались безоговорочно и делали, как он сказал. Сам Гай помогал тоже: отнес часть притираний вытащенным из Обители людям и долго что-то объяснял. Они были достаточно далеко, чтобы Стас не смог разобрать ни слова, но достаточно близко, чтобы голоса перекликались, и фразы путались меж собой. Когда Илай сел на землю рядом и протянул ему мешочек с вяленым мясом, благодарно улыбаясь, Стас не стал расспрашивать, что они принесли и что вообще происходило, просто взял, достал одну из полосок и сунул в мгновенно наполнившийся слюной рот. — Это поможет, — Илай прожевал сам и облизал губы. — Если хоть часть из них встанет на ноги, можно двигаться дальше. — Куда? — не выдержал все же Стас, и Илай растеряно как-то хлопнул глазами, словно сам этим вопросом не задавался, а потом неопределенно как-то пожал плечами. Иногда казалось, ему все равно. Казалось, он идет с ними ради пути, а не ради цели, но, наверное, Стас мог его понять. Напоминала чем-то эта их дорога приключенческие романы из дворцовой библиотеки, разве что место великого врага занимали темные твари, а рыцарского благородства и сияющих доспехов их отряду определенно недоставало. Как и прекрасных дам, но это Стас, положа руку на сердце, мирозданию готов был простить. Особенно, когда в лучах закатывающегося солнца у Илая вот так вот влажно блестели губы. — Отчего Орден в этих сторожках вина не держит, — как-то тоскливо, себе под нос пробормотал последний, и Стас рассмеялся, не сдерживаясь. Илай сверкнул глазами и засмеялся тоже, откидываясь назад и опираясь на локти. — Скучно, — пожаловался он будто бы в воздух, но повернул к Стасу голову. — Я хотел хоть на мечах размяться, но выдохся за минуту. Силой тоже ничего не могу, — яркие, влажные губы обиженно поджались. — Скучно. — Лютню возьми, — якобы серьезно предложил Стас, но не выдержал и фыркнул от смеха раньше даже, чем снова засмеялся Илай. Ярко вспомнился самый первый вечер, когда тот очнулся. Бессильный почти и кривящийся от боли, но все пытающийся лезть исцелять тех, кому хуже. Лютню ему в руки тогда впихнул хрипящий и скованно двигающийся от заживающих ран Сирин, а потом пожалел о том неоднократно, как думалось. Потому что на то, чтобы перебирать струны, физически и магически истощенного Илая хватало, не хватало лишь умения и терпения. Лютня хрипела, что сам Сирин, дребезжала и жалобно стонала, вампирский княжич, не в силах смеяться, подвывал в тон, Илай ругался и безуспешно пытался поймать хоть какой мотив, а потом и разбить лютню, которую отобрал в итоге до слез хохочущий Гай. Кто-то из княжеских воинов предложил сию лютню Илаю вернуть, мол, еще часик такой игры — и все болезные волшебнейшим образом исцелятся и уйдут своими ногами. «Лишь бы не слышать» — не прозвучало, но угадывалось. Почти неделя прошла с той поры, а Илай при слове «лютня» все хмурился. Теперь вот, правда, еще и смеялся. — Я научусь, — угрожающе почти пообещал он то ли Стасу, то ли стремительно темнеющему небу и улегся на землю совсем. Жаль, голову на колени сам не положил, а Стас как-то не смел предлагать. Не наедине они, чтобы можно было ошибиться. Да и можно ли вообще? Илай вдруг улыбнулся, словно слышал его мысли, и придвинулся ближе, прижавшись виском к бедру. Сквозь плащ и штаны, а все равно будто бы наживую. Лицо его в вечерних тенях казалось бледным и болезненным, но невозможно прекрасным, несмотря на спутанные волосы и размазанную по щеке грязь. Стас попытался стереть ее пальцем, не задумываясь, и замер, когда Илай хрипловато засмеялся. — У тебя… — вышло тоже хрипло. — Испачкался, да? — Илай улыбнулся и прикрыл глаза, повернул голову, вытягивая шею и подставляя ту самую, запачканную щеку. — Сотрешь? Натянутая кожа с проступающими сухожилиями и ямка меж ключиц в вырезе неплотно зашнурованной рубахи. — Я, — Стас сглотнул, и провел пальцами по щеке, скорее размазывая еще сильнее, нежели стирая, — да, я. Сейчас. Платок точно был где-то в поясной сумке, но упорно не находился, а когда он все же его нащупал и спешно развернулся обратно, то едва лбами не столкнулся с приподнявшимся на руках Илаем. Слишком темно уже было, чтобы разобрать выражение глаз, слишком темно, чтобы не вслепую пытаться угадать: об одном они думают сейчас — или о разном? — Я… — он поднял платок, что белый флаг, демонстрируя, и даже почти поднес к пятну, когда Илай вдруг улыбнулся и положил тонкие, испачканные землей пальцы ему на шею. Богами он готов был клясться, что открыл рот лишь чтобы что-то сказать. Только и вспомнить не мог — что, а Илай не стал ждать, пока он вспомнит, просто накрыл его губы своими. В этот раз он не отталкивал и не плакал. В этот раз он не просил замолчать, хотя Стас ничего и не говорил. У этого поцелуя не было вкуса сладких ягод или дорогого вина, не было привкуса трав от зубного порошка, которым пользовались рабы в их доме, только вкус вяленого мяса и подгоревшей каши, а еще — мороза и леса, и, немного, крови. Илай оторвался от его губ — он даже не знал спустя сколько — прижался лбом ко лбу и хрипло рассмеялся, а дыхание, пахнущее тоже вяленым мясом и горелой кашей, обжигало так, что мутилось в голове. Хотелось… Боги, легче сказать, чего не хотелось, но нельзя было примерно ничего. Потому что они все еще были на этой поляне, и чудо уже то, что никто из вампирских воинов не начал зубоскалить в метре поодаль. — Мы не договорили, — лениво почти, но все еще с хрипотцой протянул Илай, отпуская его и снова укладываясь на землю, в этот раз головой на колени. — Мы не договорили, — повторил за ним Стас, почти не осознавая смысла этих слов, и медленно, с нажимом провел пальцами по вытянутой из-за повернутой набок головы шее. Хотелось — в покои на нижних уровнях дворца, где стены затянуты темной парчой с драгоценным шитьем, а в кушетках можно утонуть. Хотелось — одеть его в шелка и золото, чтобы звенело, когда Илай двигался. Хотелось — распахнуть эти шелка и лить вино из кубка тонкой струйкой на безволосую грудь, и слизывать, а он чтобы смеялся и стонал. Хотелось… — Откуда вы? — услышал он и вздрогнул, вырываясь из плена фантазий. Гай обращался не к нему, но к одному из вытащенных воинами из Обители мужчин, а вот Илай смотрел, смотрел — и глаза его были почти полностью, почти непроглядно затянуты Тьмой. Стас сглотнул, Илай улыбнулся и медленно облизал губы. Оторвать от них, призывно блестящих, взгляд было, казалось, самым сложным, что он делал в своей жизни, но Стас справился, смог посмотреть на человека, сидящего напротив Гая с опущенной головой, что нервно теребил рукав рубахи, словно не решаясь отвечать. — Из Черного леса, господин, — едва слышно, наконец пробормотал мужчина. — Я оттуда, Давор, — он глянул на других людей, — тоже оттуда, откуда прочие я не знаю. — Вам… — Гай на миг замолчал, тяжело вздохнул. — Тебе есть куда возвращаться? — Да, господин, — мужчина наконец отпустил многострадальный рукав и кивнул. — Орден не сжег деревню, они лишь меня забрали и еще нескольких. — Кого из этих людей ты знаешь? — вклинился вдруг Сирин, и человек покосился на него, вздрогнув. — Только Давора, господин, — голос дрогнул тоже. — Но… Он замолчал, Сирин с Гаем ничего не говорили тоже. Ждали. — Но? — влез вампирский княжич, не стерпев, и Стас его понимал. — Если позволено мне будет сказать, — мужчина снова нервно затеребил рукав, пламя костра высветило его лицо, когда одно из бревен треснуло, и он вдруг показался Стасу совсем молодым. — В Черном лесу примут всех, господин. Неважно, откуда пришли они и почему пришли. — Я тебя слышу, — Гай махнул рукой, тот торопливо поднялся, все так же выдергивая из рукава нитки, и вернулся к прочим, вытащенным из Обители людям. Наверное, с места, где они сидели и лежали, разговор тоже был слышен, а может, и нет, но остаться этот человек не попытался, словно доверяя решить за них. Хотя. «Господин», «если дозволено мне будет» — крестьянин, может и ученый, а все равно крестьянин. Привыкать ли ему, что иные за него решают? — Я шел туда так или иначе, — Сирин лениво повел пальцами над костром. — Могу взять тех из них, кто способен идти. — Мы все шли туда, — поправил его Гай. — Кружным путем и конные. — Далеко ли ты зайдешь с толпой чуть живых человечков на шее и пеший? — возразил Сирину княжич, вертящий в руках узкий клинок. — Я дал бы тебе половину воинов, но половины не хватит, а коль наткнетесь вы на светлых, не хватить может и всех. — Отдай хоть всех, — Гай пожал плечами. — Украсть штаны да кочан капусты легко, брат Алеф, но я не желаю представлять, как твои воины под покровом ночи воруют телеги. Много ли мы навоюем, удерживая в седлах тех, кто не может ни идти, ни сидеть. Княжич вздохнул: — Твоя правда. — Мы можем пойти вместе, — Сирин погладил сквозь ткань завернутую лютню. — С тобой, лордом Гаем и юным принцем могут ехать те, кто способен держаться сзади. Самых слабых и бессознательных возьмут самые бесполезные в бою. — Кого ты назвал бесполезным, орк? — вклинился новый голос, отдающий металлом, и Стас едва нашел его взглядом, этого вампирского воина, что говорил. Нашел — и замер, пытаясь осознать сказанное. Орк? Не эльф то есть? Орк, что почитались созданиями из сказок, что на картинках напоминали полуволков? Это — орк? — Того, кто откликнулся, — отозвался Сирин почти лениво и даже вставать не стал, когда вампир вскочил на ноги. — Давно не пробовал собственную кровь и землю? — Сядь, — тяжело бросил княжич, и вот теперь Стас действительно понял, что такое металл. Слово, казалось, тяжелой нотой повисло в воздухе, дрожа. Только воин княжий остался стоять. — Ему дозволено оскорблять нас, а я не могу ответить, так что ли, княже? — Сядь. — Ты ради никчемных человечков и орочьей падали затыкаешь мне рот? — глаза вампира полыхнули алым. — Слаб сам, дай я перережу им глотки, и мы пойдем дальше. — В последний раз. Сядь! Кто-то из воинов потянул перечащего за руку, но тот лишь отдернул ладонь, шагая ближе к костру, ближе к Сирину — орку, боги! — и княжичу. — Так заставь меня, о повелитель Крови, — вампир хохотнул, потянул клинки из ножен. — А, стой! Столько лет, а все еще не повелитель, а, Алеф, любящий людей? Тьма петлей стянулась у вампира на шее, но вены его взорвались мигом раньше, окутывая падающую на колени фигуру багровым облаком брызг. Он открыл рот, но ни слова не раздалось, только кровь потекла на землю. Илай повел пальцами развеивая жгут Тьмы, и княжич вдруг посмотрел прямо на него, на них. — Решил спасти меня, юный брат? — низко и опасно почти прошептал он, а Стас почувствовал выступающий на спине холодный пот. — Меня утомили его бесконечные речи, — отозвался Илай, словно бы не ощущая угрозы. — Он твой. Тебе карать и тебе миловать, княже, я не спорю с твоей властью. «Он спорил», — осталось непроизнесенным, но в воздухе повисло. — Так пусть будет твоим, быть может, ты лучше меня решишь, что с ним сделать, — княжич махнул рукой, тело воина швырнуло к ним, тот захрипел, зацарапал ногтями землю. Почти обескровленный, а все еще живой. Нелюдь. Анастас бы сбежал, если б ноги слушались, но получилось лишь подобрать их к себе, все еще ощущая отголоски ужаса, порожденные голосом вампирского княжича. Илай сел, незаметно почти коснулся руки, и по телу пробежала волна мороза, прогоняя этот страх, и оставляя лишь чужое будто злое веселье, тянущее предвкушение. — Моим, брат? — шепнул Илай, но шепнул как-то так, что Стас не сомневался: слышали все и каждый. — Мое слово, — неожиданно легко ответил княжич, и в этом больше не было опасного обещания грядущей боли, лишь то же предвкушение. А потом Илай встал, улыбнулся почти нежно, сжал тонкими пальцами воздух, потянул на себя — и все потеряло краски и смысл. Казалось, мир поглотила Тьма, казалось, она набросила на поляну тяжелое покрывало, что давило к земле, стирало Свет и впитывало жизнь. Казалось, Тьма клубится, вьется за спиной Илая вихрями. Казалось, стекается в одну точку, собирается в изогнутый и тонкий кинжал в его ладони. Илай повел другой рукой, слишком дерзкого княжеского воина подбросило в воздух, развернуло, швырнуло обратно на землю и прижало к ней. Тьма оплетала его широкими жгутами, растворяла в себе потеки крови, броню, оружие и одежды, оставляя обнаженным, распятым, беспомощным. Илай опустился на колени у его тела, все также нежно улыбаясь, провел ладонью по слишком часто вздымающейся груди и вдруг посмотрел прямо на Анастаса, заглядывая в глаза и в душу, вытаскивая из глубин безумную, незнакомую почти жажду. Ровно ту, что не дала сбежать. Ровно ту, что не дала отвести взгляд. Ровно ту, что толкала в объятья Тьмы. Илай что-то шептал, Стас видел, как двигаются губы, но не слышал ничего кроме гула силы, шума крови в ушах и стука собственного — или чужого — сердца. Глаза Илая затягивало Тьмой, а Стас не помнил, были ли они такими, когда их взгляды встретились. Пальцы Илая скользили по телу разложенного на земле, что на блюде, вампира, а Стас хотел, чтобы они точно также скользили по его телу, почти чувствовал на себе каждое прикосновение. Он не застонал, когда лезвие повело первую черту по предплечью, лишь потому что в горле пересохло, а изо рта не выходило ни звука. Крови почти не было, кровь дерзкий воин отдал своему господину. Жизнь отдавал — рабу. Узкое лезвие взрезало кожу, оставляя за собой темные черты, складывающиеся в замысловатые узоры, обращало руки и грудь прикованного словно к земле воина в покрытый причудливой вязью холст. Тот не позволял себе издать ни звука, но Стас отчего-то все равно слышал его крик, переходящий в вой. Илай, наверное, слышал тоже, но рука его не дрогнула ни разу, безжалостно взрезая податливую плоть. Сердцебиение замедлилось и — вместе с тем — стало оглушительно громким, а после показалось, что Тьма заворочалась, просыпаясь, а Илай повел тонкую черту от низа живота к груди, и с первым вдохом ожившей вдруг Тьмы, вогнал клинок по рукоять под ребра, сдвинул в сторону, легко, что нож сквозь теплое масло, вскрывая грудь, вытащил и отшвырнул в сторону. Пальцы вампира задергались, глаза полыхнули багрянцем, но не зло — беспомощно. Илай погрузил руки в рану и вынул сердце, чтобы положить его, трепещущее, в подставленные ладони жертвы. Прошептал что-то совсем неслышно и неразборчиво, слизывая кровь с собственных пальцев, и сердце это охватило черное пламя, а вампир наконец закричал, но — крик оборвался вместе с последним ударом сердца в ушах Анастаса, вместе с жирными хлопьями черного пепла, падающими сквозь застывшие в смерти пальцы. Илай вздохнул — теперь Стас слышал этот вздох — а Тьма, дышащая, живая, густая почти болезненно, устремилась к нему, в него, но не ударила, а ласково закружилась вокруг, втягиваясь внутрь, впитывая чужую кровь, обращаясь плащом на плечах и маревом вокруг, казалось, светящейся кожи. Смотреть стало почти больно, и Стас зажмурился, а когда рискнул открыть глаза снова, Тьмы уже не было: только Илай и черный плащ на его плечах с мехом на вороте, припорошенным невесть откуда взявшимся снегом. Илай — и кровь на его губах. Стас слышал шаги, слышал чьи-то голоса, но не мог разобрать ни слова, как не мог отвести взгляд. Княжича он увидел лишь потому, что тот подошел к Илаю вплотную и опустился на одно колено, положил на щеку ладонь и, вроде бы, провел по окровавленным губам большим пальцем, прежде чем убрать руку и медленно втянуть этот палец в рот. Вампир. И вампир этот на миг прикрыл глаза, ресницы только дрожали, а когда открыл — в них был лишь густой, кровавый же багрянец. — Крови, княже? — странно хрипло спросил Илай, и Стас, видят Боги, не понимал к чему это, пока вампир не кивнул быстро и резко, а в руке Илая не соткался вновь тот самый кривой клинок. Вот только в этот раз Илай полоснул им по собственному запястью и протянул вампиру руку с набухающей кровью раной. Стас думал, тот проведет по ней пальцем и слижет, но княжич склонился и поднес запястье к губам, приникая к ране, что к бутылке с дорогим вином, слизал все до капли, не позволяя пролиться на землю, а после присосался, только горло ходило жадными и быстрыми глотками. Илай засмеялся, хрипло и немного болезненно, кто-то из княжьих воинов засвистел. Бесстрашные. Стас глянул на тело с дырой в груди и черными от пепла руками и содрогнулся, пусть и мысленно. Он содрогнулся, а они — свистели и смеялись. Княжич оторвался от запястья, зализывая рану, и Илай засмеялся снова, отнимая руку, на которой края пореза сходились и срастались на глазах, оставляя лишь неповрежденную кожу. — Плата достойна? — спросил он с альковной почти хрипотцой в голосе, и Стас ненавидел и обожал одновременно мысли, что порождала в нем эта хрипотца. — Плата достойна, — подтвердил княжич, облизывая губы, воины его засвистели лишь громче. — Я предложил бы тебе продолжить, брат, но, боюсь, воины мои и на ложе не оставят нас без своих советов и наставлений. Илай запрокинул голову, смеясь, а взгляд вампира застыл словно на обнажившейся шее. Стасу на миг показалось, что он тоже видит бьющуюся жилку, захотелось остро прикусить кожу на ней, прокусить, ощутить вкус, расходящийся на языке… — Найди то ложе, брат, тогда и поговорим, — широко улыбаясь, Илай толкнул вампира в плечо и поднялся, лениво потягиваясь, прогибаясь, жаль, плащ скрывал его тело почти полностью. Стас все равно смотрел, не мог не смотреть, но — не столь уже зачарованно, словно Тьма наконец отступила совсем, словно схлынула сила, и вернулось к нему хоть подобие истерзанного желаниями и страстями разума. Не столь, а потому видел он не только Илая, тянущегося и улыбающегося, перешучивающегося с безбородым вампиром и шагающего к костру, но и жадно глядящего на него все еще багровыми глазами княжича, но и Гая — светлого майстера Гая, темного мастера Гая — что следил за ними обоими непроницаемыми совершенно глазами. Улыбаясь следил, но Стас знал эту улыбку, Стас помнил: за ней обычно следовало испепеляющее и безжалостное пламя. Пламя, от которого не было спасения. *** Ларрэ думалось, что с исцелением своим проспал он все что можно и все что нельзя проспал тоже. Потому что, казалось бы, вот была Обитель, неправильная какая-то Обитель, где за красивыми словами чувствовалась и фальшь и боль, а после — жуткие совершенно комнаты с темными безумцами, очищающее прикосновение Света и темные щиты такой силы, что смели его собственные, и, словно этой Тьмы, пролитой Гаем Тьмы, не доставало, Тьма и Кровь, текущие с пальцев Алефа. Когда тот достроил свой жуткий аркан — на жизни Илая, как тогда казалось, достроил — Лара Линн попрощался с жизнью тоже, ибо он был слишком близко к источнику, слишком Свет и слишком слаб, но каким-то чудом сердце продолжило биться, а жизнь удержалась в теле. Едва — это он готов был признать. Едва. Впрочем, к чему это? Главное — удержалась, главное, очнулся он не в Обители уже — в лесу, окруженный Тьмой же, но не столь злой, не столь плотной. Исцеляющие арканы на себя Лара накидывал, не считаясь с возможными страданиями темных окрест: у тех предостаточно было сил, чтобы защититься, а он — он был один. Кто спасет его, если сам он себя не спасет? Чары ели резерв, что не в себя, просыпался он изредка и ненадолго, обновлял их и щиты, и засыпал снова, пока не проснулся уже совсем, почти полным сил, почти здоровым. И ничего он, казалось бы, не пропустил: поляна была та же, те же люди, те же вампиры, тот же орк, но вместе с тем — пропустил все. Один из вампирских воинов куда-то делся, Лара думал, князь отослал, но не спросить же? Люди, кстати, те же, невесть откуда взявшиеся, оказались темными, и его просили их лечить, а измученное тело реагировало на замаранную Тьмой силу едва ли не судорогами и болью. Он все равно пытался, конечно, но, будучи честным с самим собой, так себе пытался. Спустя рукава. Благо Илай — словно и не было того княжеского аркана — полностью восстановившийся, тоже их подлечивал. Наверное, у Лары получилось бы лучше, но, Боги, это было слишком больно. Он так не мог. Тем более, не с обреченными. Ларрэ не чувствовал в них жизни, вот в чем беда. Ладно, не во всех, но если вычеркнуть почти здоровых уже Аскольда и Давора, если вычеркнуть еще двоих, что стеснялись называть свои имена, а говорили и вовсе изредка с совершенно деревенскими оборотами в речи, то оставались семеро, что даже вставать не могли, а из них пятеро и в себя-то не приходили. Непонятно, на что Илай с Гаем и князем вообще надеялись. Зачем забирали только, зачем и когда? Уже ль они Обитель с землей сровняли? Светлых жалко было почти до слез, хотя и милосердия их Лара Линн насмотрелся так, что ровнять бы, наверное, помог. Да только вот не могли там все быть повинны, не могли. Сколько пострадало незамаранных творящейся жутью? Сколько погибло в Тьме и Крови тех, единственной чьей виной было сродство к Свету? Сколько? Лара боялся спрашивать, а оттого лишь кивал и подчинялся. Немного лечил, немного ел, немного спал. С места снялся и взлетел в седло, едва Гай сказал, что пора, и не спорил ни с единым словом. Темных спутников ему, благо, не досталось. Может, повезло, а может — Гай просто не доверял, что он потянется к серой силе, а не Свету, коли что. Поэтому Ларрэ даже не знал: следовало благодарить Богов за свое одиночество в седле или обижаться на людей? Впрочем, особо и не задумывался. Дорога стелилась под копыта коней ровной и бесконечной лентой, он не запоминал невозможно частых теперь остановок, не всегда покидая седло даже, иногда верховым и ожидая, пока остальные — и кони, и люди — отдохнут. Утомляло. Право, что вчетвером, что после, уже с вампирами и орком, легче было намного. И быстрее, и живее как-то, что ли. Ларрэ даже сам себе толком не мог объяснить в чем разница, долго не мог, пока не осознал. Вот как-то вечером и осознал, сидя у костра и прислушиваясь к негромким голосам, дребезжанью приглушенных плащом струн и тихому смеху: раньше было громче. Веселее. Прежде никто не понижал голосов, стараясь не разбудить больных, никто не сдерживал шуток, не избегал звона клинков. А еще — прежде они все друг друга знали, а теперь были вот эти. Люди. Темные. Достойные любви, несомненно, достойные жизни. Просто, ну. И так все было сложно довольно: без остановок в деревнях, тепла и домашней еды — но хоть любопытно было, по-настоящему. А теперь… да, что уж теперь. Лара выплеснул остатки отвара в пламя и улегся спать, ворочался вот только без сна еще добрый час, слушая, как Гай и Алеф на два голоса пытаются научить Илая какой-то простенькой совсем деревенской песенке. Подмывало встать, отнять лютню — да показать, но Лара держался, потому что, может, и играл он лучше Илая, который, казалось, впервые в жизни лютню увидел, но уж точно хуже вампира и орка. Без него разберутся. Наверное, разобрались. Основное действо Лара все ж таки проспал, но с утра все четверо остались при конечностях, живыми и без следов смертной драки, так что, видно, завершилась ночь не мордобоем. Да и воины княжеские вышучивали Илая за неспособность к музицированию не так уж и злобно. Видать, что-то у него все-таки получилось. Лара просто не дослушал, заснул раньше. Откровенно, он не понимал, зачем столь уперто воюет темный с инструментом. Ну, не способен — и что ж с того? Ладно бы еще… аналогий, правда, не находилось. Ларрэ не мог для себя придумать даже, ради чего можно насиловать собственную суть и продираться через тернии в деле, где никогда не станешь мастером за отсутствием таланта. Глупость просто какая-то. Об этом он и раздумывал, силясь найти хоть один пример, когда логичным было бы такое решение, не включающий в себя жизненную необходимость, и не находил, разумеется, ничего, но думал, думал. Оттого, наверное, и не обратил внимание на приближающийся топот копыт, и очнулся лишь уже когда невозможно близко запел рог. Почти недоуменно моргнул, как-то вдруг разглядев отряд солдат едва ли в сотне шагов. Небольшой отряд, не орденский, хоть эмблемы толком рассмотреть и не получалось. Кто-то из коронных, наверное. Едва ли даже посланы эти солдаты по их души, но — Ларрэ понимал — едва ли и пройдут мимо вампиров просто извинившись. Боги, как они только их проглядели? Как он сам, маг, не заметил? Ложью было бы сказать, что он вовсе не думал остановить воздевшего руку Алефа, но еще большей ложью — сказать, что он хоть что-то сделал кроме наброшенных на самого себя светлых щитов, что заставили Илая скривиться и набросить на прочих уже темные, уравновешивая фон сил. Ларрэ глянул на него виновато, одними губами попросил прощения и отвернулся, не желая смотреть. Не желая знать, что Тьма может сделать с беззащитными, лишенными силы и амулетов людьми. Вампиры — кто был без второго в седле — ринулись вперед. Топот копыт, звон стали. Лара старался не слушать, не в силах не слышать. Старался не ощущать разлитую Тьму, но та просачивалась даже сквозь щиты, пробивалась запахом и вкусом крови. Кстати он вчера вспоминал баллады времен своей юности: теперь он перебирал их в памяти, перебирал, пока Гай не коснулся его плеча, одновременно осторожно набросив и натянув едва не до подбородка капюшон. Резко полыхнуло Тьмой — Тьмой Илая — и в этот раз Ларрэ узнал аркан. Пламя, темное пламя. — Не по пеплу, — попросил он Гая едва слышно. Лишь Боги знают, прислушался ли тот. Лишь Боги, потому что Лара Линн не открывал глаз, пока не перестал ощущать отголоски чужих смертей и холод мятущейся, но удовлетворенной, пролитой Алефом, Илаем и Гаем силы. Куда ведет их Тьма? Куда заведут их всех — они? Лара Линн не знал ответа. — Останется ли годом после хоть кто-то, на чей хвост мы по случаю не наступим? — спросил Стас, обращаясь невесть к кому, и Ларрэ решился открыть глаза и стянуть капюшон как раз под всеобщий смех. Смеялись благо не над ним, да и не над Стасом, похоже. Над формулировкой, над вопросом, над той правдой, что в вопросе была. — Ему, коль Боги позволят, — Гай лениво почти, посмеиваясь, указал на вампирского князя, и тот захохотал с новой силой. Ларрэ неодобрительно покачал головой, но смешок не сдержал тоже. Было в этом что-то абсурдное до веселья. — Благодарю, — Стас широко улыбнулся, но поклонился, что при дворе, хоть и оставаясь в седле. — Мне стало настолько легче. — Через год-другой можем перейти к прочим государствам, — невинно протянул Илай, и все засмеялись снова. Даже те самые спасенные люди. — Если с тем же эффектом, — рискнул влезть один из них, называвший себя Аскольдом, — то еще парой лет спустя придется переходить к иным мирам. — За чем же дело стало, — вампирский князь фыркнул. — Моему юному брату придется лишь определить очередность. — Эльфы, — бросил Илай, словно бы и не задумываясь, и это царапнуло, пока Ларрэ не вспомнил ту, измирскую историю. — Потребуем запрета всего, что дурманит разум, и продажных мужчин. — Шлюх-то за что? — возопил один из воинов князя, а Ларрэ даже влезать боялся. Влезать и напоминать, что нет в мире эльдар никаких шлюх, даже понятия такого нет. Разве может эльда продавать себя? Разве может эльда продать другого эльда даже в обмен на все сокровища мира, даже в обмен на этого мира существование? Нет, Боги, нет! Жизнь каждого из эльдар священна. И жизнь, и любовь. А даже если найдется тот безумец, что предложит себя по сдельной цене, Боги, разве найдется тот, кто купит его тело? Лучше умереть. Деревня показалась из-за поворота, когда он уже и к разговору перестал прислушиваться, ибо звучали сплошь пошлости, да еще и пошлости отвратительные, из тех, что вспомнить стыдно даже. Вот Лара и не запоминал, чтобы не вспоминать после. Он думал, они привычно свернут к лесу, но нет, Гай с Алефом правили прямо к ограде, словно хоть где-то будут по-настоящему рады толпе из вампиров да темных магов. Впрочем, они вели отряд — не он. Им и решать. Вилами их встретят или проклятиями, вот на что гадал он, подъезжая к украшенным тонкой неожиданно для людей резьбой, деревянным воротам, но не угадал, совсем не угадал. Встретили детским криком, суровым взглядом кузнеца, да бабьим воем, а после — один из темных неуклюже полез с седла, чтобы подставиться под подзатыльник и обнять дородную плачущую женщину. Отсюда он что ли? Когда сказал только, когда и кому, ибо с Ларрэ этот не разговаривал, даже безымянным для него так и остался. Думалось, что он вообще нем, но вот нет, видно, говорил же. Теперь же, с родней своей говорил. Стеснялся раньше? — К столу просим, господари маги, — староста, упорно не глядящий на вампиров, обращался как бы только к Гаю, но как бы и ко всем. — Две свадьбы у нас нонче, да вот и вы радостей принесли. Гай отказываться, слава Богам, не стал, как не стал никто, и вампиры пошли с ними, и никто же не возражал. Налили по чарке даже, а после словно бы забыли об их существовании, позволяя погрузиться в кои-то веки в отличную от дичи и каш пищу. Деревенские пели, танцевали, смеялись, а Ларе, право, казалось, что он зверь в дворцовом саду в филигранной клетке, так пялились на них все — и особенно дети — краем глаза. — Сирин, — на голос Илая обернулись лишь Ларрэ и тот, кого он, собственно, звал. — Сыграешь им? Илай взглядом показал на лютню, а орк, улыбнувшись, кивнул и пошел за ней, а после, устроившись еще ближе к деревенским, заиграл что-то много проще обычных своих мотивов, зато развеселое. Кто-то из вампирских воинов на второй песне стал отстукивать по столу ритм, и мелодия стала танцевальной совсем, кто-то еще — закружил в танце деревенских молодух. Боги, будто люди! Боги, будто не косились на них до того, что на диковинных зверей! Ларрэ покачал головой сам себе и уткнулся в тарелку, хотя все равно не в силах оказался не притопывать в ритм ногой. Ничего нового. Знал он даже, что еще час, и останется он за этим столом один, пока прочие будут смеяться и веселиться, потому что всегда так было: что у отца при дворе, что позже в Академии. Не умел он так, как прочие, легко и не раздумывая. Не получалось просто. Чужая боль прошлась дрожью по спине, и он вдруг, неожиданно для самого себя, поднялся, подошел к одной из женщин и накинул на нее вязь арканов, исцеляя. Вокруг заохали, захлопали, кто-то сунул в руки кубок, и Лара выпил, а потом еще и еще. Он все пытался вернуться на свое место, а у него все не получалось, потому что перехватывали — то деревенские, то вампиры — и в какой-то момент он вдруг обнаружил себя напротив Илая, танцующим и смеющимся. Темный смеялся тоже, пьяный до бесчувствия или просто до безумия веселый, Лара не мог понять, а чувствовать он его так и не чувствовал. Чьи-то руки сомкнулись у Илая на поясе, и тот рассмеялся громче, откидываясь назад, на Стаса, расслабленно и плавно. Окатило, что тогда, в Измире, желанием совершенно плотским, и Лара покраснел, рефлекторно почти набрасывая на себя щиты, попятился, врезался в Гая, резко развернулся и уткнулся тому в рубашку. — Стас, — прозвучало вроде бы и строго, но вместе с тем как-то… позабавленно? — Щиты. — Проклятье, — не зло, но виновато, хотя сквозь собственные щиты Лара уже и не мог сказать, что тот на самом деле чувствовал, а вот Илай засмеялся. — Прости, Лара, это… Головой он замотал, не отрывая лица от рубашки Гая, но то ли Стас заметил, то ли Гай показал ему что-то лицом или руками, но договаривать Стас не стал, а смех начал отдаляться, словно они куда-то уходили. Ларрэ не хотел думать куда и вдвойне не хотел — зачем. Боги, почему они? Почему так? Почему Илай? Хотелось — действительно хотелось — обвинить во всем Стаса, наброситься едва ли не с кулаками, но хоть Лара и не чувствовал никаких исходящих от темного эмоций, одно он видел явно — Илай не противился. Не отшатывался. Не уходил от прикосновения, скорее льнул к нему. А еще тот парень в Измире. Шлюха. И их поцелуй. Боги, почему? — Пойдем, — Гай погладил по спине, обнял за плечи и потянул за собой, и Лара не сопротивлялся, послушно шел, куда вели, пока музыка и смех не стали почти неслышными, а на глаза не навернулись слезы. — Присядь, Ларрэ. — Линнэ, — поправил он, всхлипнув. — Отец называл меня Линнэ, не Ларрэ. — Прости, — Гай опустился перед ним на корточки, улыбнулся и провел большим пальцем по одной из щек, стирая слезы. — Ты никогда не говорил. — Ларрэ тоже правильно, просто… Просто это всегда было «Линнэ». А потом — долго-долго — Лара Линн, а еще потом Илай назвал его Ларрэ, и это казалось таким правильным, таким особенным, но разве он особенный? Он не ревновал к Анастасу, не к поцелуям, нет, Лара и не хотел от Илая такого, просто казалось, они друзья, почти семья, они близки, а вот — он все проспал и ничего не знал, а Илай не сказал ничего даже. — Линнэ, — звучало почти как из уст брата, у отца выходило как-то мелодичнее, — я догадываюсь, что ты почувствовал от Стаса. Это… — Мне рассказывали о пестиках и тычинках раньше, чем ты родился, — перебил его Лара почти зло, но Гай растерянно моргнул, и злость сменилась сожалением. — Прости. Я хотел сказать, что знаю, что почувствовал, но это было слишком грубо. Прости. Просто, — он сглотнул, приказывая слезам не наворачиваться на глаза, не течь, — это было неожиданно. Я не знал, что они… — правильное слово не находилось. — Вместе, — закончил Лара наконец после долгой паузы. Он ждал какого-то ответа, наверное. Подтверждения там, может, возражений, но Гай лишь неопределенно дернул плечом, словно не зная, что сказать. — О том лучше спрашивать их, чем меня, — он улыбнулся снова, и Лара решил приспустить щиты, но от Гая не исходило ничего. Закрылся, наглухо. Нет, Лара знал, конечно, что спутники его и умеют, и скрывают от него свои чувства, но еще ни разу защита Гая не была столь непроницаемой. Осуждает? Не получалось вспомнить, что чувствовал тот тогда, в Измире. Все же недостаточно внимания обращал Лара Линн на происходящее вокруг, совершенно недостаточно. — Я все проспал, — откровенно выдал вдруг Лара именно то, что смущало, пусть и не к месту. — Все на свете. Расскажи что-нибудь. Гай засмеялся и опустился на землю, удобно усаживаясь. Тьма всколыхнулась на миг, видно он окружал себя какими-то чарами, но не болезненно, не раздражающе, так что Лара рассмеялся тоже, не испытывая ни малейшего желания обновить щиты. От Гая не тянуло силой, как от Илая, не фонило смертью и безумием, как от вампиров. Наверное, если не знать куда смотреть, если не быть свидетелем проявлений его дара, то и не догадаешься, что маг, что темный — тем более. — Сирин — орк, — доверительно, понизив голос, сообщил Гай как великую тайну, и Лара засмеялся снова. — Ты знал вот, — маг улыбнулся и чуть склонил голову, — а мы со Стасом нет. Видел, как рисуют орков в трактатах? — Видел, — едва выдавил Лара меж приступами смеха. — Не объяснить, что не так, потому что не так — все. А вы думали, кто он? — Эльф, конечно, — сообщил Гай не менее доверительно, и Лара от смеха аж взвизгнул. Эльф! Боги! Боги Пресветлые! Эльф! Представилось лицо отца, коль поставить Сирина рядом и сообщить, что по мнению людскому принадлежат они к одной расе, и веселье стало и вовсе нестерпимым. — Орк, — смех уходил с трудом, все еще прорываясь приступами, но это, право было много лучше, чем слезы. Да и о Стасе с Илаем он за этим почти забыл, стерлось яркостью образов. — Он орк, самый настоящий, — в голос пробился восторг, что Лара едва мог сдержать, потому что, Боги, орк! — А Алеф и воины его вампиры, но это ты знаешь, я надеюсь. — Знаю, — Гай улыбнулся и ладонью зачесал назад волосы. — Но ощущаю, что книги лгут бессовестно, что об орках, что о них. — Люди почти забыли об иных расах, — хотелось поучительно, а вышло грустно. — Миры закрыты уж десяток столетий. — Эльфийский — нет. — Эльдар верили, что распри закончатся, если верить книгам, — Лара пожал плечами. — Я верю. Ну, не так уж они и ошиблись, я чувствовал в Измире силу эльдар, много силы. Меж ними и людьми нет войны, только дружба. «Кем ты считаешь себя?» — видел он в глазах Гая, но тот не стал спрашивать, и Лара Линн за это был магу благодарен. Он не смог бы ответить, не на этот вопрос. Не эльда и не человек — просто кто-то застрявший между. — В этом книги не ошибаются, — вместо вопроса согласно кивнул Гай. — Но ошибаются в ином, Сирин определенно не вымер с прочими орками, как говорят трактаты. Полагаю, не он один. — Нет, — Лара хихикнул, вдали засмеялись, и он поглядел туда, откуда доносились отзвуки музыки, где танцевали, где зажигали огни уже почти спокойно. — Орки не вымерли, вампиры тоже, как и а’эйнн. Они лишь закрыли свои миры от людей и людской — от себя. Не скажу про драконов, их уж с тысячелетие никто не видел. — Подожди, — Гай тряхнул головой и недоверчиво сощурился, — драконы существуют? — Существовали, — вспоминались книги из отцовского дворца, почти сказки с красочными иллюстрациями, где драконы парили, а чешуя на их крыльях ярко переливалась в свете свечей. — Они исчезли, как я и сказал. А а’эйнн исчезли почти, но их все же видят, и они изредка допускают к себе посольства. Я про них у вас вообще не читал… Вспомнилось вдруг, что с год тому он назвался Гаю сиротой, и Лара осекся, прерываясь едва ли не на полуслове. Сирота, да. Стыдно стало до одури, оставалось лишь надеяться, что Гай не станет спрашивать. — Ахейн, — произношение заставило хихикнуть. — Я, кажется, где-то слышал. Кто это? — Стихийники, — Лара прикрыл глаза, вспоминая послов при дворе, женщину с светлыми, золотыми почти локонами и сияющими глазами цвета неба и черноволосого мужчину, в глазах которого, казалось, пылало пламя. Первая была тем самым пламенем, второй — ветром. — Воплощенные стихии, ну, так пишут. Вроде как они сами стихии, обретшие плоть, и мир их лишь стихийная сила, воплощенная их волей. Они… — кругами расходящиеся от женщины волны огня, воины, что закрываются щитами, но сдаются бессильные хоть что-то сделать, а это был всего-то шуточный почти, тренировочный бой. — Страшны, — закончил Лара не без труда выбираясь из воспоминаний, где за спиной черноволосого а’эйнн вился кольцами дикий ветер. — Они служат стихиям? — Ты не понял, Гай, — смех вышел невеселый и хрусткий, что битое стекло. — Они сами — стихии. Вот князь вампирский… — Княжич, — перебил его Гай, а Лара равнодушно пожал плечами: — Хорошо, княжич. Он служит Крови, да. Или повелевает ей уже, но был слугой, а а’эйнн, они либо принадлежат стихии, либо принадлежат и властвуют, но они всегда — стихия. Их сила — они сами, я, право, никогда не слышал об а’эйнн, лишенном этих сил. Хотя, я мало знаю. — Больше, чем я, — Гай улыбнулся, Лара улыбнулся тоже, в ответ. — Что ж, обещаю не называть Сирина эльфом, — улыбка Гая стала за неимением лучшего определения проказливой, и он не сумел сдержать рвущийся наружу смех. — Пойдем обратно, — попросил Лара, отсмеявшись. Гай кивнул без тени сомнения в глазах, что льстило. В него верили, хоть кто-то верил. Наставники, что у отца, что здешний, человеческий, вечно сомневались в его решениях, уточняли, предлагали еще подумать — а тут просто согласие. Приятно это было, по-настоящему приятно. Настолько, что Лара не вернулся за стол и не уткнулся в тарелку или кружку, а пошел танцевать со всеми, запустил даже — хоть и на серой силе — в небо несколько снопов искр, не без труда вспомнив плетение, что в горах демонстрировал Гай. Красиво вышло на удивление, а деревенские и вовсе с открытыми ртами смотрели и все просили повторить. На самом деле, если не лгать, Лара Линн был уверен совершенно, что именно за эти, обращающиеся диковинными зверями в небе сияющие искры и отжаловали им деревенские поутру телегу, пусть и скрипящую, и тяглового, не верхового коня. И пусть даже Анастас косился виновато, а Илай, едва ли сомкнувший ночью глаза, дремал прямо в седле, не обращая на происходящее совершенно никакого внимания, Лара был совершенно доволен собой и миром. И очень, очень собой же горд.