Баллада о борьбе

Поодаль монотонно ругался Анастас, и Илай едва сдерживал смех, стараясь не прислушиваться, но не в силах не слушать. Выпрошенные уроки — и он до сих пор гадал, что заставило Сирина согласиться: его мольбы или просьба Алефа — оказались пыткой похлеще учения у Льона. Но мастеру Льону он был единственным учеником, а тут решили присоединиться и Гай, и Стас, и даже сам Алеф. Решить-то решили, да только спросить, на что подписываются не догадались. Не ругался в итоге из них один лишь княжич, хотя тот и учиться не учился — так, дрался с Сирином в свое удовольствие и к чужому удовольствию же. Насчет массовости последнего Илай уверен не был, но ему лично нравилось. И смотреть нравилось, и учиться. — Деревянный, — шорох, шлепок. — Совсем деревянный. Куда в меч вцепился, зачем правую к нему тянешь? — шлепок, новая порция монотонных ругательств. — Иди еще на руках постой. — Простите, мастер, — не менее монотонно, чем ругался, пробормотал Стас, а затем послышался новый шорох и шаги. Видно, пошел. Стоять. Илай закрыл глаза и вытянулся на земле, ощущая болящее примерно все, но болящее так, приятно, тянуще, той особенной болью, что приходит лишь после хорошей тренировки или хорошей драки. Обычно приходит, а у него уже и не проходило, потому что тренировки сии продолжались клятый месяц и почти каждый клятый день этого клятого месяца. И, стоило признать, ровным счетом ничего не выходило. «Ты поймешь, — говорил Сирин, когда он, изредка, начинал откровенно уже ныть. — Ты почувствуешь, и тогда сам над собой посмеешься». Если Илай не успокаивался и после этого, то отправлялся, ну. Подобно Анастасу. — Хорошо, — донес ветер. — Вот теперь хорошо. Слушай, лорд Гай, просто слушай — не думай. Музыка тебе все скажет, — и снова зазвенели клинки, а Гай даже не стал вклиниваться с привычным «я не лорд». Посмотреть бы, что у него выходит, но вставать — да даже открывать глаза — было лениво. Слишком лениво. Сирин и прочь-то его отправил, потому что Илай едва ли не спал на ногах, грезил с открытыми глазами, не ощущая ничего кроме боли. Радостной боли, хорошей боли, но все же. Не будь Льона, он и месяца без перерывов не выдержал бы. Будь Льон не два почти года назад, быть может, выдержал бы и больше. Боги и Стихии, когда он начал годы считать-то? Почти как человек. Илай рассмеялся беззвучно и не раскрывая рта, перекатил голову набок, слушая замысловатый ритм чужой схватки. Сбитый, неверный, звенящий. Вот если бы… он только не знал, что именно — «если бы». Знал бы, кто б еще кого учил? Хотя, нет. Все равно не он — Сирина. Слишком много веков разделяло их с орком, слишком много опыта и мастерства. Но понять хотелось, научиться хотелось, хотелось прийти к Сирину в итоге, в какой-то момент прийти, и попросить заплести ему косы, и получить не одну, не две и даже не три. Глупые, конечно, мечты. Впрочем, о чем еще мечтать-то теперь было? Людские деревни и охота на немертвых отменялись из-за присутствия в их ранее могущей сойти за нормальную компании вампиров и орка, которых из любого поселения погнали бы едва ль не палками. От деревень, что таились, как он знал теперь, за лесом, едва отбрехался сам Илай, отговорившись необходимостью дождаться, не придет ли кто мстить за истребленных орденцев и все то безумие, что они на пути к оному лесу — Черному, между прочим — учинили. Об учении он попросил тогда же, ни на что особо не надеясь: Сирин-то в те деревни собирался, как и половина княжьих воинов — телегу лесными тропами было не протащить, а людей иначе как доставить? Тогда Сирин ничего не ответил. Илай повторял свою просьбу не раз и не два, позабыв про гордость, повторял, пока орк с воинами и спасенными людьми не ушли, и повторил снова, когда вернулись. Без людей уже, но груженые переданными в благодарность вещами. Оказалась нелишней эта забота. Право, к тому моменту Илай устал уже преизрядно спать на голой земле и укрываться плащом. Если б не мягкие зимы людского королевства, спутники его, конечно, отправились бы за лес с Сирином. Если дошли бы вообще до того леса. Вспоминался вечный холод мира Льда, пробирающий до костей, и становилось почти жутко, но, благо, здесь такого не было, времена года перетекали одно в другое на диво мягко, хоть эта — последняя — зима и показалась Илаю прохладнее предыдущей. Да только он две-то лишь и застал, недостаточно, чтобы делать выводы. Так или иначе, Сирин и воины вернулись, а вместе с ними пришла уже настоящая весна и лес ожил. Прибавилось пения птиц, шорохов зверей, шелеста нарождающейся листвы. Еще до их возвращения Илай отыскал поляну с поваленным древом неподалеку от речки, у которой они встали лагерем, и долго над тем древом колдовал, защищая от воды и гнили, счищая кору и наполняя теплом, но тогда то была лишь попытка занять себя хоть чем, а теперь — дивно хорошо на нем лежалось под лучами уже и впрямь греющего солнца. И просто в полудреме лежалось, и с никак не желающей слушаться лютней. Ему, впрочем, казалось — становится лучше. Гай подтверждал даже, а вот Алеф продолжал кривиться и нещадно ругать за пережатые струны, неровный перебор и не те ноты. Над одним лишь он не ругался, но смеялся — над слышанной на свадьбе в той деревне, куда они заезжали по пути сюда песенкой. Дивно незатейливой, дивно… человеческой, наверное. Вот эта человеческая песенка у него — не человека ни разу — выходила, а чуть более сложные баллады, более близкие к тому, что играл Алеф, никак. Впрочем, лютню он уже с месяц в руки не брал. С тех пор как вернулся Сирин, как — неожиданно совершенно — согласился его учить и начал, не откладывая. Ни сил не доставало, ни времени. Оказалось, часы в сутках все же счетны, оказалось, все ж надо спать, а еще есть, умываться и делать великое множество презренных вещей меж тренировками, а тренировки плавно перетекали одна в другую, а еще были Гай и Стас, что жаждали познать Тьму глубже и шире, а еще был вампирский княжич, которого можно и нужно было выспрашивать об арканах Крови — много всего было. Наверное, от того Илай и валился с ног, от того Сирин и отправил отдыхать. До завтра, правда. Лишь до завтра. Тяжкий вздох вырвался сам собой, и Илай оттолкнулся от земли, сел прежде, чем Ларрэ успел оказаться рядом с неизменным: «Все хорошо»? Словно он хоть раз отвечал «нет», словно желал ощущать на себе жгучий свет или склизкую серость. Полуэльда объективно был не столь ужасен, как иногда казалось, но, Боги, как же раздражал своей неуемной заботой! И не объяснить, нет. Целитель, что словно бы забыл все целительские заветы, а может, и не знал никогда. Илай помнил их лишь по верхам и сам, никогда в достаточной степени не способный к чарам исцеления, но помнил же. Милосердие целителей — особенно ярко. Не вправе рожденный исцелять и избавлять от боли спасать того, кто ищет смерти. Не больно-то и подходило, а? Хотя, он ни того ни другого не искал: ни смерти, ни спасения. Время для истории о спасении его — Илая — куда как менее загруженный учением и делами Ларрэ, меж тем, нашел. Воспользовался проскользнувшей оговоркой о светлом отряде и бывшем в нем работорговце, но не стал спрашивать о его судьбе, хотя именно этого Илай и опасался. Но нет, не стал. Рассказал лишь почти в лицах, неожиданно прервав свое обыкновенное смущенное молчание, замечательную сказку о том, как Илая от оного работорговца спасали. От него — и скорой смерти в клетке. Вампиры ржали до слез. Не при Ларрэ, конечно, ржали. Подобно, мать их вампирью, коням. Илай не обижался. Честь по чести, наплевать ему было на работорговца, заплатившего за каждое слово и каждый нанесенный удар сторицей, а ни княжич, ни Сирин историей вроде бы не заинтересовались. Ну, смотрели только с задумчивостью, но вопросов не задавали, а взгляды — что с тех взглядов? Илай не обращал на них внимания, как не обращал внимания на схожие, но неуловимо иные, от Гая. Он не хотел рассказывать. Никому из них. Он не хотел вспоминать. Тем более здесь, тем более сейчас, когда мир, казалось, звенел, что натянутая, нечаянно задетая и грозящая лопнуть струна, когда ничего вроде бы не происходило, но возможно — было все. Илай был терпелив достаточно, чтобы дождаться продолжения пути и нового приключения, новой истории, а раз компания их пополнилась достойными воинами, то и приключение обещало быть стоящим. Про обитель вспоминать, конечно, не хотелось, но — они выжили. Они и тогда выжили, а светлые — нет. И пусть даже добрый месяц восстанавливали они силы, пусть даже еще месяц потратили на путь: разве можно сказать, что все было — зря? Спасенные темные, не обезумевшие темные вернулись к своим семьям и славили их в конце пути, славили и благодарили. Словно их победа была не одной лишь победой, словно они сделали что-то стоящее. Илай, как оказалось, скучал по этому ощущению. Все еще — не конец пути. Орден все еще должен был заплатить. За страх той девочки так невозможно давно, за сожженную деревню, за убитых людей, за брошенных людей, за оскорбленную Тьму — за все. Но разве в его силах разжечь темное пламя на каждом из их алтарей? Илай облизал губы и открыл глаза, глядя в небо. Княжича не достанет тоже, даже если приведет он не один отряд, но всех. А’эйнн… Кто дозволит ему повести за собой а’эйнн? Даже не так: кто из а’эйнн пойдет за ним? Нет. Должно быть иное решение. Сбоку послышался глухой удар, и Илай рассмеялся раньше даже, чем обернулся и увидел свалившегося на землю и потирающего бок Анастаса. Его смеху вторил многоголосый и не менее сочувствующий от вампиров, один из которых даже подошел к Стасу, помог подняться и устоять на ногах, поделился флягой с водой. Все же. Разве правы были учителя принца, называя людей проклятыми? Разве не могут они сосуществовать с иными расами без ссор и вражды? Стас благодарно кивнул в ответ и заговорил с вампиром о чем-то, словно отвечая на его, Илая, мысли. Могут, мол. Все они могут. Это заставляло задуматься, на самом деле. Слишком уверенно и настойчиво говорили принцу о человечках, слишком убежденно. Что сделали а’эйнн люди? Чем умудрились оскорбить и как, Стихии предвечные, как? Впрочем, если не прикидываться глупее, чем есть, понятно и так, и вопрос-то по-другому надо ставить: кого и как человечки умудрились убить, да так, что а’эйнн не смогли забыть и простить этой обиды? Илай сказал бы: «Короля». Но это — точно нет. Каждый из владык а’эйнн умирал своей волей, и никогда — чужой. Так кого? Кого и как? Из ленивых попыток отгадать правильный ответ Илая выдернул лес, что, как и прежде, предупреждал о неожиданных визитерах иным, отличным от обычного шумом. Он не слышал шагов, но слышал хруст ломающегося сухостоя, шелест травы, стоны и скрип отодвигаемых с пути ветвей. В первый раз Илай было схватился за меч, но нежданным гостем оказалась хрупкая человеческая девка, плачущая к тому же. Спустя добрых четверть часа ее рыданий они с горем пополам выяснили, что у девки той слегла мать, а родом она из одной из деревень недалече. Не за лесом — перед ним. Исцелять тогда Ларрэ одного, разумеется, не пустили, но вернулись он и сопровождавшие его воины, изрядно нагруженные дарами осчастливленных и подлеченных деревенских. За девкой последовали иные просители. Приходили нечасто, но уж раз в неделю-другую — да случалось. Так что не хватался он больше за меч, уже нет. Некто приближался. Не отряд, но и не один человек. Двое, быть может, трое, но скорее двое. Мужчины, как думалось, женщины шумели иначе, цепляя юбками, пусть и укороченными, кусты. Он загадал даже, что, если и впрямь двое мужчин — значит, что-то изменится. Закончится наконец их бесконечное кукование в глуши с редкими вылазками по души немертвых, и сделает судьба очередной поворот. Загадал, а потому появления гостей ждал почти с нетерпением. Надо сказать, Илай угадал и не угадал одновременно. Строго говоря, это и впрямь были двое мужчин, вот только одного из них он назвал бы скорее почти стариком, а второго — почти мальчишкой. Второй был знаком, кстати, Илай помнил его по одной из деревень, где упырь завелся. Этот мальчик принес им воды после, обмыться, и провел к столу в доме головы. Первого — старого — он видел впервые. — Здравы будьте, господари маги, — гулким, зычным голосом поприветствовал тот самый первый, и клинки позади перестали звенеть. — Здравствуй, отец, — Гай вышел вперед после невыносимо долгой паузы, утираясь серой грубой тряпицей и вовсе не заботясь отсутствием рубахи и спутанными, влажными от пота волосами. Илай бы тоже не подумал, а вот Ларрэ глянул столь неодобрительно, что стало почти весело. Поборник нравственности придворной, Стихии предвечные! Он проглотил смешок, подмигнул пялящемуся во все глаза деревенскому мальчишке и невозмутимо откинулся на траву, словно не замечая открывшегося у того в изумлении рта. — Дело такое, — старик расшаркиваться не стал, не стал и ждать вопросов. — Умертвие у нас завелось, стал быть, господарь. Слыхал я от путников и родни, вы к ним подход имеете… — Сталью и магией, да с наветренной стороны, — пробормотал Илай словно бы в небо, но судя по смеху его услышали. Но правда: умертвие? Не зря загадывал. Илай улыбнулся широко и удовлетворенно, почти наяву видя осуждающий взгляд мастера Льона, что больше не был ему мастером, как он сам больше не был слабосильным принцем. — Разве ты из ближних деревень, отец? — разумно спросил Гай, потому что, да, неужто пропустили бы они умертвие окрест? — Нет, господарь, — голос старика надломился, словно тот вдруг уверился в отказе. — Два дня ходу до нас, коли пешими… — Орден не ближе разве? — Нет, господарь, — повторил старик и вдруг — Илай услышал, а после, поднявшись на локтях, и увидел — бухнулся на колени. — Не губи, господарь. Только на вас и вся надежда. — Кому там надеяться-то, — не выдержал Илай, хоть и слишком зло, наверное, вышло. — Умертвие, коль ты не ошибся, за два дня пока ты шел выжжет все в пепел. — Так я не пешком, господарь, — хлопнул глазами старик. — А наши-то разбежались по соседям, значит, как оно, простите Боги, явилось. Скотину вот только жалко, да поля едва засеяли, значит. Нешто оно все… Умертвие, являющее собой коровью смерть и разорителя полей, оказалось образом столь ярким, что Илай согнулся от смеха, более не слушая. Вот уж воистину «простите, Боги». — Поспешать бы, — добавил старик, переждав его столь неуместное, но неудержимое веселье. — А ну как оно к соседям и пойдет? Подмогнете, господари маги? — старик вдруг отцепил от пояса кошель и потряс им в воздухе, совершенно ничего не боясь. — А мы уж не обидим, отблагодарим честь по чести. — Убери, — коротко приказал Гай, натянувший уже поданную Ларрэ рубаху, и старик послушно вернул кошель на место. — Конными туда сколько? — День, господарь, — старик склонился. — Можа и быстрее управитесь, у вас кони вона какие. — Стас… — повисло в воздухе, вроде бы, но Гаю и не надо договаривать было: тот уже пошел к коням, седлать. Илай подумал и тоже встал, не дожидаясь слов, а вот вампиры не двигались, на княжича только смотрели. — Дождетесь нас здесь, брат? — спросил Гай, и Алеф легко кивнул. И впрямь, идти на одно умертвие в двенадцать вампиров, орка, трех магов и целителя — что орехи кувалдой бить. Сработает без сомнения, но к чему? Старика в седло взял Гай, пока Илай, уже верховой, прятал лицо в конской гриве и силился сдержать приступ хохота от трагическим, гулким шепотом произнесенного: «Как брат, господарь, нешто вы из этих кровопийц безбожных?» Он пытался, а «кровопийцы безбожные» ржали, и Алеф — первым среди прочих. Илай махнул ему рукой, и тот лишь рассмеялся еще громче, взглядом указывая на всеми забытого, так и стоящего с открытым ртом мальчишку. Илай подъехал, протянул руку, помог влезть в седло перед собой. Остановятся на пути, с них не убудет. Гай одобрительно улыбнулся, и он отвел взгляд, странно смущенный. Словно поймали за чем-то непристойным и неподобающим. Хотя, казалось бы, что такого он сделал? Отчего-то Илай думал, что Сирин поедет с ними, но тот остался. Забавно было осознать, уже в деревне, ссаживая человеческого мальчишку, что оказались они на дороге как тогда, до всего — вчетвером. Будто Дикая охота и все, что за ней, просто примерещились, но окрепшая и лезущая под пальцы Тьма подсказывала — нет. Не примерещилось. Было. Все было: и Охота, и жертвы, и невозможно сладкая, пьянящая кровь на языке. Думалось еще, что старик не выдержит долгой скачки, запросит пощады, но ни разу не остановились они, пока не достигли ограды деревни слишком благообразной, чтобы служить охотничьими угодьями умертвию, да даже и упырю. Вечерело уже, а по протоптанным дорожкам бегали дети, коровы мычали, кто-то кричал — да не испуганно, разгневанно скорее. Гай, тем не менее, с коня соскочил и помог спуститься кряхтящему старику, и все они слетели с седел следом. — Ну и где твое умертвие? — не выдержал Илай, когда какая-то баба совсем уж громко кликнула некоего «козлину безрогого», что, как он подозревал, к домашней скотине не относился. — В двух часах ходу, господарь, — степенно ответил старик, потирая спину. — А сюда ты нас зачем привел? — не менее возмущенно вопросил Анастас, видно, тоже вспомнивший каждое: «левее, господарь маг», «правее, господарь маг», «прямо правьте отсель». Старик поглядел на него, что на умалишенного: — Стал быть, надобно было вас умертвию на ужин вести? — ответил он вопросом на вопрос, и Анастас покраснел, а Илай почти устыдился. — Да и я ж разве нужен вам там, господари маги, развалина старая? — старик приукрашивал, развалина такую скачку б не выдержала. — Боги дозволят, стол вам накроем, попотчуем, а после уж укажем путь к сей твари, а, господари? — Разумно, — Гай вздохнул и взял коня под уздцы. — Веди, отец. Разумного — на взгляд Илая — в происходящем было примерно ничего, но он не спорил, послушно следуя за старшим из магов, за названным братом, и в самый большой из домов, и за длинный стол в просторной и светлой комнате. Еда простецкая была, но отчего-то вкусная. Вспомнилось, что с утра ни крохи во рту, так что свою тарелку он опустошил неожиданно быстро, а вот отвар из кружки, одуряюще пахший травами, тянул до последнего, цедил по капле, растягивая удовольствие. Все равно закончился, как свойственно кончаться всему хорошему, и Илай, следом за Гаем же легко поднялся, вышел и взлетел в седло. Деревенские провожали их толпою, знаки какие-то творили руками в воздухе, Илай таких не знал. Нет, то есть видел и раньше, в других деревнях, от других людей — но не знал. Спрашивать опасался, скрывая свое происхождение, а сейчас вроде бы уже и можно, но забудет же к моменту, когда они с Гаем останутся вдвоем. — Упырь или дрекавац? — спросил он, когда они отъехали достаточно далеко, и Стас засмеялся. — Нет, серьезно. Нам третий раз обещают умертвие, а попадаются одни упыри и медведи. — Горный козел? — без улыбки, дивно серьезно предположил Гай, и заржала даже Ана. Может, и не связано, но вышло смешно. Илай в сотый уж раз пообещал себе поколдовать над лошадью и выкинул это из головы. — Они же не разбираются, — жалостливо и поучительно протянул Ларрэ. — И им страшно, вспомни, как они нас провожали. — Девку б лучше дали, раз в последний путь, — пробурчал Илай, и Ана снова заржала, но в этот раз как-то тонко, испуганно будто. Обжигающее прикосновение светлой силы Илай ощутил мигом спустя. Не направленное, не оформленное в чары, но оно — одно ощущение жара на коже — все равно заставило натянуть поводья и остановиться. — Свет, — растерянно как-то произнес Ларрэ и протянул руку вперед, формируя на ладони слабенький импульс, порождающий новую волну жара. Сложные щиты из чистой Тьмы Илай набросил почти не думая, набросил на всех кроме целителя, не обратив на жалобный писк Ларрэ совершенно никакого внимания. Боги и Стихии свидетели, если старик привел их к Ордену — его Илай убьет следующим. Тьма, казалось, рассмеялась в ответ на эти мысли, толкнула в спину, напоминая: того и хотел, сын. Боя — не покоя, действия — не ленивого, размеренного течения одинаковых до боли дней. Того и хотел. Гай спешился, Илай повторил за ним, как и прочие. Дальше шли своими ногами, но коней не оставили: подкрадываться удобно так — не убегать. Илай, конечно, убегать и не собирался, вот только история с Обителью в памяти была еще достаточно свежа. Здесь бесполезно будет Алефа звать, случись что. Не успеет. Чуждая сила жалила все жарче, он мог уже даже опознать арканы, но самих магов все еще не видел, как и их противников. А когда увидел — замер даже на миг. И не он один, все они замерли, потому что, ну, старик не ошибся. Это и впрямь было умертвие, самое, что ни на есть настоящее умертвие, с подернутым разложением лицом и телом, с рук которого слетали чары, лилась чистая сила. Против умертвия стояли — хотя скорее просто пытались не расстаться с жизнью — трое орденцев, двое еще и с мечами, что, в целом, идеей было неплохой, да только подобраться к умертвию, швыряющемуся чарами с легкостью мага с бездонным резервом, у них, судя по всему, не получалось. Умертвие оскалилось, поток заливающего светлых огня стал шире, насыщеннее. Условно-разумная немертвая тварь игралась с добычей, не ощущая угрозы. «Условно», как думалось, лишь потому что диалоги умертвия вести были не склонны. — Умертвие, — констатировал Гай, словно они не видели. — Простите, — вырвалось почти нечаянно, — а чью сторону нам полагается занять? Ларрэ содрогнулся, один из светлых обернулся, получил в спину языком пламени и шаром чистой Тьмы, и упал на землю. Оставшиеся двое оборачиваться не стали. — Исходя из рыцарского кодекса, законов Ордена или логики? — Гай улыбался, Илай улыбнулся тоже и неопределенно помахал рукой, заодно отделяя их от поля боя стеной темного пламени. — А есть три варианта? — Помочь слабейшему, сиречь умертвию, — Гай лениво почти потер шею, потрепал коня и отпустил узду, потянувшись к мечу. — Помочь людям справиться с немертвой тварью. Пойти поискать место для ночлега поспокойнее. Орденский маг, что был без меча, упал на одно колено, руки дрожали. — Не уверен, что умертвие можно считать слабейшим в этом раскладе, — сила билась о пальцы, торопила. — Не хотел бы прерывать ваш диспут, — Анастас улыбался почти ласково, — но, мне кажется, одна из сторон близка к бесславному концу. — Сложно спорить, — оскалился Гай, и Тьма потекла с его ладони тонкой струйкой. — Линнэ, щиты. Ударил он, едва Ларрэ — почему Линнэ-то, Боги? — поднял свои щиты на серой силе. Умертвие недовольно завыло и развернулось к ним, позабыв об орденцах. Руки, почти живая и истлевшая до костей, поднялись к груди, меж ними клубилась сила. Пламя и Тьма — немертвые не знали ограничений, лишь Свет был им недоступен. Илай нахмурился, выстраивая каскад щитов, что должен был — ну, в теории — выдержать. С практикой в этом смысле наблюдались проблемы. С умертвиями, не с щитами. Разбился тот каскад, ожидаемо, в крошево, но темное пламя поглотило и пожрало остатки чужой силы. Илай выдохнул сквозь зубы и потянул из Тьмы меч. — Не силой? — Гай, казалось, почти кричал, хотя тихо было вроде бы, но кровь гулко шумела в ушах, и судя по всему, не у него одного. — Не знаю — чем, — сознался Илай таким же криком, и лежащий на земле светлый натурально смерил его презрительным взглядом и стукнулся о ту землю лбом. Почти обидно стало. Будто у них получилось! Илай оскалился и сорвался с места, спиной ощущая преследующий и обгоняющий аркан Гая. Тлен и что-то странное, что не получалось опознать, видно переложенное из светлых чар. Сила до умертвия долетела раньше, чем он, и немертвая тварь забарахталась, замедлилась, словно увязая в болоте. Даже от первого удара не увернулась, от второго, правда, уже успела отскочить, перемолов темный аркан в труху, но оплатив свою удачу рукой и частью плеча. — Что, — Илай выдохнул, уворачиваясь от волны огня, ударил, едва не достав до шеи, волоса не хватило, — это, — вода сплетенная с землей окатила, попыталась оплести гибкими змеями-лианами, и он сжег чужое колдовство прямо на себе, низким перекатом уходя от новой вспышки пламени, — было? — Тебе схему или название? — раздалось совсем близко, и в умертвии добавилась новая дыра на месте сердца. — Просто, — немертвая тварь увернулась от Гая, отлетела и обрушила на них обоих новую волну едва оформленной в чары силы. Илай закрыл их щитами, не выдержавшими, но подарившими время на увернуться, бросил знак праха, — повтори. — Не успею, — Гай отскочил от шара Тьмы в последний момент и закусил губу, творя на пальцах что-то дивно разрушительное и дивно же бесполезное против нечувствительного почти к магии умертвия. — Постарайся, — ласково попросил Илай, разрезал собственную ладонь о свой же меч и ударил ей по земле, вгоняя силу. Тьма вылетела из-под ног умертвия гибкими жгутами, что оплетали его, сгорали, но возрождались вновь. Тварь, казалось, восприняла это, как личное оскорбление, а Илай не к месту вспомнил принцевы уроки танцев, ибо именно тогда, наверное, в последний раз это тело и выделывало такие пируэты. От последней вспышки Пламени, сплетенного с Ветром, Илай едва увернулся, ощущая летящий к умертвию аркан и твердо зная, что — нет. Не успевает. Он все равно попытался. Печать щита легла под ноги, Илай оттолкнулся от нее и прыгнул, замахиваясь, творя второй щит на ходу, чтобы получить в грудь хотя бы разбитыми чарами, а не полным потоком Огня. Умертвие мучительно медленно воздело истлевшую руку с гниющими остатками мышц, продираясь сквозь аркан Гая, на серых костяшках разгорались искры силы, мерцали все ярче и ярче, собираясь в пламенный шар, что вспыхнул маленьким солнцем — и погас. Первая кость упала на землю, ровно когда ноги Илая этой земли коснулись, а следом — отрубленная голова твари. Упала и покатилась, обращаясь побелевшим от времени черепом. Анастас вогнал меч в землю, счищая склизкую мерзость, вытащил и прошелся по клинку темным пламенем, выжигая ее дотла. — Вроде все? — склонив набок голову, спросил он. Илай посмотрел в мерцающие весельем синие глаза, сплюнул под ноги и уныло пнул откатившийся в его сторону череп, пока Гай, захлебываясь, смеялся. *** Хрена с два он отпустил бы орденцев, если б не Гай, Лара и внезапно поддержавший их обоих Илай. Давно минуло, вроде бы, но Стас продолжал об этом думать, как продолжал вспоминать лица уходящих и поддерживающих друг друга воина и мага. Исцеленных Ларой, но все равно слабых, что только народившиеся котята. Гай не видел в них угрозы, а Стас видел, видел, только его никто не спрашивал, а сам он о том заговорить не решался. Что сказал бы Гай, если бы он выступил вперед и сказал: «Вы понимаете, что они о нас расскажут? Вы понимаете, что семья моя узнает, где я и кто я теперь такой?» Что сказал бы Илай? Поэтому он промолчал. Поэтому он позволил двоим светлым уйти и самолично даже сжег тело третьего Тьмой, не обратив ни малейшего внимания на жалостливый всхлип Лары. Поэтому он и в седло взлетел одним движением, не оборачиваясь, надеясь, что никто не заметит ни его злости, ни его страха. Заметили. Илай и заметил, словно не было на нем щитов, что из-за эмпата-полуэльфа он носил не снимая. Заметил и подошел уже в деревне, пока радостные жители накрывали на стол и выкрикивали славословия. Стас думал, спросит — почему, а Илай лишь обхватил за пояс и на короткий миг прижался лбом к шее сзади. — Забудь, — шепнул еще хрипло, и вот после этого забыть про светлых отчего-то получилось. А холодный, жмущийся к разгоряченной скачкой коже лоб и шепот этот хриплый — не получалось до сих пор. Стас хотел поймать его в тот вечер, поймать и поговорить, а если повезет, урвать и пару поцелуев. Только не складывалось никак: сперва за столом они оказались напротив друг друга, а после пары-тройки чарок напитка, крепость которого Стас и угадывать бы не взялся, Илай повис практически на Ларе, что-то горячо тому втолковывая или выясняя. Деревенские девки глядели не без интереса, поправляли юбки и волосы, а вот Стас на них — наоборот. Курносые носы и большие глаза в обрамлении густых ресниц, конечно, были по-своему прекрасны, как и покатые плечи, и маленькие ладошки, да вот только в голову лез пронзительный взгляд темно-серых глаз, длинные пальцы с мозолями от меча и четкий, чеканный будто бы профиль. Почти как болезнь, только сладкая донельзя. Стас тогда опрокинул очередную чарку, улыбнулся старику, что их сюда привел, извинился — хотя кто бы слушал — и пошел в дом, выделенный им на эту ночь. Надеялся, Илай придет тоже. Тот и пришел, вместе с Ларрэ, за полночь, едва ли не пошатываясь. Стас к тому времени ненавидел весь мир и его в придачу, потому что луна слишком ярко светила сквозь окно, голова от выпитого нещадно трещала, а получасом до мимо открытой двери в другую комнату, смеясь, прошел Гай, обнимаясь и целуясь с какой-то заливисто хихикающей молодухой. Лара уговаривал Илая улечься, тот смеялся и отбивался, в шутку заваливая полуэльфа на скамью, а после отпуская — и повторяя заново. Стас думал прикрикнуть на них уже, когда Ларрэ остался лежать, обиженно фыркая, а Илай, будто бы и не шатаясь, пришел к нему. С поцелуями не сложилось, правда: только ткнулся снова ледяным лбом куда-то в шею, мазнул губами по плечу, прижался, обнял и заснул, словно всегда так делал. Он заснул, а Стас лежал без сна еще полночи, слушая сперва обиженные вздохи Линнэ, а после — его же ровное дыхание и надрывные женские стоны из-за стены. Словно резал ее там Гай, а не любил, простите Боги! Стоны благо прекратились в какой-то момент, обратились тихим смехом и шепотом, где он не мог разобрать уже ни слова и под который и заснул. Наконец-то. С утра голова не болела, но и Илая рядом уже не было, растворился будто. Так и не получилось поговорить. Ни тогда, ни в дороге. Хотя бы потому, что в деревне больше ни на миг не оставались они наедине, а после — верховыми да при Ларе и Гае — о чем речь вообще? Хотя от одного Стас не удержался все же: когда за завтраком Илай, казалось, увлеченно убеждал Гая возвращаться в лес кружным путем — сжал его руку под столом и поддержал. Слова даже подобрать смог правильные, все про Орден и про людей — и ничего о собственном нежелании снова оказаться в продуваемом всеми ветрами лесу с орком вместо наставника и вампиром в каждом кусте. Когда умоляюще захлопал глазами и Ларрэ, Гай вздохнул и согласился. А Стасу достался жаркий взгляд тогда и короткий, но обжигающий поцелуй после, у лошадей. Илай причем отвязал свою кобылку, поцеловал и сбежал, а он остался распутывать остальные упряжи, искренне желая догнать, закинуть на плечо и затащить уже куда-нибудь. Потому что, Боги, нельзя же так. Только дразнит. Не догнал, конечно. Не пытался даже. И, нет. Вовсе не потому, что боялся Гая. Просто не ко времени и не к месту. Может, позже. Так он себя и успокаивал, ну, первые дни пути, когда каждая ночевка — в лесу ли, в деревне ли — заканчивалась Илаем под боком, жмущимся к нему, обжигающим шею по-сонному ровным дыханием. Беда была в том, что Стас знал, что хотел, а вот чего хотел бывший раб — оставалось открытым вопросом. Илай смотрел. Украдкой, отчаянно и, иногда казалось, испуганно. Чего боялся только: его или… Размышления о второй возможной причине страхов Илая обычно приводили к тому, что Стас обнаруживал себя поодаль от прочих и с рукой в штанах. Словно с цепи сорвался. Потому что вспоминался поцелуй, тогда, на той поляне, до убитого вампира и Черного леса. Вспоминалось неровное дыхание и собственные фантазии о вине, алыми струйками растекающемся по бледной коже. Вспоминался взгляд Илая, темный и знающий, обжигающий и обещающий. Тот случайный казалось бы поцелуй и ничего не значащее «мы не договорили», после которого прикосновения стали реже, но откровеннее, а он, что больной, что одержимый, следил за Илаем взглядом, сходил с ума и желал, желал, желал большего, нежели короткое прикосновение горячей ладони к спине или руке, нежели украдкой сорванные, почти целомудренные поцелуи. Учение у Сирина вышло кстати — выбивало дурь из головы. Только учение кончилось вместе с оставшимся в Черном лесу Сирином, а безумие вот в лесу не осталось, безумие ехало рядом, трепало по гриве недовольно будто бы фыркающую лошадь и смеялось над рассказами Ларрэ об учении в Академии Ордена. Гай в неспешное повествование иногда влезал со своими ремарками, а вот Анастас — не мог. Не мог себя заставить, не мог выдавить ни слова. Может, потому что один взгляд на Илая — и дыхание перехватывало, пересыхало в горле, а может, от того, что учение его собственное было на диво скучным. Наставники являлись все более на дом, товарищей по курсу он сторонился и почти не знал, и об их проказах рассказать мог ровным счетом ничего. Поля с виднеющейся за ними деревенькой показались из-за поворота как раз кстати: Стас почти уже успел погрузиться в беспросветное уныние под звуки чужих голосов и звонкого смеха. Дорога шла по краю, на диво ровная, и он ударил коня пятками, оставляя спутников позади. Илай поравнялся с ним минутами спустя, все еще смеющийся, с сияющими азартом глазами, почти лежащий на конской шее. Стас улыбнулся тоже, рассмеялся даже, жмурясь и подставляя ветру лицо. Так было лучше. Радостнее — так точно. Гая и Лару дожидались уже у деревни, верховыми, все еще смеясь и пытаясь отдышаться. Кобыла Илая неодобрительно потряхивала головой и переступала с ноги на ногу, а вот Принц стоял смирно, как и всякий пристойно выезженный и воспитанный конь. За что только эта нечисть вороная Илаю приглянулась? Словно услышав его мысли, кобыла тонко заржала и боднула Принца под морду. Илай снова рассмеялся и потрепал ее по шее, привычным ласковым жестом, на который та лишь фыркнула. — Ана, тише, девочка, — Стас тоже фыркнул, не удержался, а Илай легко улыбнулся, продолжая гладить лошадь и даже не повернув головы. — Скучно ей. — Маги Тьмы разговаривают с животными? — лишь наполовину в шутку спросил Стас, но Илай только фыркнул в ответ. Совсем как его кобыла. — Боги с тобой, маги Тьмы просто тоже умеют скучать, — короткий взгляд ожег. — Знаешь, когда вроде бы идем и идем, а ничего не происходит. И устал, и тоскливо. — Знаю, — устало и тоскливо откликнулся Стас под топот копыт, почти радуясь тому, что Гай и Ларрэ их наконец нагнали. О постое с деревенским головой договаривался Гай, выторговал даже им отдельную, пусть и крошечную избу в обмен на услуги целителя, которые, по словам головы, здесь требовались весьма и весьма. Где не требовались-то? В первый дом они пошли все вместе, едва расседлав коней и забросив вещи в выделенную избу, да только ничего интересного их там не ждало: бледная в синеву женщина, надрывно кашляющая, перечисляющая симптом за симптомом, пока Лара исцелял. Не слушал страдалицу ни сам Лара, ни голова, ни они, разумеется, но бубнеж засел в голове маленькими молоточками. Не у него одного, видимо, ибо Илай махнул рукой, едва они вышли из жарко натопленной комнаты, и пожелал удачи в дальнейших свершениях. Висок почти ожесточенно тер еще, болезненно морщась, может, оттого Гай и не стал его останавливать. Жаль, сам Стас сказаться больным не догадался, а сбегать сразу следом не позволяло воспитание. Он выдержал еще три дома, прежде чем извиниться и откланяться, и его, надо признать, Гай провожал куда как более тяжелым и неодобрительным взглядом. Вспоминался Риард, вернее, его предместья, бешеный маг и удар. По лицу — не просто болезненно, но оскорбительно. В Ордене Стас мог бы вызвать его за это. Вызвать — и умереть. В том и была проблема, наверное. Все это: бытие вне закона, жизнь без слуг и семейных денег, без семейных же связей и знакомств оставляло где-то внутри отвратительнейшее ощущение собственной беспомощности. Мерзкое такое чувство, с которым он ровно ничего не мог поделать. Анастасу не нравилось. Впрочем, Гая в его пристрастиях он понять мог. Кому еще должен был симпатизировать, по его собственному признанию, сын рыбака и крестьянской девки, если не бывшему рабу. И кого должен был ненавидеть, если не его, Стаса, никогда не знавшего нужды, никогда не прогрызавшего себе путь наверх зубами. Майстер-каратель, пусть и бывший… сколько сапог ему пришлось перецеловать за такое положение? Перед кем стелиться? Мысли об этом настроение, как ни странно, чуть — но поправили, так что к избе Стас подходил уже в почти благодушном расположении духа, и даже толкнувшая в плечо вороная Илая этого не изменила. Он лишь погладил кобылу по наглой морде, заработав возмущенное почти ржание, рассмеялся и вошел в дом. Отчего-то думалось, что Илай будет спать, но тот сидел у окна, наклонившись, улегшись почти на подоконник, положив голову на сложенные руки, и смотрел вдаль каким-то пустым и незрячим взглядом. Стас окликнул его, но тот не отозвался, словно не слыша. Что видел только за мутной слюдой или вместо нее? Стас подошел ближе, положил на плечо ладонь, и Илай вздрогнул, будто бы просыпаясь. Повернул голову, прижав висок к предплечью, вытянув шею, лениво как-то улыбнулся. — Уже закончили? — Я — да, — злость накатила снова и схлынула, исчезла совсем. — Они дальше пошли, а я не могу больше. — Больно от Света? — понимающе как-то спросил Илай, и Стас проклял собственную глупость: так вот почему он ушел. — Вроде того, — получилось неуверенно, но Илай все равно улыбнулся шире и чуть сдвинулся, крепче прижимаясь к его ладони. Почти не задумываясь, Стас призвал Тьму и просто влил сырую, не оформленную в заклятья силу, в Илая, который вдруг довольно зажмурился и почти удовлетворенно застонал. — Еще, — хрипло попросил он, и во рту пересохло. Не о том вспоминалось, совсем не о том. Стас облизал губы и повторил, а Илай застонал снова, глубже, откровеннее. Видят Боги, если б стоял кто за дверью, в последнюю очередь подумал бы, что тут магичат. — Хорошо? — слово оцарапало горло, вышло низким и сорванным, а проклятый бывший раб в ответ лишь застонал снова, не открывая глаз. — Да, Стас, — прошептал он, словно вторя возникающим перед глазами образам. — Еще. Сжав зубы, Стас призвал Тьму в третий раз, и — поклялся мысленно — в последний. Это даже вожделением уже не было, то, что растекалось по телу. Чистая жажда, слепая потребность. Он хотел — влить в Илая силу, наклониться, поцеловать и уйти, проветрить голову, потому что, Боги, кто знал, когда вернутся Лара и Гай, а получилось, ну да, то, что получилось. Сила и правда пришла, но Стас не отпустил ее, повел рукой к шее, погладил — то ли пальцами, то ли Тьмой — сжал ладонью, и Илай содрогнулся всем телом. Боги, как он мог остановиться после этого? Как должен был? Он и не остановился. Опустился рядом на скамью и потянул к себе, не видя ничего, выхватывая лишь странные, бессвязные фрагменты: собственные пальцы и трепещущая жилка на вытянутой шее, размытый румянец на бледных щеках, трепещущие ресницы и Тьма под ними. Илай поцеловал его первым, или он — Илая, Стас не знал. Потерялось, стерлось, как незначимое, растворилось в растекающемся по телу пламени. Сколько он уже этого хотел, сколько думал, сколько мечтал — и вот. Бывший раб с невозможно яркими губами был наконец в его руках, дышал сбито и неровно, целовал, то едва касаясь полуоткрытыми губами, то впиваясь так, словно хотел поглотить целиком. Стас притискивал его к себе, гладил по спине, бокам — куда доставал, а Илай лишь прижимался теснее и терся всем телом, что огромный кот, не открывая глаз. Порыв податься навстречу Стас едва сдержал, боясь испугать, только дыхание становилось все тяжелее и тяжелее, что его, что чужое, горячее, опаляющее губы. Он медленно потащил из штанов рубаху, Илай резко подался назад, заставив замереть на половине движения, но не оттолкнул, не остановил — стащил ее сам и так же резко наклонился обратно, снова целуя. Безумный раб. Дивно прекрасный. Не переставая целовать, Илай потянулся к его поясу, и Стас позволил, попытался помочь даже, но этот безумец лишь рассмеялся и перехватил его руку, положил на собственную грудь, закусил губу, на миг зажмурившись, и рассмеялся снова. Хриплым смехом, глубоким, прерывистым, что его дыхание. Хотелось подобрать слова, но в голову ничего не лезло, поэтому Стас просто ответил на поцелуй, потянул к себе, еще ближе, будто сквозь подушку слыша, как падает на пол ремень, ощущая каждое прикосновение пробравшихся под рубаху пальцев. Одной рукой Илай воевал с завязками штанов, по очереди — своих и Стаса, другую же положил поверх его ладони и гладил себя его рукой, то надавливая, прижимая крепче, то почти отпуская. Прохладная обычно кожа казалась пылающей, невозможно горячей, кончики пальцев покалывало сочащейся силой. Стас сглотнул — и позволил ему все, просто подчиняясь. Даже целовать уже не получалось, но, казалось, не только у него. Они просто соприкасались губами, прерывисто выдыхали друг другу в рот, а еще Илай облизывал губы, раз за разом, задевая его собственные быстрыми влажными прикосновениями. Если бы Гай пришел сейчас — Стас бы не остановился. Эта была последняя разумная мысль, прежде чем сознание заволокло дурманом желания окончательно. Он соскользнул в это горячечное безумие точно в воду, зажмурился, провел ногтями по ребрам Илая к животу, заставив того сжать его пальцы и застонать, лизнул в губы дразнящим почти касанием, вырывая еще один жалобный стон, а после отнял у безумного, прекрасного раба свою ладонь. Тот послушно выпустил, опустил голову на плечо, прижался губами к шее, не целуя, а просто словно бы задыхаясь, и Стас мог чувствовать каждый его вздох, дрожь, проходящуюся по телу, судорожно сжимающиеся пальцы. Он поцеловал Илая в плечо, прикусил, ощутив ответную дрожь, услышав тихий едва различимый почти всхлип, провел языком по коже, и тот выдохнул что-то неразборчивое, придвинулся ближе, позволяя ощутить собственное возбуждение. Будто Стас мог сомневаться. Будто Стас мог думать. Он застонал и сам, радуясь лишь, что битву с завязками штанов Илай выиграл, потому что сейчас — Стас сжег бы их к темным Богам, и плевать что сказали бы, что подумали бы остальные. Но нет, их ничего уже не разделяло, и эта близость — невозможная близость — стала просто последней недостающей каплей. Илай вдруг поднял голову и впился в губы поцелуем, голодным, отчаянным, таким глубоким и жадным, что не хватало воздуха и мутилось в глазах, а когда безумие на миг отступило, ладонь Илая уже сомкнулась вокруг подрагивающего от желания члена, ласкала, поглаживала, а он стонал в судорожной попытке вдохнуть и цеплялся за бледные плечи, оставляя на них темные следы. Илай был горячим почти лихорадочно и так же часто дышал, что-то хрипло шепча на ином, незнакомом языке, и этот умоляющий шепот зачаровывал, околдовывал, сводил с ума. Стас подтянул его ближе, заставив глухо застонать, и оттолкнул руку, обхватывая их обоих. Напряженная плоть, бархатистая, нежная, ласкала ладонь, ласкала его, Илай хрипло вскрикивал и стонал в шею, выгибался и дрожал, прижимаясь ближе, а Стас до синяков стискивал его бедро и гладил, гладил, гладил их обоих, пока наслаждение не стало совсем невыносимым, пока напряжение, натяжение не прорвалось последним долгим стоном, а на живот не брызнуло жидким пламенем, похоже, сейчас текущим и переливающимся в них. Илай крепче сжал бедра, содрогаясь, скуля, коснулся губами шеи в поцелуе и хрипло рассмеялся после, сцепив руки за спиной, вжавшись лбом в плечо и силясь восстановить дыхание. Стас даже не знал, сколько они так просидели, потерял счет времени совершенно, очнувшись лишь когда импульс серой силы уничтожил следы их близости, а Илай, неловко как-то мазнув губами по щеке, потянулся за рубашкой. Он — за рубашкой, а Стас — к нему, потому что было в этом, в этой небрежности, в этой неловкости что-то настолько неправильное, что это хотелось стереть, исправить не откладывая. От поцелуя — слава Богам! — Илай уворачиваться не стал. Одевались вместе, скорее даже одевали друг друга, чем сами себя, продолжая целоваться и лениво почти обмениваться ласками, сквозь одежду или эту одежду поправляя. Наверное, Стас предложил бы продолжить и повторить, но вспоминалось — теперь уже вспоминалось — что Лара с Гаем навряд ли задержатся так надолго. Поэтому не предлагал, хотя хотелось, хотя прекратить целовать Илая он просто не мог. Скрипа двери за громким и сбитым дыханием Стас просто не расслышал. — Щиты, Стас, — услышал он и сперва набросил оные, а лишь потом осознал, замирая, ощущая, как холодеет спина и внутренности скручивает в узел. Разворачивался он, что деревянный болванчик, на негнущихся ногах, чтобы увидеть Гая с потемневшим от гнева лицом и Лару, казалось, ничего не заметившего, спящего стоя с закрытыми глазами, почти висящего на его плече. Илай рядом так резко выдохнул, словно ударил кто, но Стас не чувствовал силы, не видел летящих арканов. Да и когда он рискнул взглянуть искоса, бывший раб стоял как стоял, голову только опустил и смотрел в пол, а щеки стали совсем белыми, едва ль не в синеву. Будто боялся, будто это ему было, чего бояться. Будто Гай бы ему хоть что сделал. Стас ждал. Не знал чего, но ждал: удара, аркана, крика, злого, до костей пробирающего шепота, давящей Тьмы или даже карающего Света, но — Гай молчал. Смотрел и молчал, а после, все так же молча, отвел-отнес Лару до кровати, уложил, не раздевая, окинул их с Илаем еще одним долгим взглядом и развернулся к выходу. Стас выдохнул и закрыл глаза, считая шаги, ожидая и молясь на звук закрывающейся за его спиной двери. Было — три. Потом — словно бы порыв ветра рядом и десяток других, более легких, едва слышных, торопливых. А потом пришла Тьма. Он распахнул глаза едва ощутив силу, распахнул, чтобы увидеть Илая схватившего Гая за руку и льющего в эту руку поток Тьмы, довольный для построения не одного — дюжины-другой арканов. Чтобы увидеть застывшую, напряженную спину Гая, услышать: — Спасибо, — и не только лишь услышать, но и увидеть последние шаги и закрывающуюся, как Стас и хотел, за его спиной дверь. На миг подумалось, что Илай выбежит следом или посмотрит на нее — сделает хоть что-то. Но нет. Не сделал. Так и остался стоять, глядя, казалось, на собственную ладонь, с которой тонкими нитями струилась Тьма. Так и не поднял головы.