Баллада о борьбе

Неделя уж прошла с того дня, как пришли они в эту деревню, и — Богам известно — Лара Линн никак не мог понять, что происходит. В первый самый день, как и хотел того голова, они прошлись по всем домам страждущих, и каждого Лара исцелил в меру своих сил и способностей. Каждого, Боги свидетели, каждого. Но — не прошло и двух дней, а болезни вернулись. Сперва Линнэ подумал, что его разыгрывают: а ну как сговорились они со спутниками и решили пошутить над целителем? Но нет, поди разыграй приступ падучей, да так, чтоб никто от истинной болезни не отличил. Лара не отличил, по крайней мере, и исцелил снова. И все повторилось опять, и он опять исцелял, а оно опять повторялось. Словно некая безумная, злая сила пакостила ему, словно преследовала болезнь этих людей, что проклятие. Он не выдержал даже этих мыслей, озвучил их, сделав вещественными, но Илай лишь сонно моргнул, оторвавшись на миг от кружки, и покачал головой: — Нет, — сказал он тогда с зевком, — здесь нет проклятий. Тьма есть, слабенькая, правда, а проклятий я не вижу. Извинился после, не слушая возражений, и ушел спать, как уходил тоже каждый день и тоже всю неделю. Быть может, просто попал под то же проклятие, существования которого не признавал? Глупо звучало, но Лара Линн правда — правда — не знал, что и думать. Люди болели, словно целитель не выкладывался каждый второй день до дна, словно целителя и вовсе здесь не было. Лара перепроверял собственные труды, накладывая диагност за диагностом, те не показывали ничего, а двумя днями спустя его звали в тот же дом, и он — опять и снова — видел тяжело больного человека, которого будто бы и не касалась никогда его магия. Поэтому объяснимы были уже и мысли о проклятиях, и о том, что под проклятие мог попасть темный, вечно сонный темный, что из дома, казалось, и носа не казал, если Гай не требовал его присутствия ультимативно. А Гай почти и не требовал. Лара дулся сначала даже, а потом понял, что всю деревню Светом уже залил. Каково Илаю тут, в такой концентрации неродственной ему силы? Вопрос вертелся на языке, но Лара не задавал его, боясь ответа. Ну скажет темный, что плохо, ужасно, невыносимо — и что тогда? Оставить людей без помощи? Исцелять серой хмарью, заклятия с которой становились слабее не вдвое даже — втрое? Нет, нет. Это не решение. Беда в том, что решение-то не находилось. Прошлый вечер прошел на удивление спокойно, но это означало лишь, что сегодня — спокойным не будет. Лара цедил отвар по глоточку с обреченностью приговоренного ожидая явления деревенского головы, что и сам словно бы жалел о том, что возвращался. Словно бы не верил полностью, что целитель сможет помочь. Неделя. Он и не смог. Лара затравленно почти покосился на дверь, ожидая, когда та скрипнет и отворится, а Илай вдруг нахмурился и со странной решимостью в лице опустил на стол собственную кружку. — Что происходит? — громко и зло скорее потребовал, чем спросил он, и Лара как-то только рот открыл, не уверенный что ответить, а Гай со смешком покачал головой. — Нет, — Илай ладонью хлопнул по столу, не сильно, но звонко, — серьезно. Здесь столько больных? — Линнэ мог бы вылечить всю деревню за день, — спокойно, почти слишком спокойно отозвался Гай. Ответил, так сказать не отвечая. — Потому я и спрашиваю… — Ты не спрашиваешь, — перебил его Гай. — Ты орешь. Остынь, брат. Илай лишь облизал губы и сглотнул, отчего-то бледнея. Коли б не выкладывался каждые два дня до донышка, Лара бы уже оказался рядом с ним, проверяя здоровье и выспрашивая симптомы, а так нет, не тянуло. — Болезни возвращаются, — отвар неуклонно кончался, Лара слизнул с края последние капли и отставил кружку. — Я потому и спрашивал про проклятье, но ты сказал, его нет. Как обвинение прозвучало, но Илай не стал нападать или оправдываться, поморщился лишь: — Его нет, — он постучал по столу пальцами, прикусив губу. — Тьма есть, но это не проклятие. Что-то иное, давно здесь, не новое. — Можно спросить у головы, как давно болеют люди, — быстро предложил Лара прежде, чем открывший рот Гай смог хоть что-то сказать, по лицу последнего догадавшись, что комментарий вряд ли выйдет приятным. Довольно уже, обоим им — и Гаю, и Илаю — похоже доставалось от его, Лары, Света. И оба же на то злились, но разве легче будет кому, если они тут все переругаются? — Это разумно, — вклинился Стас, в этот раз опережая набравшего в грудь воздуха Илая. — Возможно, нам стоит пойти вместе с вами и посмотреть на месте. Илай, ведь если под щитами… — Да, — тот быстро кивнул и сразу же на себя оные щиты набросил. — Да, хорошо. — Что ж, — Гай поднялся, скупо улыбаясь, в тот же момент заскрипела, отворяясь, дверь. — Идемте, раз так, — староста не говорил ничего даже, просто ждал. Лара пропустил вперед себя Анастаса, подхватил сумку и заторопился следом. — Брат, если будет совсем плохо — скажи. — Да, — откликнулся Илай почти неслышно и странно неуверенно, стыдно было, наверное, после той отповеди. — Конечно, Гай. Думалось, Илай пойдет за Гаем или со Стасом, но тот догнал и забрал сумку. Действительно увесистую, на самом деле, и сейчас — истощенный последними днями — Лара ощущал ее вес, как никогда прежде, так что помощь была весьма кстати. Он поблагодарил, Илай улыбнулся и смешливо сморщился, куда как менее бледный: щиты, видно, помогали. Хотелось на то надеяться, во всяком случае, потому что, видят Боги, Лара Линн совершенно не знал, что делать, если здешняя болезнь или проклятие зацепят спутников и друзей. Чем помочь, как помочь? Оставалась, конечно, смутная надежда, что что-то прояснит Илай, но тот лишь хмурился, от дома к дому творил странные ни на что не похожие чары, порой задерживаясь, чтобы обновить щиты, но неизменно нагонял. Лицо, правда, становилось все мрачнее и мрачнее. После пятого дома — перед шестым — Илай остановился и призвал остановиться их всех, взмахом руки отослав старосту, что послушался безоговорочно. Было в темном что-то такое, что слушаться заставляло, заставляло подчиняться, хоть и бывший раб. Какая-то лишенная сомнений уверенность в собственном праве. Лара этому почти завидовал. — Не понимаю, — Илай дождался, пока староста отойдет достаточно далеко, и лишь потом заговорил. — Никогда не читал о таком. Тут… — он потер лоб, болезненно поморщившись. — Точки. Я не знаю, как объяснить, как пятна Тьмы, сеть пятен. Но, — губы дернулись в невеселой усмешке, — не источники, а как следы. Осадок от чего-то. — Или кого-то, — медленно, задумчиво протянул Гай и повернулся к Стасу. — Светлую сеть сможешь? — Да, — тот еще и кивнул, но неуверенно дернул рукой, на которой уже наливался Светом остов аркана. — Май… Мастер, а день ведь. — Просто Гай, я уже говорил, — он пожал плечами, словно не заметив иной оговорки. — Если это то, что я думаю, день или ночь не имеют значения. Илай, щиты. Темный вздрогнул и вдруг попятился, отступил едва ль не на три шага, прежде чем взвихрить вокруг себя Тьму и накрыться чем-то сложным, непроницаемым абсолютно и густым настолько, что у Лары кололо в висках и глаза болели. Этих чар на Илае он раньше не видел, никогда. А Гай вдруг нахмурился, глядя на него, поджал губы и медленно выдохнул. — Это не… — странно как-то, невпопад начал Илай, но Гай лишь рукой махнул: — После, — он набросил что-то поглощающее Свет и источающее холод на себя и кивнул Стасу, дозволяя начинать. — Давай. Светлый аркан взмыл в небеса, и Илай — Лара видел — следил за ним почти зачарованно, почти неверяще. Словно Стас не был светлым магом, не был светлым по сути своей, словно не должна была искрящаяся и согревающая душу сила слетать с его пальцев. Магия развернулась, насыщаясь, обретая плотность, и стала падать обратно к земле, на которой, вдруг, словно обведенные серой краской засветились странные, ни на что не похожие темные пятна. Выглядело ровно как Илай описывал. Будто — Лара хихикнул даже — магию тот не чувствовал, а действительно видел. Стас выдохнул, отпуская нити завершенного аркана, и уставился на Гая вопросительно, но в ответ не получил ничего, потому что бывший майстер Света на него и вовсе не смотрел. Но и от чуждой силы подобно Илаю не кривился, разглядывал лишь те самые высвеченные пятна, а после — подошел к одному и опустился рядом на корточки, ощупывая воздух над ним. — Ларва, — обреченно констатировал он и вздохнул, поднимаясь. — Останки искать надо. Стас, спроси у старосты, где кладбище. Линнэ, иди с ним, — Лара послушно заторопился, но вспомнил вдруг, что забыл сумку, и пошел обратно. Остановился, правда, поодаль, за углом, услышав: — Темный полог? — Это не… — Илай сглотнул, он слышал тоже. — Отчего ж не марево, брат? — в голосе Гая было неожиданно много обиды, и, словно тот забыл о щитах, эту разлитую обиду Лара чувствовал и в воздухе. Обиду и густую, непонятную печаль. — Давно ли ты меня боишься? Звук пощечины, звонкий и резкий, Лара опознал безошибочно и сбежал обратно к Стасу, забыв про сумку и отказываясь думать о том, чему случайно стал свидетелем. Что такое темный полог он у Стаса, конечно же, спросил, да только тот не знал, и Лара приказал забыть и ему. То есть попросил, конечно, но достаточно твердо, чтобы тот поглядел почти недоуменно и кивнул, соглашаясь. Лара надеялся лишь, Стас не пойдет к темному с тем же вопросом. Совсем иной вопрос терзал его самого, пока осматривали они кладбище, ничего, разумеется, не найдя (даже в свете аркана оно оставалось чистым и незапятнанным), и вопрос этот был: что сделали вампиры и орк с его друзьями? Отчего Илай и Гай, всегда улыбчивые и радостные и к нему, и друг к другу, и к Стасу, вдруг стали — такими? Или не вампиры? Или — Тьма? Лара Линн искренне надеялся, что нет. Ибо если от влияния рас разумных могло помочь расстояние и время, то нечто могущее спасти от влияния стихии он не способен был себе даже представить. Когда они вернулись, впрочем, он не увидел ни единого следа драки или ссоры. Гай с Илаем осматривали темные пятна, беззлобно переругиваясь, ничьи щеки не горели от ударов, ни на одном не было синяков. Гай глянул вопросительно, Стас развел руками. Вернулись-то ни с чем, да. Хотя, может, и не зря ходили, потому что Илай — в кои-то веки не зевающий, не молчаливый и не мрачный — вдруг подошел к Гаю совершенно спокойно и начал объяснять что-то едва ли не на пальцах, формируя из силы призрачные, осыпающиеся серой искрящейся пылью остовы заклятий. Тот правил, добавляя что-то свое, спорил, и отчего-то Ларе подумалось, что послышался тот удар. Может, и не было ничего, а он все придумал? — Ладно, ладно! — неожиданно громко воскликнул Илай. — Я все равно даже не понимаю, что такое эта ваша «ларва». — Темная душа, — Илай только страдальчески наморщил брови, и Гай хохотнул, хлопнул его по плечу. — Не думай, это сложная концепция, я сам толком не разобрался. Предполагается, что надо просто найти и должным образом похоронить останки. — Сжечь к орочьей бабке — это достаточно должно? — Чем тебя обидела бедная бабушка Сирина? — с хитрой улыбкой уточнил Гай, а Илай аж задохнулся и бросил в его сторону сноп черных, чистой Тьмы искр, что мага заставили засмеяться в голос, а вот светлую сеть странно задрожать. Лара пискнул аж, не зная, как привлечь их внимание, но те заметили и сами, а Стас не стал бросаться на помощь, остался рядом, укрыв себя и Лару серыми щитами. И слава Богам, что остался, потому что аркан — его собственный аркан — казалось бы обезумел. Он плавился, обращаясь в нечто иное, изменялся, опасно фонил, угрожая пролиться на землю огненным дождем. Лара Линн не рискнул бы попытаться взять свихнувшуюся силу под контроль, не рисковал и Стас, а вот Гай с Илаем смотрели с нездоровой совершенно задумчивостью. — Не надо, — прошептал Лара себе под нос, но никто его, разумеется, не услышал. — Смени полярность, — пальцы Илая выплетали нечто невообразимое, даже смотреть было больно. — Не могу со Светом, брат. Смени полярность. Лара ждал: «Это невозможно». Лара ждал: «Ты с ума сошел». Лара не услышал ничего. С ладоней Гая струилась серая сила, оплетающая сеть Стаса, тянущая, неуловимо изменяющая рисунок, пока на лбу и висках мага не выступил пот, а сияние сети не погасло, сменяясь знакомой по иным чарам серой хмарью ничейной силы. В тот же миг Илай выпустил свой конструкт, и Тьма заклубилась, расползаясь по серому, обращаясь знаками и скрепляя иную, новую, форму. — Душа или останки? — прохрипел Илай, словно едва мог говорить. — Сюда ее притащи, — непонятно ответил Гай, но темный, казалось, понял. Потому что аркан — тот, что получился — неуловимо изменился снова, в последний раз, мигнул и ударил, разделяясь, впитываясь в каждое темное, обведенное серым пятно на земле, исчезая и скрываясь, казалось, в иных пространствах, слоях реальности, только в воздухе остался болезненно свежий аромат озона. Полыхнуло — а Лара не слышал грома, не чувствовал ветра, не ощущал дождя. Лишь потемневшие вмиг небеса сверкали. Три молнии, ветвистых и озаряющих все сущее серебряным светом, насчитал он прежде чем все стихло, а меж ними в коконе чистой Тьмы появилось нечто: белый туман, обращающийся то в выбеленный временем скелет, то в тощую, изможденную, обнаженную деву, глаза которой затянуты были тьмой, а волосы белыми чисто прядями спускались до земли. Вдруг полыхнуло снова, но слабее чем прежде, и у ног Гая возникла кучка истлевших почти, хрупких даже на вид, испачканных грязью костей. Лара думал, тот затянет долгий обряд или ударит темным пламенем. Ну, сотворит на пальцах хоть филигранную вязь аркана, но — нет. Гай посмотрел лишь на запертую в коконе тварь, что распахнула рот в беззвучном крике, и раздавил кости сапогом, вминая пыль, в которую они рассыпались в один миг, в землю. Тьму Илай рассеял — или поглотил — в тот же момент. — Итак, — они все молчали, и Лара Линн представления не имел, сколько они молчали, сколько заняло это светопреставление, сколько смотрел просто Илай на то место, где был черный кокон, прежде чем тряхнуть головой, подойти к Гаю и попинать темно серое пятно на траве. — Какие еще твари водятся в мире людей и нигде боле? Стас вдруг засмеялся, Лара только глазами хлопнул, а Гай хохотнул вместе с ним, склонил голову набок и обхватил Илая за плечи, притянул к себе, ероша волосы, пока тот шипел и отбивался. В шутку — не всерьез. — О, дитя мое! — протянул Гай, отпустив его и подняв очи к небу с наигранной и невыносимой почти серьезностью. — Позволь мне рассказать тебе о свежевателях! Твари эти, злобные зело… Илай рассмеялся, толкнул его в бок, и маг захохотал, не выдержав должного моменту сдержанного величия. Лара хихикнул тоже, подобрал с земли сумку и пошел в следующий дом, пока прочие перешучивались. У него были еще люди, которых должно было исцелить. Он надеялся — в последний раз. Хотя, нет. Не надеялся. Теперь уже Лара Линн это знал. *** Деревню Гай сжечь не позволил, хотя, говоря откровенно, не больно-то и хотелось. Так, обидно просто было за все страдания Ларрэ, что завершились нотой столь минорной и несправедливой: сам староста же и послал гонца в Орден доложить о скрывающихся от правосудия темных. Илай жаждал возмездия. Ну, минут двадцать громогласно жаждал, а после — уткнулся под взором Гая, безмолвно обещающего перекинуть через плечо и утащить силой, коль не пойдет своими ногами. Покидать сию обитель греха и предательства столь бесславно Илай определенно не желал. Впрочем, учитывая момент с «грехом», не то чтобы он вообще желал ее покидать, но, спасибо старосте, пришлось. Ворчал Илай еще добрых часа два после, пусть и себе под нос, на а’эйнни и неслышно для остальных. Тянуло вернуться и, если не предать деревню огню, то хоть дождаться светлых там же. Здесь против был уже не только лишь Гай — все, как один. Плюсы даже в предательстве старосты нашли, людишки: мол, Орден пойдет за известными им темными вернее, чем в поисках теоретических вампиров, что могли и вовсе покинуть уже сей гостеприимный мир. На слове «гостеприимный» Илай заржал подвывая, не в силах даже объяснить прочим свое веселье. Да и не спрашивали они. Один плюс в этом уехавшем к орденцам гонце, впрочем, и впрямь был. Несомненный такой плюс: Гай перестал скрывать свою Тьму сам — и разрешил Илаю тоже. Сила привычно тянулась к ладоням, он творил чары не задумываясь и, в кои-то веки, не опасаясь, переучивал даже самого себя с серой слабосильной грани на чистую стихию, что откликалась, ластясь. Иногда вспоминалось бытие принца у а’эйнн и думалось: тогда бы эту силу. Доходить в своем воображении до логического конца, фантазировать, представлять — Илай себе не позволял. К чему? Может, и к лучшему, что они уехали. Позволял или нет, а мысли все равно лезли в голову, и лишь Богам и Стихиям известно, до чего бы он доразмышлялся неделей спустя. Но — слава тем же Богам и Стихиям — не дали ему той недели. Илай все равно ворчал, недовольный всем и сразу, но успокоился едва увидел знакомый абрис одной из орденских сторожек. Успокоился, а вернее заткнулся изумленно и воззрился на Гая, того самого Гая, что избегал их уже год как, а тут вдруг привел снова, будто что-то изменилось. Но ведь изменилось. Илай не сразу это понял, не сразу осознал, а когда осознал — едва не рассмеялся совершенно не к месту. Княжича поблагодарить надо будет, что разрушил тот последний — или краеугольный — камень и отправил их всех в свободный полет. В полет, где они все еще пребывали вне закона, но не прятались от Ордена, а скорее играли с ним. В полет, который горячил кровь и обещал так много веселья, схваток и, непременно, победу в конце. Победу — что не стыдно будет воспеть в балладах. Спали вповалку, на полу, не сговариваясь отдав единственную постель Ларрэ. Вернее, Гай и Стас спали, а он лежал без сна между ними, силясь успокоить бунтующее тело, что, словно разбуженный не в сезон от спячки зверь, бесновалось и требовало своего. Две недели они провели в той деревне, две проклятых недели, и все эти дни Илай вновь ощущал себя дорвавшимся до постельных утех мальчишкой. Знал даже, что надо остановиться, после первого вечера еще знал, после заставшего их за поцелуями Гая, но не мог. Тогда не мог, десятилетия назад, когда наставник вдруг узнал, что у принца никого не было и нет, и озаботился, и не мог теперь, когда Стас тянулся к нему, а воздух, казалось, начинал меж ними дрожать, а Тьма била под дых не холодом, ей свойственным, но жаром. Он не мог остановиться и не останавливался, и Стас вторил его безумию, будто его разделяя, но разделенное — оно не ослабевало ни на гран. Илай хотел его каждую проклятую минуту. Илай пил его вожделение, что вино, и пристрастился к этому вину, не мог напиться. Слизывал страсть с чужих губ, вдыхал чужим дыханием, собирал дрожью и мурашками на кончиках пальцев. Хотелось — распять Стаса на постели и взять полностью, до конца, без остатка, но он сдерживался, понятия не имея, на что готов юный маг, что пробовал и чего хочет. Помогло бы поговорить, наверное, да только Илай не мог с ним разговаривать, оставшись наедине. Только брать и отдаваться, только удерживать себя от совсем рискованного, ходить по грани, по натянутой над пропастью тонкой нити, рискуя сорваться и ухнуть в нее с головой. Тогда, годы и годы назад, прекратить все и вернуться к учению, к нормальной жизни принцу было проще стократ: Саир он прогнал сам, когда юная пламенная в момент наивысшего наслаждения потеряла контроль над силой, позволила ей окутать их коконом — и эта сила подавляла, эта сила ужасала, эта сила могла сжечь его дотла. А лорд Тали… Илай закрыл глаза, ощущая, как бушующее желание отступает, скрываясь за чем-то иным, чем-то, что он сам не мог назвать. Не любовь, нет. Не влюбленность даже, но… Но. Лорд Тали, Владыка Ветра, что отказался быть Владыкой, отказался от силы и ухаживал за садом королевы своими руками, не чарами. Сумасшедший лорд, всесильный безумец, недостойный дарованного стихией могущества — как только его не звали при Дворе. Принца звали не лучше, так что он не слушал, он кривил губы и уходил, иногда в свои покои, а иногда в тот самый сад. Сидел там часами на ступенях беседки, окруженный кустами никогда не цветущих роз, и смотрел, как вьется ветер, уговаривая и убеждая, вокруг того, кто не желал его призывать. Десятки лет прошло, а Илай до сих пор не знал, Льон уговорил Тали, королева попросила или тот пришел сам, но пришел же. Пришел и предложил себя, пришел и отдал себя, и приходил еще так много раз, пока не исчез бесследно. Наверное, где он, знала мать, но принц не спрашивал. Илай не понимал — почему. С Саир было жарко. С Тали — легко. Со Стасом — невыносимо. От одной мысли, одного воспоминания хотелось стонать, хотелось обернуться влево и захватить приоткрытые во сне губы, разбудить его поцелуями и ласками, увидеть еще раз, как он смотрит, так, словно Илай — все что можно желать. Словно Илая можно так желать, словно только его и можно, только он и нужен. Илай плавился от одного этого взгляда, терял голову и растворялся в нем, сгорая и перерождаясь. Стихии. Он зажмурился крепче и попытался досчитать до сотни, чтобы заставить сердце перестать частить и успокоить бушующее в груди пламя. Хотелось вернуться в прошлое принца и извиниться перед Саир, хотелось не смеяться над романами из библиотеки и обуздать собственное вожделение заранее. Много чего хотелось. Ничего он, конечно, не сделал. Развернулся даже не налево, а вправо, прижался лбом к плечу Гая и свалился все ж таки в неглубокий, беспокойный сон. Снились — как назло — обнаженные тела и прикосновения, что-то безумное до крайности и совершенно не способное помочь в борьбе за спокойствие собственного разума. Проснулся Илай в итоге разбитым сильнее, чем засыпал, и за завтраком молчал или бросал что-то совершенно невпопад, не к месту, усталое и злое, неспособный поддержать нормальный разговор. Нелишним стало бы хотя бы Тьму слить, но он держался, представляя, как это будет выглядеть: он — и без того рычащий и невменяемый — отходящий подальше, чтобы выплеснуть силу десятком-другим разрушительных чар. Мастер Льон послал бы выбить дурь из головы в поединке или приласкать себя, но с этими вариантами было, как с Тьмой: и неплохо бы, да только — как? Разве получится у человечков вымотать его на мечах? Разве… Представилось — реалистично до ужаса — как отходит он поодаль, распускает завязки штанов, запускает в них руку и в самый, так сказать, ответственный момент из-за дерева появляется Гай и неодобрительно смотрит. Илай заржал в кружку, чудом не облившись, закашлялся, продышался, извинился и заржал снова. Слишком яркой вышла картинка, слишком настоящей. Помилуйте Стихии. Стихии вроде бы смилостивились, да вот только Гай, казалось, видел его насквозь. Зачем бы иначе ему звать с собой Ларрэ невесть куда — «леса на нежить проверить», конечно! — и повторять, что займет сия проверка не менее пары часов. Повторять вслух, раза три для верности, игнорируя притом Стаса и самого Илая так, словно призраки они, а не живые и дышащие создания. Илай, право, даже не знал: обижаться или благодарить. Но все равно бросил на них щиты перед уходом. На Ларрэ серые, самые сложные их тех, что знал в этой грани, а на Гая тот самый темный полог, о котором не хотелось вспоминать. «Давно ли ты меня боишься?» Стас ушел за пять минут до того, умыться, и Илай не стал ждать его на крыльце, к чему? Ушел в дом, притворив за собой дверь, и свернулся на полу, усталый, но слишком перевозбужденный, чтобы даже задремать. Нетерпение, предвкушение жаром растекались под кожей. Хотелось всего и сразу. Но сильнее прочего — просто ощутить этот вкус на языке, вкус чужого желания, страсти, обещания. Разделить его, слиться с ним, увидеть себя — хоть на миг — чужими глазами. Оно захватывало, это желание. Захватывало так, что он едва расслышал шаги Стаса, тихий скрип закрывающейся двери. Одно оконце, затянутое мутной слюдой, давало недостаточно света, но Илаю не нужен был свет, чтобы видеть синие глаза. Те, что смотрели так, будто их хозяину никто другой не нужен. Так, словно Стас ждал его всю жизнь, а он наконец пришел. «Твоим рабом, — вспомнилось вдруг. — Твоим господином». — Илай, — тем же голосом и невозможно близко. Илай открыл глаза — когда только успел закрыть? — чтобы увидеть Стаса, совсем рядом, и ощутить, как сердце начинает частить до невозможности бешено, словно пытаясь вырваться из груди. Он перекатился на спину, вытягиваясь на полу, на плаще, что совершенно не добавлял мягкости, но, Боги, разве было ему до этого дело? Стас накрыл его собой, и дышать стало невозможно. Не от веса, просто — слишком. Все слишком — слишком много, слишком сразу, слишком близко. Стас скользнул пальцами по его лицу, обвел контур губ, а Илай чувствовал лишь покалывающие кожу искорки Света — нестерпимый жар — и Тьмы — столь же нестерпимый холод. Хотелось проклясть его за использование двух граней. Хотелось благословить. Сводило с ума. Он выдохнул прерывисто и закрыл глаза, ощущая то же нежное, неощутимое почти прикосновение к векам, переносице, снова к губам. Не выдержал и приоткрыл рот, лизнул чужие пальцы и услышал хриплый, почти нежный смешок. Слишком. Слишком хорошо и, Боги, слишком медленно. Должно было быть не так, он хотел — не так. Именно так он и хотел. Стас встал на колени между его ног, обхватил за пояс, потянул к себе, и Илай просто вцепился ему в плечи, вдруг как-то осознавая — рубахи нет. Никакой ткани — только кожа, ничего кроме кожи, и выдох сорвался в всхлип. Стас не рассмеялся, не в этот раз. Прижался губами к шее, влажно и горячо, торопливо распуская одной рукой шнуровку на вороте, а второй — удерживая его. И если бы не было этой второй руки, Илай бы упал, что бессильная кукла, потому что в голове мутилось и темнело в глазах, потому что точно в лихорадке горела кожа, и он пытался помогать Стасу избавить его — их обоих — от одежды, но скорее мешал. Он закусил губу, вспышка боли прояснила на миг сознание, помогла удержаться и не позволить себе большего, лишнего, но вкус крови, расходящийся по языку, сталкивал еще ниже, еще дальше, еще глубже. Каждый вдох застревал в горле, каждый выдох выходил стоном, и он жался к Анастасу бедрами, всем телом, а тот стонал тоже, хрипло, едва слышно, стонал — и целовал. Невозможно. Слишком почти откровенно, слишком откровение. Каждое прикосновение обжигало, каждое движение сводило с ума. Илай гладил в ответ, впивался в спину пальцами, проводил ногтями по пояснице, представляя остающиеся следы и дурея окончательно от одного возникающего перед глазами образа. Вскидывал бедра и подавался обратно, потому что, Боги, невыносимо, но Стас не давал ему уйти, не позволял ускользнуть. Его губы были горячими и требовательными, его руки ласкали настойчиво и уверенно, его тело прижимало той тяжестью, что, казалось, не позволяла взлететь. Хотелось свой рот на нем. Хотелось, чтобы он дрожал и скулил, умолял о большем, просил еще. Получалось — наоборот. А все потому, что Стас целовал так, словно Илай был не одним из, но единственным. Хотел так, что сжималось в груди и растекалось пламенем по венам. Он не смог бы повторить в сознании, но умудрился как-то помочь Стасу избавиться от остатков одежды не отстраняясь, не прекращая прижиматься к нему ни на миг, и больше их не разделяло ничего. Была только кожа, влажная от пота и разгоряченная, только неровное дыхание и прикосновения губ, едва ощутимые и почти жестокие, короткие и сводящие с ума своей бесконечностью. Илай терся об него, подавался навстречу, потеряв всякий стыд, но Стасу, казалось, было все равно. Илай чувствовал его прикосновения, мимолетные ласки, крепкую хватку на поясе, как единственную точку опоры. Мокрый от выступившей смазки член скользил по его собственному быстро и беспорядочно, и от каждого этого движения потряхивало, пронизывало удовольствием. Кажется, он дрожал. Возможно, всхлипывал. Точно — жалобно стонал и задыхался. Стас скользнул губами по щеке к шее, прикусил мочку уха, жарко выдохнул. Горячие и твердые ладони соскользнули с поясницы ниже, сжали — и это оказалось последней каплей. Илай вцепился ему в плечи и вскрикнул, проливаясь между их животами, ощущая себя обнаженным почти до боли, беззащитным, бессильным. Ощущая жар, приливающий к щекам и такое неуместное сейчас смущение. Стас остановился, словно почувствовав, замер, просто глядя на него, глядя так, словно видел впервые в жизни, словно смотрел не на него, потому что — Боги и Стихии! — как можно было так на него смотреть? Как на что-то прекрасное, как на что-то восхитительное, как на что-то желанное. Но Стас смотрел, и Илай нервно почти облизал губы, а потом быстрым движением опрокинул его на спину, оказываясь сверху, и, мимолетно пожалев о потере, вывернулся из удерживающих его рук, сполз ниже, покрыв грудь и живот быстрыми поцелуями, и вобрал в рот напряженную плоть. Люди на вкус ничуть не отличались от а’эйнн. Глубоко у него не получилось — никогда не получалось — но Стасу хватило и того, что он мог, хватило его губ, языка, хриплых, все еще срывающихся стонов. Стас положил руку на затылок и задвигался в погоне за своим наслаждением, и Илай не сопротивлялся, просто позволяя использовать себя, стараясь лишь не закашляться, не зацепить зубами, не сделать больно. Боги, сколько лет назад это было? На язык брызнуло теплой горечью, и он сглотнул, вылизывая почти жадно. Семя пьянило, что кровь. Всегда пьянило, но сегодня особенно. Илай отстранился и облизнулся. Приподнялся, подтягиваясь на руках, улегся рядом. Одним Богам известно, сколько времени прошло, но тем же Богам известно, что сейчас по их души мог прийти что Гай, что Орден, хоть сам король а’эйнн вкупе с мастером Льоном — Илаю было бы все равно. Лишь бы Стас смотрел, продолжал смотреть. Как на прекрасного, нужного, единственного. Илай потянулся за поцелуем, но остановился, подался обратно, вспомнив вдруг, где был только что его рот и что в этом рту было. Подумалось и царапнуло где-то внутри, что Стас не захочет, увернется, отстранится, скривится. Он почти решился встать и пойти одеваться, когда теплая ладонь легла на щеку, губ коснулись губы, а по языку скользнул язык. Стасу было все равно. Илаю — хотелось плакать. Он не плакал, конечно, совсем нет. Проглотил неожиданный комок в горле, улыбнулся в поцелуй и в нем же растворился, не позволяя мыслям и глупой такой чувствительности захватить разум. Пальцы Стаса скользили по телу лениво и нежно, ласкали, оглаживали. Илай льнул к его рукам, жмурился от удовольствия, целовал в ответ, но не позволял крепнущему вожделению перейти грань, за которой не было возврата — нет, не в этот раз. Объясняться с Ларрэ не хотелось, не хотелось снова видеть лицо Гая таким, как тогда. Никогда больше. От губ Стаса он отрывался почти с сожалением, но все же отстранился, погладил по щеке и поцеловал в шею. Не жадно, не жарко — едва ощутимо. Извиняясь и обещая продолжение, но не сейчас. Стас понял и согласился, как всегда, безмолвно. С Саир вот приходилось говорить, а со Стасом — можно было молчать. Как с Тали. Ветерок прошелся по влажной коже, вызывая мурашки и дрожь. Илай улыбнулся ему, этому ветру, рассеянно и печально, надеясь лишь, что Стас не заметит, а если заметит — не примет на свой счет. Человеческий маг не повинен был в его грусти, никто не повинен. Лишь дурное прошлое глупого принца, что заплатил за свою слабость своей же жизнью. Только ли своей? Он не хотел знать ответ. От колоды Стас ушел в дом прежде него. Когда он — вымытый и одетый — переступил порог, тот уже силился приготовить что-то вроде обеда, и Илай присоединился к этим стараниям. Тишина не давила. Разбавленная улыбками и смешками, приправленная короткими прикосновениями, она скорее успокаивала, утешала, обещала лучшее после. Хотелось верить — и впрямь будет. И лучше, и после. Гай с Ларрэ вернулись едва ли получасом спустя, без трофеев, но вроде бы довольные своей не то охотой, не то прогулкой. Полуэльда накинулся на еду, словно отчаянно оголодал, но все пытался что-то с набитым ртом рассказывать, а Илай не слушал, не мог разобрать ни слова, отчего-то отчаянно смущаясь под насмешливым и знающим взглядом Гая. Даже кусок в горло не лез. Он только надеялся, что не краснеет, но где найти хоть одно зеркало, чтобы в том убедиться? Старший из магов, брат теперь, не говорил ничего даже, просто смотрел, но смотрел так, что в голову лезли те самые прикосновения, лезли поцелуи, напрочь выбивая из нее все прочее. Под этим взглядом он отчего-то вспоминал каждый миг того, что происходило в этой самой сторожке, на этом самом полу часом раньше, и ощущал, как горят щеки. Под этим взглядом он думал о том, чего не происходило, и почти мечтал, чтобы они ушли. Опять. Куда угодно. Проклятье! Тарелку с скорее размазанной по ней, нежели съеденной, подгоревшей кашей Илай отодвинул десятком невыносимо долгих минут спустя, сбивчиво извинился, схватил кружку с обжигающе горячим отваром и сбежал наружу. Туда, где прохладный вечерний воздух хоть чуть остужал горящие лицо и тело, туда, где разум не подкидывал картинки непристойнее, чем в любых фривольных книжках. Ладно Гай, Боги и Стихии, как ни крути, человеческий маг был и взрослым довольно, и темным к тому же. Но Ларрэ — при Ларрэ-то куда. Иногда полуэльда казался Илаю таким болезненно юным, что тянуло спросить, переступил ли тот порог хотя бы первого совершеннолетия, но потом обжигало чистейшим Светом, и Илай глотал вопрос. Это было от Стихии более, чем от возраста, он знал. Рассказывали. От направленности сил прирожденного целителя. Все равно. Не при нем. Слишком невинен. Слишком юн. Слишком человек. Вечерний холод остудил питье, и он приложился к кружке, осушая ее большими, почти жадными глотками, разглядывая исчезающую, растворяющуюся во тьме полоску света над деревьями. На небе разгорались первые звезды, но отчего-то они казались неправильными, ненастоящими, недостаточно яркими. Помнились иные. Впечатались в память — навеки. Сияющие искры на непроницаемо-черном небе. Сияющие, далекие, невозможно холодные искры, что смотрели так равнодушно и так спокойно, пока он… Гай опустился на крыльцо рядом, Илай вздрогнул и подвинулся, освобождая больше места, позволил брату устроиться удобнее. Напоминать себе приходилось все еще, что это — брат. Человек — и брат. Тот, кто разделил безумие Стихии. Тот, кто смешал с ним кровь. Насколько громко смеялся бы принц, если бы кто-то рассказал ему прежде о таком грядущем? Или не смеялся — ужасался? — Хороший день? — лениво протянул Гай, и отступивший было жар снова бросился к щекам. Проклятье. Илай сглотнул, отпил из кружки, хотя плескалось уже едва ли не на донышке. Можно было допить в один глоток и уйти не отвечая, а он отчего-то тянул. Зачем только? — Не смею жаловаться, — он неуверенно улыбнулся, глядя в кружку, и точно знал, что Гай улыбнулся тоже, хоть и не смотрел. — Как здешние леса? — На редкость живописны, — Гай усмехнулся, качнул головой. — В чаще кто-то орал, Ларрэ сказал совсем как выпи, когда тот вампир, помнишь, потерял честь и бороду… — Илай подавился глотком и закашлялся, смеясь. — Но, помимо этого, весьма тихо, — прозвучало, едва он перестал кашлять, — знаешь, никто не стонет, никто не ерзает, — закончил Гай, невинно глядя в небо, и Илай подавился снова, отчаянно краснея. Намек был, ну, совсем непрозрачный. — Вы просто… — хрипло вышло, в горле скребло, и он откашлялся. — Вы просто ежей не искали. Алеф мне показывал, они, знаешь ли, презабавно пыхтят… — Стой! — рассмеялся вдруг Гай, махнув рукой почти жалобно. — Это определенно выходит за рамки того, что я жажду знать об Анастасе. — Но я… — Илай растерянно хлопнул глазами, не поняв сперва, о чем он, а после понял и покраснел еще сильнее, пока брат пытался отсмеяться. — Это было жестоко, — питье кончилось, он отставил кружку, оперся на руки, заведя их за спину, запрокинул голову, глядя в небо. — Вдруг я вспомню в самый неподходящий момент. Гай хохотнул и хлопнул по плечу: — Или в самый подходящий, — Илай покосился на него неодобрительно, тот примиряюще улыбнулся. — Меж тем, я почти хотел извиниться. Вспомнилось вдруг: тяжелый взгляд и ощутимая почти, поднимающаяся волной Тьма, ярость, боль, непонятно откуда взявшаяся. — За что? — спросил Илай, потому что не мог не спросить, надеясь лишь, что ошибся. Забыть тот вечер хотелось — не вспоминать. — За собственные предположения, — непонятно совершенно откликнулся Гай, глядя вдаль, не на него. — Но почти, — он вздохнул. — Помнишь, Илэ, мы говорили с тобой о твоем прошлом? — Илай помнил. — Я многого не знал тогда, — Гай дернул уголком губ в странной гримасе, в профиль непонятно даже было печальной или радостной, — и многое, видно, понимал неверно. — За это, — Илай облизал губы, прикусил нижнюю на миг, — не надо извиняться. Я сам не хотел… Рассказывать. Объяснять. Рисковать. — Дело не в этом, — Гай не стал дожидаться, пока он подберет верное слово. — Давай я повеселю тебя и честно скажу, что полагал тебя постельным рабом, — Гай невесело совершенно рассмеялся, но рассмеялся же. — Отсюда и прочее. — Я не был… — Я знаю, принц, — упало неожиданно тяжело. — Оттого и хотел извиниться. — Но не извиняешься. Уголок губ дернулся в подобии улыбки, а потом Гай вдруг повернул голову, глядя прямо на него, прямо ему в глаза, слишком серьезно и слишком пристально. — Я предполагал тогда много вещей, Илэ, — голос упал до шепота, но отчего-то этот шепот казался Илаю криком, отчего-то хотелось вскочить и убежать. Разговор, тот самый разговор, всплыл наконец в памяти в подробностях, и убежать захотелось еще сильнее. — Очень много вещей, плохих вещей, болезненных, как бы иносказательно не пытался я их изложить. И ты подтверждал каждую. Илай сглотнул и поднялся. Казалось, горло сдавило невидимой рукой, и он потер его ладонью. Он знал следующий вопрос. Он не хотел, чтобы этот вопрос звучал. — Доброй ночи, брат. — Илэ, — услышал он, отойдя едва ли на шаг, и замер снова, не оборачиваясь, глядя на спасительную дверь. Хотя спасительную ли? — Тогда ты лгал? Это был не тот вопрос, но он все равно не хотел отвечать. Он не мог не ответить. — Нет, — шепнул Илай, надеясь отчаянно, что Гай не расслышит за шелестом листвы, журчанием ручейка поодаль и прочими звуками ночного леса. — Доброй ночи, — повторил он снова много громче, открыл дверь и шагнул в дом. Гай не последовал за ним, и вот за это Илай был ему искренне благодарен. Глубокое и ровное дыхание спящего Ларрэ заполняло комнату, развеивало тишину и, казалось, темноту тоже. Стас потянулся за поцелуем, когда он улегся рядом, и Илай мягко прижался на миг к его губам, погладил по плечу, а потом в то же плечо уткнулся лбом, зажмурившись. Разговор не уходил, он возвращался, всплывал в памяти снова и снова, тянул за собой те же образы, что приходили тогда, и придворные смеялись и злословили, и он бессильно пытался что-то изменить, что-то сделать, но не мог сделать ничего, и они опять смеялись, а он прикусывал щеку изнутри, до боли, до крови, прикусывал — и улыбался только шире. С места они снялись с утра, едва рассвело, с первыми же лучами солнца. Стас отчаянно зевал, Ларрэ, казалось, едва удерживал глаза открытыми, сонно моргая и покачиваясь в седле, Гай смеялся над ними всеми и потягивал что-то из фляги, к которой то и дело прикладывался, а Илай негромко и обиженно ругался на а’эйнни себе под нос, потому что, ну, несправедливо! Как и деревню прежде, сторожку сжечь тоже Гай не позволил. Брат еще называется. В глаза после бессонной ночи словно бы насыпали песка. Щека болела. Во рту все еще стоял привкус крови.