Баллада о борьбе

Говорили, Тьма калечит душу, а Стасу казалось — нет. Казалось, наоборот, исцеляет. Сила дрожала на кончиках пальцев, накатывала волнами, поглощала и растворяла все бессмысленные и глупые стремления, что вели его раньше, оставляя лишь холодную уверенность в собственном праве. В самом себе. Никогда прежде Стас не ощущал себя настолько цельным. Никогда прежде не позволял себе делать — а не думать. Теперь, казалось, можно было все. Он все ждал, когда эйфория обретения этой новой, незнакомой раньше силы спадет, ждал, когда очнется и взглянет на мир трезвым взглядом, но нет, не случилось. И не случится уже, наверное, стоило признать. Просто, видно, Тьма была нежнее Света, видно, воистину любила своих магов, заботилась о них. Он спрашивал Илая об ограничениях, о запретах, спрашивал и в дороге, и на подушках, когда удавалось им украсть хоть пару часов наедине друг с другом, но темный смотрел непонимающе и лишь пожимал плечами, как бы ни формулировал Стас свои вопросы. Смотрел так, словно запретов не было. Справедливости для: что Тьма, что Свет, тот самый, полузабытый уже, не откликались на его призыв с той же готовностью, что Гаю, к примеру, но Стас не жаловался. Бессмысленно. Не сдавался, впрочем, тоже, потому что с практикой приходила вожделенная легкость. Солнце поднималось на востоке и заходило на западе, дорога стелилась под копытами коней, деревеньки, постоялые дворы и сторожки Ордена сменяли друг друга — и это было неизменно, было привычно, и столь же неизменно и привычно Стас отрабатывал иные теперь арканы, крал смазанные поцелуи и первым вызывался охотиться, ибо знал с точностью, кто пойдет с ним в паре. И Илай шел. Если прежде Стас почитал одержимость свою безумием, то теперь точно мог сказать, что безумие сие было разделенным, полным и бескрайним. Бывший раб, темный маг облизывал искусанные и алые от прилившей крови губы, целовал с жаром и бесстыдно касался, словно в юности ему не сказания благочестивые читали, а запретные трактаты о плотской любви. Может, и читали. Кто бы ни учил бывшего раба постельным искусствам, Стас им был благодарен. Благодарен он был и Гаю, который будто забыл о своих словах, избыл свою злость, а может, попросту смирился. Смотрел только с веселой обреченностью, да уводил подальше Лару, словно тот был ребенком, которому не пристало на такое смотреть. Наверное, если б они и прям любились у каждого костра, Стас бы понял. Но они-то нет. Не любились. Не складывалось как-то. Меж тем, путь все длился и длился. Первые мысли о том, что идут они обратно к лесу, пусть и кружным путем, сперва сменились недоумением, а после — пониманием, что почти до точности совпадают остановки с тем самым, первым их путешествием. Вешну разве что обошли по окраинам, а в остальном — те же деревни, иногда даже дома и комнаты повторялись. Только они изменились. Слегка. Безвозвратно. Кто бы знал, как правильно. Когда дорога повела их по лесу, ровно там, где шли они в прошлый раз, перед тем, как все превратилось в воплощенный кошмар, Стас раздумывал именно над этим, гадал, какой из вариантов верный, а потом узнал тропу, узнал место и ощутил пробирающую до костей волну холода, вызывающую дрожь. Казалось, пора бы и разучиться бояться, но страх, леденящий ужас, пронизывал, накрывал, не желал уходить. Темной — той темной — уж год как не существовало на этом свете, а давящая сила и призрак скованной Тьмой ведьмы и бессознательных детских тел оживали в памяти так, словно это было вчера. Вчера — день обратился в ночь, вчера — лилась из Илая щедрым потоком Тьма. Вчера — и год назад. Стас хотел бежать, но шаги будто бы замедлились сами собой, и точно так же медленнее пошел рядом Лара, и даже Гай замер на миг и застыл, глядя на поля за деревьями и виднеющуюся на пригорке деревеньку. Только Илай продолжал шагать вперед, словно бы и не узнал места. Может, и не узнал, да только Стасу не верилось. — Гай, а нам обязательно… — начал было Лара, но замолчал, едва Гай посмотрел в его сторону, а Илай повернулся на звук. Замолчал, правда, не из-за них скорее, не из-за их внимания, а из-за показавшейся вдали фигуры, вполне человеческого вида, не женской даже, не в неподрубленной рубахе, но все равно отчего-то вызывающей дрожь. Стасу казалось — он был почти уверен — не только у него. Лара все молчал, Илай смотрел почти недоуменно, Гай тоже, пусть и не на Лару, а фигура приближалась, обрастая все новыми подробностями: кожаными сапогами, совершенно не подходящими к льняной, грубой одежде, кожаным же жилетом, словно бы перекосившимся, да ножом у пояса и топором в руках. Прокляты эти места, видно. Прокляты. Человек — человек ли? — помахал им топором и крикнул нечто неразборчивое совершенно. Илай обернулся и махнул в ответ. Тот, с топором, заспешил, пошел быстрее, споткнулся, о корневище видимо, но не упал, только несколько шагов скорее пробежал, чем прошел, балансируя. Выдохнул Стас, только когда стало возможным разглядеть лицо. Веснушчатое, ширококостное, смутно знакомое по тому, прошедшему году. Выдохнул, да за этой радостной волной отступающего страха и нахлынувшего облегчения пропустил начало разговора, уловив лишь радостное «ко времени вы» и широкую улыбку жестикулирующего топором, словно тот ничего не весил, парня. — А, волки шалят, — махнул рукой тот на логичный и закономерный вопрос Гая о причинах столь неожиданной встречи. — Коль подмогнете, благодарны будем. — Подмогнем, — важно откликнулся Лара, — как не помочь. А Стас вот не откликнулся и не кивнул даже. Стас содрогнулся. Волки шалят. Волки. Помнился еще раз предыдущий, когда староста сказал вот в точности то же самое, бурно им, пересекшим ограду радуясь. Они с Ларой тогда даже из села не выходили, да только вернувшиеся с вампирским князем и его воинами Гай и Илай помнились до сих пор. Помнилось и: «Ты послал нас к Дикой Охоте, старик», — Илая, и все прочие разы, когда деревенские грешили на волков, а в лесах обнаруживались упыри да прочие твари. Многое помнилось, и от воспоминаний этих по телу пробегала дрожь, а на спине выступал холодный пот, ибо ярче всех прочих образов, перед глазами вставала та безумная ведьма. Вот та самая, что была здесь, в этих самых лесах. Волки… Стас накинул бы щиты сам, взяв себя в руки, но Илай успел первым, повесил причем нечто зубодробительно сложное и непроницаемое совершенно, точно думал о том же и то же вспоминал. Даже поднимающийся из глубин души стыд за собственный страх отступил, обращаясь отчаянным нежеланием пережить тот вечер снова. Не Стас оказался тем, что на волков накинул щиты, могущие сдержать даже удар умертвия. Не Стас добавил и еще пару плетений, серых на Лару, темных — на остальных, хотя никто и не просил, никто и слова-то сказать не успел. Не Стас, а Илай, но Илай, в отличие от него, не стыдился страха, не краснел. Только бровь вздернул на насмешливый взгляд Гая, потрепал Ану по шее, да первым из всех пошел к лесу, не оборачиваясь более на замершего после вспышки Тьмы и замолчавшего на полуслове деревенщину с топором. Зеленящиеся и шелестящие — не в пример тому, подернутому инеем Тьмы, лесу — кроны здесь тоже сплетались так тесно, что вокруг царил почти вечерний полумрак, хотя солнце и стояло в зените, когда они заходили в чащу. Стас поежился, ступая как можно тише, поправил плащ и крепче сжал пальцы на рукояти меча, едва сдержав желание призвать силу, укрыться ей, что пологом, в придачу к уже наброшенному Илаем аркану. Ни иней не стелился под ногами тропкой, ни ледяного ветра в лицо, а все равно. Казалось, месяцы после лишь приснились. Казалось, они снова там и вот-вот из-за деревьев покажется приземистый домишко, на крыльце которого будет вот точно так же ждать одинокая, безобидная совсем с виду фигурка. Что, интересно, мерещилось в тенях деревьев Илаю? То же? Песнь охотничьего рога? Нечто совсем иное и непредставимое? Зачем они пошли только, зачем согласились помочь? Не оголодали же. Не в этот раз. Не настолько. Позади споткнулся и жалобно вскрикнул Ларрэ. Стас остановился, тряхнул головой, прогоняя глухую муть воспоминаний и чужой — Илая — давящей силы. Редко ощущалось столь явно, но сейчас — да. Думалось, Илай боялся. И вот это — эта мысль, эта догадка — пугала сильнее всего прочего. Илай прошептал нечто неразборчивое себе под нос, но на вопросительный взгляд лишь отмахнулся, будто не желая объяснять. Будто не в силах объяснить. Стас пожал плечами и побрел дальше след в след, надеясь лишь, что спутники его — те, кто не Лара — знают, что делают и куда их ведут. Сам он не чувствовал здесь ничего, кроме Илаевой силы. Но — не чувствовал, не замечал и жизни. Лес словно вымер: звери попрятались — он надеялся, что попрятались, хотя шли они тихо, — птицы пели где-то вдали, но не рядом, а каждый порыв летнего уже совершенно ветерка заставлял вздрагивать в ожидании летящего в лицо ледяного крошева. Думалось, на краю застывшего в ужасе почти сознания, что, если не ведьма (еще одна? Откуда бы?), то умертвие или стая оголодавших упырей. Думалось даже, что, быть может, не только лишь у гор есть Духи. Кровь он почуял издали, сладковатый, гнилостный смрад, заползающий в нос и застревающий в нем, но в этот раз — может, благодаря силе Илая, а может, вопреки, — разлитая в воздухе смерть еще и прошлась холодком по коже. Стас замедлился, остальные тоже, даже Лара, хоть последний и глядел растерянно и непонимающе. Не чувствовал, не чуял — щиты мешали? Стас ему почти завидовал. Они шли на запах. Вернее, Илай, точно гончая, вел их на запах, на густеющую силу смерти, не замечая ни деревьев, ни кустов, ни непролазного почти переплетения ветвей, в которое они неизбежно уперлись. Одна из них, видно, самая острая, процарапала Илаю щеку до крови, и тот наконец остановился, смерил природное подобие стены задумчивым взглядом, словно размышляя, но мигом спустя просто прорубил себе путь мечом, решив, по всей видимости, более не заботиться о том, чтобы остаться неслышимыми, более не пытаясь подкрасться. Стас вздохнул и шагнул следом. Запах ударил в ноздри невозможно сильно. Узкая, перемазанная кровью морда, оторвалась от распластанной по земле туши оленя, отбросила в сторону ошметок выдранного мяса и развернулась к ним. Клыки обнажились в оскале, раздалось гортанное рычание. — Волк, — тупо сказал Илай, растворяя в воздухе меч. Означенный волк припал к земле и зарычал громче, в кустах блестели жадные и голодные глаза собратьев. Илай открыл рот и закрыл его, непонятно зачем протянул ладонь в сторону мертвого оленя и бессильно уронил руку. — Это волки. Щиты, каждый из щитов вдруг показались до боли осязаемыми. Гай хлопнул ладонью по лбу с неожиданно громким и звонким звуком и захохотал, а мигом спустя к нему присоединились и Илай, и Ларрэ, да и сам Стас. Волк попятился и заскулил. Наверное, надо было бросить хоть какой аркан из изученных и отработанных, но Стас ни грана силы не мог нащупать, как не мог перестать смеяться, потому что, Боги Пресветлые, волки. Столько страха, столько напряжения. Они едва ли не с чудовищами из легенд сражаться готовились, а тут… Волк попятился снова, мимо оленьей туши к растерзанному зайцу. Замер на миг, настороженно оглядывая их, все еще смеющихся, подцепил ушастого зубами и все так же, задом, пополз к зарослям напротив. В последний момент, правда, остановился, зашвырнул зайца в кусты, где жалобно взвизгнули, и не менее осторожно пополз-пошел обратно. Стас не без интереса — и все еще подхихикивая — наблюдал, как волк лапой подпихнул оленя ближе к ним четверым, тряхнул лобастой башкой и одним прыжком скрылся в тех самых кустах, куда улетела заячья тушка. — Полагаю, — задумчиво протянул он, пнув носком сапога отгрызенную оленью ногу, — мы впечатляем. — Ужасаем, — добавил Гай и уронил с пальцев искру, обратившуюся темным пламенем, что охватило и останки оленя, и кровь на траве, и иные части прошлых волчьих ужинов и обедов. — Вызываем желание накормить, — Илай наморщил нос от запаха паленой шерсти. — Головою вы скорбны, — подытожил Лара неожиданно смело, и никто снова не удержался от смеха. В целом, можно было сказать, что охота удалась. Удалась настолько, что пути к деревне Стас почти и не запомнил, то внутренне смеясь, то ругая самого себя за неподобающую мужчине, воину и магу трусость. Илай с Ларой продолжали перешучиваться, вплоть до самого частокола продолжали. Бывший раб требовал исправить диагностированные, так сказать, целителем проблемы с головами, а Лара констатировал постоянство и неизлечимость недуга, доказывая свои выводы с применением самой зубодробительной терминологии и порождая только еще более громкий смех. Лишь при виде простых ворот да дерева ограды разговор заглох, а Илай перестал смеяться, замедлил шаг и улыбнулся почти нежно. Настолько нежно, что у Стаса сжалось сердце. Хотелось отчего-то видеть эту улыбку обращенной к себе, а не к жалкой, Богами забытой деревушке. Что хорошего-то они видели тут? Разве что Ордену местный голова не сдал и не пытался, но то — тогда. Неважно даже: из страха ли, из благодарности за спасенных детей — тогда. Что будет теперь? Некстати совершенно вспомнилось, как уходили они отсюда, зная, что Орден идет, как оставили всех этих людей на суд, на смерть. Но деревенька сожженной не выглядела, не выглядела и отстроенной заново, как Стас ни приглядывался, в орденское милосердие отчего-то не верилось. Как они спаслись? Как? Тот, с топором, видно, предупредил всех прочих, потому что встречали деревенские всем скопом да хлебом-солью. Голова склонился едва ли не до земли, одна из женщин протянула кувшин, пряно и резко пахнущий брагой. Гай принял, Стас лишь смотрел, сомневаясь, подозревая, не доверяя. Почти хотелось выбить гостинцы из их рук, втоптать в землю и предать всю деревню мечу. Не за конкретную известную вину — во избежание. Орден был тут и Орден ушел, а они остались. Невредимые, не заплатившие за помощь темного и помощь темным. Стас им не верил. Стас — нет, а прочие верили. Лара вот уже уходил невесть куда, окруженный стариками и детьми, Гай разговаривал с деревенским головой, то и дело прикладываясь к кувшину, а Илай… Илай хлопнул по плечу того парня с топором — уже без топора — рассмеялся над словами другого, смутно знакомого, повернулся и вдруг поклонился, глубоко и искренне, просто одетой женщине в летах. Помнилось, это у нее ведьма убила сына, помнилось, в ее доме Илай провел те дни и недели после. Она всплеснула руками на его поклон, а когда Илай выпрямился, обняла, отпустила, погладила по щеке. — Я ужин справила, — подумалось, что она не здоровалась даже как положено, будто встречала не темного из страшных сказаний, но родича после долгой дороги. — Дядька Свят баню истопил, штаны да рубаху в доме возьмешь. И плащ оставь, заштопаю, истрепался. — Да, мать, — отозвался Илай, словно так и надо было, словно все было правильно, словно она и впрямь была ему матерью. Отозвался и улыбнулся. И улыбка эта — нежная и полная тепла — заставила Анастаса отвернуться и боле не смотреть, ибо она не ему была предназначена, ибо не он смог стать ее причиной. Почти больно было, почти царапало по живому, отзывалось животной почти, яростной ревностью где-то глубоко внутри. Впрочем, руку с оголовья меча Стас убрал. Пусть живут. Он пошел было искать Лару, но тот все не находился. Гай так и продолжал беседовать с головой, подле дома которого спешно — словно и не знали об их прибытии — собирали столы, и помогать деревенским Анастас, положа руку на сердце, не хотел совершенно. Оказавшийся вдруг рядом и потянувший за собой Илай стал своего рода настоящим спасением. Даже парень — тот самый, из леса с топором, — отвернулся, словно и не поглядывал в его сторону. Илай хлопал кого-то по плечам, перекидывался парой слов, а Стас послушно шел следом и думал, что никогда в общем-то не любил бани, и может, стоит просто развернуться и уйти, постоять за спиной Гая, помочь даже таскающим скамьи деревенским — да, что угодно. Но отчего-то не уходил, отчего-то продолжать шагать за темным, за рабом, за слабостью своей, от которой следовало бы избавиться, а он потворствовал. Кто мог бы — кто посмел бы — его в том остановить? Протопили и впрямь хорошо. Илай выдержал в влажной жаре десяток минут от силы, да и сам Стас едва ли сильно дольше. Зато чуть теплая вода из бадьи после стала удовольствием порядка совершенно иного, как и лукавая улыбка, с которой Илай потащил его в дом, приложив к губам палец, как и прижавшееся, едва они переступили порог, разгоряченное тело. Казалось — а может, и не казалось, может, сие одна из сторон Тьмы, неведомая ему — Илай исходил желанием, нуждой. Казалось, они обволакивали, покалывали кожу, сводили с ума. Казалось, с каждым прикосновением, каждым поцелуем, Илай разжигал костер, что опалял их обоих, разгорался все сильнее, обещая пылать, пока они не сольются воедино, не обратятся в пепел. Стас зарылся пальцами в влажные волосы Илая, потянул, заставляя откинуть голову назад, впился в губы жадным поцелуем, чтобы мигом спустя отстраниться и смотреть — просто смотреть — как тот хватает ртом воздух задыхаясь, как тянется за большим, не открывая глаз. Быть с ним — на нем, внутри него — это уже не желание даже, потребность, необходимость. Это жгучее чувство где-то внутри, заставляющее обнимать так крепко, что останутся синяки, заставляющее вслепую практически вести туда, где они смогли бы упасть — и более не подняться, не сегодня. На пол — не на застеленную даже скамью, но на пол, скинув туда лоскутное одеяло, — Стас уложил его, не прерывая поцелуя, и опустился сверху сам, на несколько невыносимо долгих мгновений позволяя себе в этом поцелуе раствориться. Лишь после, не без труда оторвавшись от сладких, пьянящих словно вино губ, он перекатился на бок, крепко прижимая Илая к себе. Пьянило тоже. Хотелось трогать, огладить каждый сантиметр, пахнущей водой и травами кожи, вылизать бледную шею, в кровь искусать губы. Илай отвечал безумием на безумие, целовал, ласкал и дрожал, будто в лихорадке, закинув ногу на бедро. Дрожал и пылал жаром. Стас и сам был как никогда близок к тому, чтобы сгореть. Он снова опрокинул Илая на спину и качнулся, притираясь, порождая новую вспышку разделенного пламени и общий же — на двоих — стон. Илай до боли почти вжал пальцы в поясницу, в голове слегка прояснилось, и Стас заставил себя прервать поцелуй. Это — тоже было почти больно. — Хорошо? — хрипловато спросил он в самое ухо и это же ухо прикусил, вырывая новый стон. Илай вместо не то кивнул, не то вздрогнул. Стас отстранился, чтобы понять, но в чужих глазах, пусть и широко раскрытых, не зажмуренных, словно не было разума. Только страсть, только желание, только бушующее, неукротимое пламя. Темные ресницы дрогнули, на миг легли полукружьями на щеки, и захотелось — непреодолимо — увидеть эту картину целиком. Стас отодвинулся, сел на пятки, и, право, это стоило того. Илай, раскинувшийся на лоскутном одеяле, словно на простынях чистого шелка, с покрасневшей от возбуждения кожей, мурашками на предплечьях, тяжело дышащий… Полно, видел ли он что-то прекраснее в своей жизни? Словно почувствовав, словно отвечая безмолвно, Илай открыл глаза, встречаясь с ним взглядом, с голодным стоном облизнул губы и скользнул взглядом ниже, к поясу, облизывая губы снова и снова, прежде чем, решившись, приподняться и наклониться вперед. Горячие влажные губы прижались к шее, но не задержались там. Илай лизал и целовал, прикусывал и отстранялся, чтобы застонать, а Стас мог лишь прерывисто вдыхать и перебирать его волосы, подталкивая ниже, еще ниже, туда, где отсутствие прикосновений почти уже причиняло боль. Он сдался раньше, чем Илай добрался поцелуями даже до живота, взял себя в руку и начал медленно гладить. Казалось, ощущения стали острей во стократ. Казалось, он вот-вот вспыхнет и сгорит окончательно. Стас не сразу осознал, что Илай прекратил целовать. Но когда осознал, когда открыл глаза — а закрыл-то когда? — Илай смотрел на него, на движения его руки. Смотрел и тяжело, неровно дышал, почти всхлипывая, когда головка скрывалась в кулаке, и жадно втягивая воздух, когда из него показывалась. Изо рта вырвался непрошенный смешок, Илай вскинул голову на звук и посмотрел. Совершенно остекленевшими, отчаянными глазами. Посмотрел — и бросился вперед, едва не опрокинув Стаса на пол. Лизнул в губы, быстрым прикосновением языка, коротко поцеловал в шею, а потом склонился совсем низко, вцепился пальцами в бедра, провел по головке языком и застонал. Так застонал, что Стас даже перестал себя гладить, только сжал крепче, чтоб не кончить тут же. Илай заметил, видно, или почувствовал, потому что ожег резким выдохом чувствительную кожу и наделся ртом, порождая новую волну расходящегося по телу, невозможно острого наслаждения. Стас вцепился в его волосы — снова — и тот застонал, вокруг члена, и вибрации звука лишь заставили задрожать сильнее и сильнее сжать себя у основания. Проклятье, дойдут ли они до большего? Или большего хотел лишь он сам? Мысль — неприятная, надо признать, — помогла отвлечься, оказаться дальше от грани, и он разжал ладонь. Думалось, Илай заменит ее своей, но тот оторвался, улыбнулся, пьяно совершенно глядя сквозь ресницы, и притянул освободившуюся руку к груди. Стас едва глупо не спросил «зачем», но вовремя сообразил и провел пальцами по соску. Илай застонал, содрогнулся всем телом и снова обхватил его член губами, втянул в рот почти до половины, почти уперся носом в свою же руку. Ласкать его — помогало. Затвердевшие соски, такие нежные, будто бархатные, под пальцами. Шелк волос в другой руке. Стас старался концентрироваться на этих ощущениях, старался не замечать иных, не прислушиваться к хриплым, напоминающим уже жалобный скулеж стонам, не думать о влажном жаре его рта, о прикосновениях умелого языка. Рабы в их доме умели и лучше, но ни один из тех рабов не порождал в нем такого водоворота противоречивых чувств. — Довольно, — прохрипел он и схватил Илая за горло, почти отшвырнув его обратно на одеяло. — Развернись. Илай послушно перекатился на живот и подтянул под себя колени, выгибая спину, предлагая себе, подобно — подумалось — лучшим из отцовских рабов. Что-то было иным, чего-то не хватало, да только Стас никак не мог понять — чего? Шелков? Запаха благовоний, что купцы привозили с краев мира? Илай повернул голову, лениво улыбнулся через плечо, медленно моргнул — и он перестал гадать, подался вперед, скользнул руками по бедрам, положил ладонь на поясницу и надавил, заставляя прогнуться еще сильнее. Илай задохнулся, прикусил губу. От новой волны желания, прокатившейся по телу, потемнело в глазах, и Стас, казалось, потерял в ней себе, а когда очнулся — уже накрывал Илая собой, жарко целовал в шею и притирался меж ягодиц, туда где… там где… … было странно сухо. Он попытался припомнить прошлых своих любовников, вжимаясь в Илая и обращая поцелуи в медленные и тягучие прикосновения губ, зубов и языка, но тот стонал и прижимался в ответ так, что ничего не лезло в голову. Ничего кроме полузабытых уже ощущений: тесного жара, пробирающей до нутра чужой дрожи, освобождения, прокатывающегося по телу очищающим пламенем. Стас зарычал почти, одной рукой обхватил Илая за пояс, но вслепую — не получалось, и он отпустил, повел по спине губами, отодвигаясь и извиняясь за это поцелуями и ласками. Илай выдохнул что-то неразборчиво, ругаясь или умоляя, Стас не переспросил, лишь на миг прижался крепче и получил в ответ хриплый, жалобный почти стон. Хотелось — так, что в глазах темнело. И ничего не получалось. Едва сдержав не то яростное рычание, не то разочарованный стон, он выпрямился, выровнялся на коленях меж разведенных ног, взял себя в руку, другой ухватив и оттянув ягодицу Илая, и, примерившись, толкнулся. Илай с вскриком рванулся вперед, чудом не разбив о пол лицо, едва ли мгновением позже, выругался, отполз, перекатился на спину. — Больно, — прошипел он, потирая пальцами бедро, хотя, Стас полагал, болело не там. И даже не у одного Илая, если по правде. — Что-то не так, — констатировал Стас уже им обоим очевидное и повалился на одеяло рядом, укрывая свободным углом предательское свидетельство и испытанной боли, и отсутствия желания повторить попытку. — Я могу… — Илай неопределенно повел рукой в воздухе. — Ну. Попробовать. Спереди болело достаточно, чтобы Стас не желал ощущать этого и сзади. — Слишком сухо, — озвучил он царапнувшее много раньше. — И узко. Илай растерянно моргнул, перевернулся набок, согнул одну ногу в колене и завел руку за спину, будто бы… Стас вдруг осознал, где сейчас его пальцы, и ощутил прокатывающуюся по телу горячую волну, едва ли понимая, вожделение сие или стыд. Илай же, сосредоточенный на своем, не поцеловал даже и не ответил обжигающим взглядом, только скривился, поджал губы, да убрал руку, небрежно обтерев пальцы о собственное бедро. — Ты прав, — он вздохнул. — Как это делают? — зубы прошлись по нижней губе, отпустили, прошлись снова. — Я имею в виду… — Я думал, ты знаешь, — Стас вздохнул и сел, резко ощущая прохладный воздух, отсутствующую свою одежду и многоголосье снаружи, доносящиеся обрывки слов и смех. — Рабы всегда, ну… — Были уже готовы? — яркие губы изогнулись в улыбке. — Плохой из меня раб, мой господин, — голос Илая упал до едва слышного шепота, а сам он подполз вдруг ближе и прижал короткий поцелуй к щеке. — Но я научусь. Мой господин простит своего никчемного раба? «Твоим господином». — Да, — шепнул в ответ Стас, взял его лицо в ладони и впился в губы, в эти невозможные яркие губы, жадным поцелуем. Он целовал его, и пламя снова разгоралось, обещая сжечь заживо, не оставить ни косточки, перемешать их пепел. Он целовал, и он стонал, и Илай стонал, и Илай — смеялся. *** Магам Тьмы — а иерархам ее тем более — не пристало бояться. Не оттого, что страх по сути своей деструктивен, совсем нет (хотя эти лекции мастера Льона и всплывали в сознании, что тогда в лесу, что теперь), но ибо Тьма воплотит каждый из их страхов. Ибо страх — есть слабость, ибо слабость — есть лаз для Стихии… «… что ты не в силах будешь затворить, ученик». Илай помнил об этом, лучше даже, чем многие могли бы предположить. Помнил почти дословно все, что рассказывал Льон, и то, о чем Льон не рассказывал, читанное пусть бы и единожды. Может, в том проявлялась темная грань слабосильного принца, может, любовь к страшным сказкам, впитанная с молоком кормилицы, но отчего-то трактаты о страхе в приложении к силе, об оживающих кошмарах магов и чем те могут обратиться, запоминались лучше всего прочего. Возможно, юный принц просто слишком много боялся. Казалось бы, страхи эти остались в прошлом, казалось — чего бояться тому, кто встретил Охоту и не склонился перед ней? Но Илай помнил не только лишь трактаты и вдохновенные лекции Льона. Не только их помнил и не их вспоминал. В бане, за столом, на жестковатой, застеленной подобно постели скамье — и снова, и по кругу, и после, и в иных местах и обстоятельствах — вспоминал он путь их по лесу и свой собственный страх, яркими вспышками расходящийся по венам, туманящий взор и кружащий голову. Когда стоило ему — когда он должен был — остановиться? Накинув темный полог вместо щитов, услышав лишь про волков? Ощутив на языке не привкус смерти, но ужас? Почуяв запах пролившейся крови, собственной крови? Проклятье, та царапина, следствие его страха и невнимательности за этим страхом следующей, была незначительна, никчемна, да и крови пролилась лишь капля, но кому как не ему знать: немертвые нашли бы их даже по этой самой капле, пришли бы по следам. И он знал тогда, разве он не знал? Знал. Но не остановился. Илай корил себя за это, не мог не корить, как не мог не вспоминать и не прокручивать раз за разом в голове былое, словно пустые его фантазии могли что-то изменить в уже прошедшем и свершившемся. Иногда казалось, мать — а он даже в мыслях отчего-то уже называл эту женщину матерью — чувствовала его метания и пыталась остановить, отвлечь, переключить на иное. И порой он обнаруживал себя то на речке с корзиной тяжелого, набрякшего от воды белья, смеющимся и цепляющим свободной рукой уплывающее покрывало, то в полях, невменяемо ранним утром с косой — Боги и Стихии, косой! — в руках, перешучивающимся с деревенскими мужиками, то в чужой избе с лютней или кружкой фруктового вина в руках. Обнаруживал — и не понимал толком, как там очутился. Она, вроде бы, просто просила помочь с чем-то простым, понятным и недолгим. Просто помочь, а прочее случалось как-то само собой. — Матерью зовешь — так слушайся, — ответила она, когда он попытался не то выспросить, как же так, не то предъявить претензии за порушенные плановые приступы самоуничижения. — Мать всегда знает, как дитю лучше. «Не всегда», — мог бы Илай ответить, мог бы даже вспомнить еще более «былое» былое, привести так много значимых примеров. Но не ответил, не стал спорить, промолчал. Быть может, людские матери и впрямь знают. Эта мысль и логическое продолжение ее занимали разум бессонными ночами едва ли не неделю. Людская мать. Забавным путем вела судьба: мать — Тьма, величественная и прекрасная, непознаваемая и всемогущая, мать — королева а’эйнн, владычица Пламени, и мать — человечка. Ничем, казалось бы, не похожая на них человечка и, вместе с тем, похожая всем. Илай все еще помнил, как смотрела она на смерть темной безумицы. Илай все еще помнил, как улыбнулась после. Он склонился перед ней тогда, как перед матерью и госпожой, пусть и не понимая этого, пусть и перекатывая в голове «ma’ir» и «ma’ir’ine» словно именование могло изменить суть, словно слова придавали форму вещи, а не форма определяла слово. Как принц был сыном королеве Стихий, как рожденный во Льду и Тьме иерарх оказался сыном Тьме, так и Илай, волей случая проснувшийся в мире людей не вполне принц и не совсем иерарх, стал сыном этой человечки. Той, что потеряла все и сохранила — себя. Той, что улыбнулась в лицо воплощенному кошмару, той, что оплакала счастье и заставила себя продолжить жить. Той, что ждала ушедшего в неизвестность едва знакомого темного — и дождалась. Что искренне его возвращению радовалась. Что не ставила условий и не задавала вопросов. Она не желала его, как женщина мужчину, Илай бы почувствовал это желание. Возможно, поддался бы ему даже, чужому, вобрал бы в себя и преумножил, чтобы подарить ей минуты наслаждения, а после исчезнуть навек, но нет — она не желала. Она не ужасалась его силе, хотя видела его, захваченного Тьмой всецело и без остатка. Она просто его любила. Мать. То, что в глазах Анастаса казалось невозможным, то, что заставляло желать проснуться (или не просыпаться никогда), исходя от нее обращалось естественным и единственно верным. Хотелось понять, отчего полагает он себя достойным этой любви, отчего не сомневается в ней и с ней не спорит, но Илай всякий раз засыпал раньше, чем осознание это к нему снисходило. Быть может, просто не так уж и хотелось. А может, не хотелось испытывать удачу. Она прощала ему все, даже Стаса, хотя он и пытался скрыть, спрятать, не показать, но, конечно же, именно она углядела смазанное прикосновение губ украдкой, что даже поцелуем-то не было, и только головой покачала, налила лишнюю кружку отвара. Сказала, что сложный путь Илай себе выбрал, долгий да тернистый. Грех сие, сказала, и наказала не «миловаться» прилюдно. Ну, это все — пусть и иными словами — он от Гая еще год тому слышал. Не думал только, что столько охотников будет подсказывать и наставлять. Не думал, что столько найдется людей, кому не все равно. По правде, несмотря на ее почти одобрение, Илай все равно от Стаса едва ли не бегал. Не от недостатка желания, нет, скорее от его избытка. Просто, ну, пытаться любиться в лесу — глупость откровенная и полноценная, в половину дома, что уступили Стасу и Ларрэ, Ларрэ и заявлялся без стука и с потрясающей регулярностью, приводить к себе — к матери — не хотелось (вспоминался прошлый, на диво неудачный раз), а просить у Гая комнату… Боги и Стихии, всякий темный безумен, разумеется, но у безумия этого все ж таки есть некие границы. Поэтому Илай не просил, не звал, не шел и по лесам со Стасом старался не угуливать тоже — слишком велико иногда становилось искушение. Особенно, когда губы человеческого мага сползали на шею, особенно когда ладони сжимались на бедрах едва ль не до синяков. Илай хотел его. Теперь думалось — любым из возможных способов. Взять его или позволить взять себя, какая, в сущности, разница? И Тали стонал под юным принцем, не только принц на нем. Разделенное наслаждение оставалось наслаждением. И все же. Все же. Он думал спросить, но первый же разговор, случившийся позже, чем стоило бы — и на диво неловкий даже в самом начале — обернулся ворохом жарких поцелуев и опасных, на грани, ласк, на том и оборвавшись. Заниматься любовью, казалось, право, много проще, чем о ней говорить, и, по мнению Илая раньше, применимо сие утверждение было что к чувственной, что к физической совершенно стороне вопроса. А если не блудить словами и мыслями, то понятия он не имел, что думает об его идеях и фантазиях Стас. Ни малейшего. Еще б идеи и фантазии это как-то останавливало. Мечталось порой, особенно под утро в полусне, что Стас пришел, что обветренные губы осторожно касаются его собственных, ну, сперва осторожно, а после — жадно. Илай почти чувствовал обжигающе-горячие ладони, скользящие под рубаху, колено, настойчиво раздвигающее бедра. Чувствовал — и просыпался. Хотелось по-настоящему. День был в общем-то подходящий, ничем не лучше и не хуже остальных дней, если сможет он себя, конечно, убедить, что привести любовника-человека в дом человеческой матери затея стоящая и имеющая право на жизнь. Вот здесь наблюдались сложности. Впрочем, растекающаяся по телу истома обещала с этими сложностями успешно справиться. И впрямь — сколько можно-то? Да только вспоминалась — некстати, всегда некстати — попытка предыдущая и совершенно провальная, что и закончилась тем неловким разговором, но много более ловкими поцелуями. Целоваться Илаю нравилось, нравилось и иное, но хотелось — большего. Кого только о том «большем» расспросить? Не мать, Стихии, откуда ей знать такое? Не Ларрэ — невинен без меры и столь же любопытен. Сможет ли ответить, не сможет ли — куда деваться после от его вопросов уже? Не Стаса, Стас уже сознался в своем невежестве. Не деревенских мужиков… Стихии и Боги, он заржал и едва смог остановиться, разогнуться, лишь представив себе возможный этот разговор и их гипотетическую реакцию. Оставался один Гай, но мысль спросить его отчего-то царапала изнутри. Почти до боли. Отметая это даже. Он не ответил Гаю, когда тот спросил. Зачем бы Гаю отвечать уже ему? Из — Боги простите — человеколюбия? «Гай, славная погода сегодня! А расскажи мне, как любятся человеческие мужчины меж собой?» Илай потряс головой, отгоняя заполняющие ее образы и со стоном опустился на жесткую скамью, моля Тьму вразумить и смилостивиться. Стихия, казалось, по-девичьи хихикала и ускользала, задевая порывами нездешнего холода, что краями юбки. Он выругался сквозь зубы, поднялся так же быстро, как и упал, набросил рубаху, не заправляя даже ее в штаны и пошел прочь, куда глаза глядят, чтобы из головы выдуло те образы, что Тьма не желала выстужать. Глаза не глядели вовсе, но ноги — те знали лучше. Они привели его на пригорок, где некогда (вечность назад, видят Стихии и Боги), он учил Гая Тьме и грелся на солнышке. Погрелся бы и сейчас, но небо устилали облака, а кожу холодил ветерок. Не остыть хотелось — скорее наоборот. Илай пожал плечами, самому себе и собственным мыслям, закрыл глаза и потянул из Тьмы меч, что воплотился едва ли не охотнее, чем обычно. Вспоминалось, как принц не мог уловить и понять, а он — после, в мире человеческом — не мог вспомнить аркана, и хотелось смеяться от этих воспоминаний. Не мог, конечно. Потому что аркана не было. Было подобие на чистой силе, подобие, что Тьма творила, наполняла, которому придавала форму и плотность. Наверное, и принцу бы удалось, коль знал бы как, но Льон не учил — почему? — а узреть разницу меж чарами и Стихией воплощенной его слабосильное высочество сам не мог. Смешок, пусть и невеселый, сорвался с губ сам собой. Положительно, то был день, когда не следовало ему ни думать, ни вспоминать. Был бы Алеф здесь, проще было бы, был бы Сирин — и вовсе идеально. Впрочем, можно и без Сирина… Илай открыл глаза и перетек в первую стойку: лезвие плашмя на предплечье правой руки, ноги — в глубокий выпад. Сирин показывал медленно и демонстративно, либо, напротив, быстрыми вспышками, и лишь Боги знали, что сложнее было понять и повторить. В иной день Илай выбрал бы нечто одно и следовал, но не сегодня. Сегодня он полон решимости был достичь невозможного. Он почти падал на землю в низких стойках, медленно, натужно взрезая, казалось, загустевший воздух клинком, двигаясь, что умертвие под арканом Гая, чтобы мигом позже вдруг взлететь в прыжке, приземлиться — на одну ногу или две — перейти в высокие выпады, в серию низких, снова упасть на колени и повторить, добавляя вращений, уменьшая и уменьшая замах. «Меч — не сабля, юный принц. Не размахивай им, что метлой, гонись за точностью». Он летел и меч летел тоже, пальцы правой складывали привычные знаки, сила рябила над ладонью, не оформляясь ни во что кроме редких щитов, но рябила, готовая разить незримых пока врагов. Он слышал свист ветра, похожий на дрожащий голос флейты. «Слушай, юный принц». Неровная мелодия, исполненная дурным музыкантом. Он сменил угол, взрезаемый воздух запел по-иному, будто бы правильней, а меч отчего-то показался легче. Он остался на земле лишний такт, добавляя напеву мелодики, сместил ногу, и следующий прыжок, как и приземление после, вышел чище, увереннее. Получалось что-то не придворное совершенно, не танцевальное, хоть и на четыре такта, но слишком рубленное, слишком резкое. Илаю нравилось. Казалось — сердце билось в том же ритме. «Ты поймешь, когда услышишь». Теперь — он и впрямь понимал. Последний прыжок, два удара, уворот. Меч взлетел высоко, и он взлетел за ним следом, но опустился на землю раньше в низком перекате, поймал и перетек в закрывающую позу, вытянув лезвие пред собой в выпаде к незримому противнику, окружая себя темным пламенем, что щитом, в тот же миг, и Тьма — Смерть — довольно и радостно рассмеялась. Илай засмеялся вместе с ней, удерживая позу несколько — четыре с четвертью — судорожных и тяжелых вздохов, прежде чем подняться и отпустить меч, ощущая сладкую боль в натруженных мышцах и пот на висках и пояснице. Хлопок в ладоши слева за шумом крови в ушах он услышал, наверное, чудом, а может, милостью позабавленной и удовлетворенной Тьмы. Илай резко развернулся и почти призвал меч, почти ударил, но увидел Гая и разжал пальцы на воплотившейся уже рукояти. Тот усмехнулся, но хлопнул еще раз-другой. — Впечатляет, — он подошел ближе, улыбаясь, и рукавом стер пот с его лба. — Заскучал, Илэ? — Просто… — Илай пожал плечами, так и не подобрав слов. В голову, словно назло, лезло все не то и не ко времени. — Ты силу почувствовал? Гай неопределенно дернул головой, повел рукой в воздухе, не соглашаясь, но и не отрицая. Впрочем, что еще ему здесь делать? Вспоминать, как арканам учился? Смешно. Будто Гай не забыл уже это горе-учение, что страшный сон. Тьма, надо признать, учила его лучше, чем Илай. Он и каскады, сложнее простейших, объяснял с трудом, а вот Мать, казалось, вложила в бывшего светлого довольно знаний, чтобы тот преодолел первый шаг к ступени иерарха. Много ли времени пройдет, прежде чем Илай сможет представить его Тьме? Захочет ли Гай, чтобы кто-то привел его к Матери вовсе? — … Илэ? — он вздрогнул и моргнул, вырываясь из плена неуместных таких мыслей и раздумий. Наверное, Гай говорил что-то, наверное, спрашивал, а он все прослушал. Что за дурак, что за король дураков? «Серебро и лазурь». — Я задумался, извини, — Илай криво улыбнулся и потер предплечья, ноющие еще от упражнений и занемевшие уже от холода. — Ты не мерзнешь? Гай склонил голову набок, сощурился, и мгновением спустя на плечи лег чужой плащ, а поверх тяжелая рука, что там и осталась. — Идем, — Гай кивнул в сторону домов. — Если не твоя вдовица, то моя хозяйка отыщет для нас кружку горячего отвара и обед. — Я не голоден, — пробурчал Илай, послушно делая первый шаг, а за ним и второй. В голове все еще бился пронзительный голос водяницы, вот только дурных стихов ее он уже почти не помнил. Что там было-то? «Где сердце твое?» — Дела сердечные отбивают аппетит? — весело и отражением искаженным его мыслей-воспоминаний. Илай фыркнул и махнул рукой, перебирая на пальцах знаки. Если сердце у Анастаса, если этот ответ известен — как вспомнить что там было еще? И все-таки: предсказание — или нет? Голову ему водяница дурила — или рассказала, что увидела? — Слишком много мыслей, — ответил он не отвечая, — но я не против отвара. Гай лишь хмыкнул на это, а Илай изругал себя мысленно. Такой хороший повод был свести разговор в интересующую сторону, такой удобный. Что стоило ответить «да» и осторожно подвести к любви не возвышенной, а плотской? Может, получилось бы расспросить. Может, Гай рассказал бы даже, пребывая в столь благостном расположении духа. Но, нет, поздно. По всему выходило, что выворачиваться — и выворачивать не начинающуюся даже беседу в нужное русло — придется самому. Илай только понятия не имел — как. Хозяйка дома, где столовался и ночевал Гай, и впрямь справила обед. Густо зардевшись и заикаясь, накрыла на стол даже, глупо совсем захихикала на благодарности и убежала все еще красная, что рак вареный. Сдавалось, что Гай здесь не только лишь столовался и не просто ночевал. Что нашел в ней только? Дура деревенская и щеки, что у перекормленного хомяка. Неужто лучше выбрать не мог? Напрочь позабыв о собственном «не голоден», Илай почти механически пережевывал тушеное мясо с капустой и мысленно перебирал всех виденных в деревне девок. Достойной — не находилось ни одной, мать разве что, но эту мысль он отметал, как невозможную и неправильную до крайности. В том самом смысле «неправильную», от которого эльдар режут глотки. Себе или другим. Кажется, Гай рассказывал что-то, но Илай, прослушав скорее полностью, нежели частями, даже виноватым себя не ощущал, когда, плеснув в кружку нечто ягодное из глиняного кувшина, мотнул головой в сторону двери, за которой скрылась девка и спросил: — Хороша? Гай замолчал на полуслове — знать бы еще, что это было за слово — вздернул бровь. Лицо у него было… где-то на грани между угрожающим предупреждением и сдержанным весельем. Да ну. Не убьет же, не попытается даже. Не из-за нее. — Не жалуюсь, — все-таки ответил, усмехнувшись. — Изволишь подробностей или удовлетворишься этим? — А что, от прочих девок отличается чем? — вот теперь стало почти стыдно, но Илай не мог остановиться, лишь зло тряхнул головой и ухмыльнулся, зная: вышло криво, высокомерно и презрительно. — Дырка иной формы или вымя третье отрасти… В лицо плеснуло, он захлебнулся, закашлялся, утер рукавом. Глаза щипало и пахло — отвратительно кисло — ягодами. Гай поставил кружку на стол с громким стуком, швырнул в него, едва проморгавшегося, кривовато вышитым полотенцем. — Остынь. — Не то — что? Кувшин на меня выльешь? — Илай. Илай резко поднялся, стол дрогнул, покачнулся, но устоял. Не устоял поименованный кувшин, свалившись с грохотом на доски пола и разлетевшись тысячей осколков. Остатки алой влаги на них выглядели, как кровь. Стоило бы развернуться и уйти, а он стоял как дурак, словно примерзнув к месту, стоял и смотрел на них завороженный игрой света в багрянце капель. Дураком и был, наверное, королем их. Разве этого он хотел, когда выходил из дома? Разве об этом думал? — Анастасу за девок выговаривай, коль его нежного внимания тебе не достает, — еще в своем ступоре услышал он и вздрогнул, с трудом отрывая взгляд от осколков. — Или сам себе помоги, что, я тебя учить должен? — А научи, — сорвалось с языка злое. — Научи! На пальцах покажешь, как любятся мужчины? Гай сощурился, словно сказал он что-то совсем не то и не так, дернул уголком рта в презрительной ухмылке и поднялся из-за стола тоже. — Уходи. — Что, не покажешь? — Илай засмеялся, яростное веселье расходилось по телу искрами Тьмы. — Языком трепать… — окончанием фразы он подавился, когда облитые грубой кожей пальцы сжали щеки. Наверное, он бы ударил. Пламенем или тленом, болью или прахом, или даже льдом — но ярость схлынула вместе с силой, как не бывало. Остались холодные глаза напротив, тяжелая ладонь на плече и край шва перчатки, больно царапающий уголок губ. — Уходи, — повторил Гай, ничего не добавляя, и Илай, резко отдернувшись, вывернулся из его хватки. Вывернулся и ушел. Даже на пол не сплюнул. Даже ничего не сказал. Мать косилась за ужином, задумчиво и сострадательно, словно он заслужил сочувствие, словно она знала что-то, чего он не знал. Косилась, но ничего не говорила, словно не могла подобрать слов, словно — теперь он знал, что и так бывает — слова не передавали все то, что поднималось изнутри и рвалось наружу. До самого конца молчала, по голове только потрепала, уходя на свою половину избы. Как ребенка, как совсем еще мальчишку. А кем он был-то после этого? Иерархам Тьмы не пристало бояться, но, говоря откровенно, той ночью, пока Илай засыпал, ему было очень и очень страшно. И болела оцарапанная губа.