Баллада о борьбе

Надо признать, Лара не сразу заметил ссоры, но заметил же в итоге? Конечно, заметил, как только можно было проглядеть такое. Заметил и последующие недели и дни — что в самой деревне, что уже в дороге — сильнее всего переживал, что друзья так и не помирятся. Что продолжат Гай и Илай игнорировать существование друг друга, каждый — словно второго и не существовало вовсе, что так и будут разговаривать с ним и Стасом, но не меж собой. Он молился даже Светлым Богам об их примирении, всем скопом. Айру, чтоб исцелил душевные раны, коль нанесены те были пусть даже ненароком. Лару, чтоб дороги мира и пути жизни привели к пониманию и покою. Даниэль, чтоб в сердца их вернулись любовь и принятие. То ли Лара Линн недостаточно истово молился, то ли Боги не слышали, то ли эти двое не пребывали боле под их рукой. Потому что ничего не помогало. Ни сверхобычное — молитвы результата не давали, ни продуманнейшие его замыслы. Лара пробовал передавать нечто от одного к другому — те передавали. Через Анастаса. Пробовал с обоими говорить, но они словно бы не слышали (не слушали) друг друга. Пробовал находить им общие дела, но справлялся с ними неизменно кто-то один, пришедший первым, второй лишь фыркал (Илай) или неопределенно хмыкал (Гай), да и уходил, не участвуя. Он думал, дурак, Илай был странным, когда пришли они вновь в эту деревню, а вот нет. Странным он стал после, страннее и страннее с каждым днем. Сперва, казалось, избегал Анастаса. Тоже думалось, поссорились. Но нет, не ссорились они, видать, темный просто наслаждался своим почти семейным бытием с потерявшей дитя вдовицей, которую звал матерью. А потому Стаса вскоре избегать перестал, а вот Гая начал, будто дракон меж ними крылом махнул. Будто проклял кто. Но Лара не замечал сперва, совсем нет. Что странного, казалось, в том, что Илай предпочитал компанию Анастаса, с коим — с этим Лара уже смирился и свыкся — состоял в некоем подобии отношений почти любовных (совсем любовными Ларе их не позволяло назвать воспитание и твердое знание: любовь должна вести к продолжению рода, к будущему — не к пустому физическом удовлетворению)? Да, ничего, право. Даже, что прежде с Гаем тот бывал едва ли не чаще, сперва не смущало. Смущать начало после, ближе к празднику середины лета, когда деревенские все готовились, а они помогали, и Илай в первый — не в последний — раз прошел мимо Гая так, словно Гая там не стояло. Словно Гая не существовало вовсе, лишь некий, не слишком приятный темному незнакомец. Лара попробовал с Илаем поговорить. Ну, не сразу, конечно, но неделей, наверное, спустя — попробовал. — Ничего не случилось, — сказал тот, не глядя в глаза, но и в землю не глядя виновато. Просто вдаль, будто сквозь, рассеянно и равнодушно. — Не понимаю, о чем ты. Все он понимал. И — словно Лара еще сильнее все испортил — дальше становилось только хуже. Они избегали друг друга, эти двое. Не «игнорировали» уже, не «не замечали». Именно избегали. Наверное, именно поэтому настоял Лара, еще и Анастаса подговорив подсобить, покинуть уже памятную деревеньку. Наверное, именно памятуя о любви и Гая, и Илая к этому городу, предложил идти в Измир. Кто ж знал, что они согласятся, оба согласятся, и — ничего не изменится? Лара Линн, следовало признать, все более склонялся к теории с проклятием. Измир, несмотря на вездесущее море и рыбный, неистребимый запашок, немного смирил с печалящей сильнее с каждым днем действительностью. Во-первых, он был живым и даже эльфы теперь, годом спустя, не так уж и пугали. В самом деле, кто заберет его домой против воли? Кто и зачем? Во-вторых, Гай с Илаем, может, и не стали разговаривать, но — слава Богам! — стали улыбаться и словно бы расслабились даже. Все реже Лара замечал напряженные, будто сведенные судорогой плечи, слишком прямые спины и подергивающиеся в невесть какой гримасе уголки губ. Сие не было разрешением, но было прогрессом, и как целитель Лара Линн был тем прогрессом удовлетворен. В-третьих, при гостинице была настоящая ванна, и сколь эгоистичным бы не казался этот — третий — довод, Лара не собирался отбрасывать его как несущественный. В целом, пусть Гай с Илаем и исчезали (по очереди — не вместе), пусть возвращались так же и все еще хмурились при виде друг друга, он смог наконец передохнуть от своих волнений и отвлечься, позволяя друзьям, почти семье уже, самим решить их недопонимание. Боги, да что серьезного меж ними могло случиться? На четвертый день пребывания их в Измире Илай впервые согласился пойти прогуляться с кем-то, а не один, и Лара выдохнул окончательно. Составил ему компанию даже, хоть и привела их прогулка к морю (будто Лара не догадывался, где они окажутся), хоть и говорил темный неохотно и мало, как в самом начале их пути, когда все они полагали болезненного раба — Боги, и как ошибались! — едва ли не немым. Ларе казалось, он и по сторонам не смотрел толком, но оказалось — казалось. Потому что стоило им вернуться в гостиницу, стоило оказаться за накрытым на четверых столом, Илай глотнул воды, облизал губы, перекатил в пальцах ложку, обернулся к ним с Анастасом, привычно игнорируя Гая, и спросил, словно бы безразлично: — В городе к чему-то готовятся? Готовились, определенно. Это Лара видел, пройдясь, в конце концов, с Илаем по одним и тем же улицам, вот только понятия не имел к чему. И Стас скорее всего не знал тоже. А того, кто наверняка знал ответ, Илай продолжал демонстративно не замечать. Воцарившаяся вынужденная тишина давила. Лара переглянулся со Стасом, посмотрел неуверенно на невозмутимо жующего — будто не слышал вопроса — Гая и заговорил просто чтобы это неловкое молчание разбить: — Похоже на то, — Илай насмешливо вскинул бровь, Лара неловко кашлянул, глотнул из кружки. — Ты же видел помосты? И навесы натягивают, и спешат все куда-то. Для середины лета уже поздно, конечно, но тут, может, иные праздники. Хорошо бы, если в честь кого из Светлых Богов, тогда храмовники будут проводить ритуалы. Знаешь, как красиво? — Илай помотал головой, и Лара вытаращился на него неверяще. — Подожди, ты никогда не видел? — Не доводилось. — Боги! — он аж поперхнулся, закашлялся было, но прошло после очередного глотка. — Как я тебе завидую! Впервые увидеть, как танцуют жрицы Даниэль или творят чары жреца Айра… Боги! — Лара покачал головой и замолчал даже, не в силах подобрать подходящих слов и сравнений. Он тоже не видел, ну, до прихода своего в мир людей. У отца и сами Храмы и храмовые праздники были иными, злоязыкие придворные из самых юных поговаривали даже, что великий народ эльдар невесть зачем подражает в вере своей и ритуалах безумным стихийникам, позабыв о гордости. Впрочем, Ларе нравились и те празднества, тоже красиво, тоже величественно. Просто у людей оно оказалось как-то ближе и понятнее. Менее пробирало дрожью от осознания собственной ничтожности перед лицом истинной силы, более впечатляло и приковывало взгляд. — Не храмовый, — услышал он и сперва не понял даже, кто говорил. А поняв — поперхнулся снова и воззрился на Гая, что фразою своей признал наконец, что слышал и слушал их разговоры, даже если в оных не участвовал. Лара поспешил закрепить успех: — А что тогда? Конец лета? Сбор урожая? — Да ярмарка это просто, Линнэ, — маг отставил опустевшую тарелку, плеснул в кружку не воды, но вина. — Говорят, когда-то праздновали не то конец лета, не то сбор урожая, но Измир с тех пор вырос, и теперь просто ярмарка, — он пожал плечами, отпил, утер губы, оставляя на темной коже перчаток влажный след. — Ну, в нижнем городе — ярмарка, в верхнем — карнавал для знати. — Карнавал? — Толпа высокородных в богатых одеждах и с масками, что притворяются заинтересованными в бродячих артистах и уличных лавках, а не в вине и друг друге, — Гай вздохнул и, казалось, собирался продолжить, но перебил Стас: — Если здешний не отличается от тех, что проходят в Риарде, то это красивое празднество, Лара, — он улыбнулся почти мечтательно. — Улицы убирают тканевыми цветами и магическими гирляндами, лучшие трапезные выставляют столы наружу, артисты, шуты и акробаты ходят меж людей и по крышам, показывая свои трюки, — Лара аж зажмурился, представив, — к ночи орденские маги зажигают фигурные огни в небе. Еще музыкантов много, конечно. И музыки, и танцев. — Скука. Стас замер с открытым ртом. Лара тоже, взирая на столь не к месту влезшего Илая — и столь странно влезшего — с неприкрытым изумлением. Тот в ответ смотрел равнодушно и холодно, потягивая невесть когда заменившее воду в кружке вино. — Богато — от тебя, — обиженно бросил Стас, но Илай лишь ухмыльнулся криво, лениво повел плечом. — Что я там не видел, Стас? Перепившиеся придворные ублюдки, изощряющиеся в острословии друг над другом и срывающие злость на тех, кто ниже. Словами не выразить, — ядовито, — какая красота. Увольте. Без меня. — Будто нас туда кто звал, — Гай успел, насмешливо и миролюбиво, раньше, чем Стас вызверился в ответ. А тот собирался, оскорбленный, Лара видел. — На ярмарку можем сходить, коль хотите. Там все то же, но проще. — Все достойное внимания все равно будет в верхнем городе. Гай на возражение Стаса — резонное, между прочим, возражение — лишь плечами пожал, будто ему и вовсе до того дела не было. — Я не гордый, — лениво почти протянул он, прикладываясь к вину. — Мне довольно и чего попроще. — А на ярмарке что? Хотелось одновременно завизжать от радости и приложиться лицом к столу, ибо вопрос Илая определенно был адресован Гаю впервые за… Боги, да кто знает сколько уже дней и недель? Вот только задал он его как бы в пустоту, не оборачиваясь и глядя лишь в собственную кружку. За что только достались они ему такие, гордые да обидчивые? Гай меж тем, видно, пребывая в добром расположении духа, сей прискорбный факт проигнорировал и все ж ответил, хоть и тоже, не Илаю адресно, а всем сразу: — Украшают город тоже, но попроще, конечно, дома украшают, кто как может. Трактирщики наливают на улицах, строят помосты, где выступают всяческие труппы, гадатели, слабосильные маги из тех, кто не с Орденом. Танцуют, пьют, любятся, совершают сделки и забывают о них на утро, — Гай улыбнулся отстраненно, казалось, собственным воспоминаниям. — Мастера и купцы выставляют свои товары. Громко и весело, не знаю, как еще тебе это описать? — Мы действительно можем пойти? — вот в этот раз Илай смотрел на Гая. Прямо, развернувшись всем телом, с какой-то странной, детской почти надеждой в глазах. — Почему нет? — Гай дернул уголком губ, но не зло, не презрительно. Насмешливо лишь слегка. — Нет дураков пытаться там ловить преступивших закон. Растопчут тех стражей прежде, чем хоть кого схватят. Хочешь? Илай кивнул, Гай снова однобоко улыбнулся, кивнул тоже и возвратился к своему вину, словно вот все и решили. Словно их со Стасом и не надо было спрашивать вовсе. Обидно стало так, что Лара даже радоваться их зримому примирению не мог. Думалось, Стас обиделся тоже, но тот промолчал, да Лара и сам не стал ничего говорить. Доел-допил разве что как можно быстрее, отговорился усталостью, чтобы пораньше лечь и долго еще смотреть в стену, глотая слезы. Гай — Лара еще не спал тогда — вернулся в ночи, пропахший вином и слишком сладкими благовониями, не духами даже. Где был только, с кем был? Лара Линн ничего не спросил, конечно же. Знал — не ответит. Наутро он чувствовал себя разбитым совершенно, ничуточки не выспавшись и заработав головную боль от адского смешения ароматов, что в их с Гаем комнате царила. Стас, как ни странно, тоже показался страдающим, а после завтрака — понятно стало отчего: Илай ворвался в смежные комнаты в тех же одеждах, что и за ужином, но с растрепанными волосами и покрасневшими, казалось, от усталости глазами. Дурной идеей был Измир, ох, дурной! Насколько дурной — выяснилось минутами буквально спустя, когда отказавшийся от еды и принявший кружку отвара темный уселся распутывать беспорядок на голове, пострадал недолго с гребнем и схватился за кинжал. Лара вскрикнул, не удержался, но Илай не вздрогнул даже, отхватывая сперва спутанное, одной горстью, а после подрезая отдельные пряди. Напевал даже что-то при этом себе под нос, словно не замечая ни ужаса самого Лары, ни высшей степени удивления Стаса, ни позабавленных взглядов Гая, который вроде как в книгу смотрел, да то и дело косил одним глазом в сторону. Он и помощь предложил в итоге, когда Лара уже почти решился предложить тоже. Лара, правда, собирался предлагать содействие в отращивании до приличествующей магу и мужчине длины, а не «подровнять, а то как лишайный». Когда Гай взялся за дело, смотреть Лара больше не смог. Нельзя сказать, что они со Стасом гуляли по переполненным и шумным в преддверии праздника улицам долго, но и за десяток минут, конечно же, не обернулись. Час, может, чуть более. Около того, по крайней мере. Когда они переступили порог, Гай снова читал, а Илай уже спал сидя, привалившись к стене с тем самым кинжалом и точильным бруском на коленях, выглядя — с этой новой стрижкой — совершенно непристойно. Распущенный ворот рубахи обнажал шею — полбеды. Хуже всего была серьга, подчеркнутая словно неровным, перистым срезом. Серьга, что бросалась в глаза, отражала свет, подмигивала. Мол, да, раб, и что с того? Стас выругался негромко себе под нос и вздохнул тяжко. Лара его понимал. Как Илаю вот только объяснить, что если вампиры в насмешку зовут «принцем», то не значит сие ровным счетом ничего, и скрывать надобно свое прошлое — не подчеркивать? Ответ Ларе был понятен тоже — никак. Никак не объяснить, никак не донести, никак не доказать. Бывший раб и темный маг имел свое мнение по практически любому вопросу и переубеждению, как казалось, не поддавался. Ну, может, князь вампирский с орком-менестрелем и Гаем и смогли бы вбить что-то в его дурную голову, но двое были далеко, а третий — в сотворенном Илаем на этот раз непотребстве участвовал и участвовал весьма деятельно. Зачем только? Гай поймал его задумчивый взгляд, словно почувствовав, вопросительно вскинул бровь. Лара торопливо помотал головой и отвернулся. Этому — слишком глубоко погрузившемуся в Тьму, слишком близко сошедшемуся с нелюдью — тоже было не объяснить. В компании этих, горьких на диво, мыслей Лара Линн и провел остаток дня. Вплоть до самого вечера, до спешных, но радостных уже сборов, потому что, быть может, ярмарка и не была тем самым празднеством, что мечталось ему посетить, но все ж — лучше, чем ничего. Сильно лучше. Он не ожидал многого, но ярмарка, надобно было признать, не разочаровала. Напротив скорее, Лара думал, что узрит нечто бедненькое, но горденькое, однако убранные свежими цветами да срезанными виноградными лозами улицы, на которых пили, пели, плясали и смеялись люди в ярких, явно лучших своих одеждах, производили более чем приятное впечатление. Рыбой даже пахло не так уж сильно (или не так уж неприятно), и Лара, оживившись, то и дело дергал за рукав все еще мрачного Анастаса, указывая на самые разные диковинки. А таковых находилось много: все ж таки народных гуляний Лара прежде старался избегать. Теперь не понимал — отчего? Измира вот он тоже старался избегать, а ведь второй раз уже здесь. И ничего, ничегошеньки не случилось. Гай скрылся в толпе, Лара завертел головой, но так и не нашел его взглядом, пока тот не вынырнул обратно с тройкой сладких лепешек и бутылью вина в руках. Думалось, вино тот взял себе, но Илай отнял флягу и лишь фыркнул на предложенные сласти. Сам, мол, жуй. После пары-тройки глотков, правда, подобрел и принял половину, вернул даже бутыль, которую с той поры они с Гаем передавали друг другу. Хотелось верить — не напьются. Не допьяна, по крайней мере. Не так, чтобы снова друг с другом поругаться. Лара горячо взмолился об этом, столь горячо, что не заметил даже прохожего, врезался в него и отшатнулся, извиняясь, но замолк на полуслове, не слыша даже, чем тот прохожий ответил — веселым прощением или проклятиями его невнимательности. Замолк, потому что наткнулся взглядом на троицу эльдар в белых, таких болезненно знакомых плащах. Он знал этот цвет. Он знал этот крой. Он знал даже вышитый на них узор до самых, самых мелочей. А еще он знал одного из троих, в эти плащи облаченных. Лара Линн не виделся со своим старшим — сводным, как говорили люди — братом долгие годы, но узнал его, как и прежде, еще в доме отца, с первого взгляда. Тот не глядел в их сторону, смеялся над словами одного из спутников, запрокинув голову и прижав ладонь к груди. Тот понятия не имел, что Лара здесь, что Лара его видит. Но Лара был. Лара видел. И страх, почти исчезнувший, растаявший под натиском нового и неизведанного доселе, вдруг вернулся и ударил с новой силой. Они заметят его. Они поймают его. Они вернут его домой и… Дальше идеи кончались, но представлялось такое будущее — даже неопределенным — почему-то в чудовищно мрачных красках. Лара отвернулся с такой скоростью, что если бы брат смотрел на него — непременно бы заинтересовался и подошел, даже если б не узнал сходу. Но брат не смотрел, а оттого Лара беспрепятственно метнулся к своим спутникам и вцепился в Илая, словно именно темный мог спасти его сейчас. Кто из Богов только подвел его к сей дурной мысли? — Давайте вернемся? — взмолился он, а Илай недоуменно (и, справедливости ради, было отчего недоумевать) вскинул бровь. — Рано еще совсем. Будто во времени была проблема! — Ты не понимаешь! — на глаза навернулись слезы, Лара сморгнул их, силясь не разрыдаться. — Я не хочу домой! — недоумение на лице Илая стало лишь более всеобъемлющим. Наверное, выражаться действительно стоило яснее. Лара тряхнул головой, прочищая оную, и постарался объяснить. Как мог. — Там, — он кивнул в нужную сторону, надеясь, что та все еще нужная, а эльдар не стоят вот прямо у него за спиной, — мой брат. Я не хочу, чтобы он… чтобы они… Лара шатнулся не договорив, пытаясь вдохнуть и не сорваться во всхлип, пытаясь держать себя в руках, вот только не удавалось. Словно почувствовав, Стас положил ладонь ему на спину, и стало чуть легче. Понимание такое помогало всегда, облегчало ношу. — Нам правда стоит вернуться в гостиницу, — разумно и резонно поддержал тот и словесно. — К чему нам лишнее внимание? Согласие — вот чего ждал Лара, но Гай молчал, а Илай возвел глаза к небу и лишь рассмеялся. Пьяно, как показалось, но, может быть, Лара лишь хотел в то верить. Успокоившись немного (долго, слишком долго, безобразно долго, когда брат так близко), Илай покачал головой, все еще посмеиваясь: — Безмерно рад, что сирота наш обрел семью, — собственная напомненная ложь неприятно царапнула, — но, право, о каком внимании ты говоришь? — Стас промолчал, Илай пожал плечами, дернул уголком губ в непонятной гримасе. — Ты полнолетний, Ларрэ? Царапнуло снова, еще больнее. — Какое это имеет значение? Да, но я хочу уйти! — Иди, — темный пожал плечами снова, серьга в ухе качнулась, отражая алый отблеск заходящего солнца. — Указать путь? — Илай! — осадил было Стас, но темный не отступил. — Что? Не вижу проблемы. — Гай! — призвал Стас единственного, кто мог бы разрешить беду, но Лара, честь по чести, на то не надеялся. — Скажи хоть ты ему! — Меня не вмешивай, — откликнулся старший друг, темный уже друг. — Проводи Линнэ, коль полагаешь, что страхи его имеют под собой основания. Или полагаешь битва темных магов против эльфов привлечет меньше внимания, чем родственные объятия? Царапнуло в третий раз, и Лара Линн не выдержал, рванулся прочь, но Стас поймал, Стас удержал, глядя на друзей их с искренним — Лара чувствовал — возмущением. — Мы вместе пришли, вместе и уйдем! — Ну, — Илай опасно ухмыльнулся и склонил голову к плечу, медленно облизал губы, — заставь меня. Стас одарил его долгим взглядом, зло выдохнул, развернулся и пошел прочь, увлекая Лару за собой, а вслед долго еще, будто перекрывая прочие звуки, несся звонкий смех темного мага, бывшего раба, казалось, что друга. Наверное, и впрямь, кто проклял. *** Страх Ларрэ, скука, злость и обида Анастаса. Илай старался не питаться ими и их не подпитывать, так долго старался — почти получалось даже. Но здесь вот не удержался. Не потому даже, что так уж вкусно было или так нуждался в силе, нет. Он просто не хотел уходить. Получилось, пусть и дорогой ценой. Что-то внутри, возможно, оставшееся от того самого юного принца вопрошало лукаво: «Дорогой ли?» — но Илай игнорировал то и дело всплывающий вопрос. Есть вещи, как известно, о которых не стоит и думать. Так или иначе, но Стас и Ларрэ ушли, обиженные и оскорбленные в лучших чувствах, а они с Гаем остались и осталась ярмарка. Яркая и живая, невозможно прекрасная и влекущая. Илай бродил по ней, то и дело поворачиваясь в непобедимой жажде поделиться впечатлениями и мыслями, натыкался на веселый взгляд карих глаз и отворачивался обратно, вспоминая: «Уходи». Разве мог он просто забыть, словно ничего и не было? За этими метаниями закончилась первая купленная Гаем бутыль, открылась вторая, невесть откуда взявшаяся. Не разговаривать, как ни странно, было легко. Илай о том еще утром думал, когда брат взялся помочь обрезать утомившую уже в край копну волос. Ну, ладно, не так все было. Сперва — он сидел у моря, глядя на рассвет, потом — не удержался в желании своем испробовать неукрощенную стихию всем собою, а не только пожирать глазами. А вот позже уже, когда пропитанный солью и просохший на ветру вернулся в их комнаты и взялся разбирать спутанные пряди, осознал вдруг, что Двор и уложения его остались в прошлом. Настолько далеком прошлом. Маг Илай, брат человека и вампирского княжича, не входил в род королей а’эйнн, не подчинялся строгому укладу высоких. Магу Илаю не было нужды умащивать локоны драгоценными маслами и укладывать в сложные, ритуальные прически. Маг Илай мог просто… Вот с этими мыслями он и отхватил копну у затылка едва ли не одним ударом наточенного кинжала, и — вдруг — почувствовал себя по-настоящему живым. В голове и теле поселилась необъяснимая легкость, и она жила там до сих пор, жила и здравствовала, вскипала пузырьками игристого и игривого вина, переливалась через край. Илай хотел танцевать. Илай хотел пить и петь. Илай хотел смеяться и сходить с ума. Ярмарка пришлась кстати. Она увлекла и закружила, свела с ума и в разум вернула, она тянула к себе, в себя радостным многоголосьем, и Илай шел, Илай смеялся, Илай радовался вместе с ней и со всеми. Ярмарка расцветала лишь, росла и ширилась, с каждым часом становясь все краше. Он думал — ну, сперва — разочаруется. Нет, не разочаровался. Наоборот. Хотелось увидеть лишь больше, заглянуть в каждый уголок и все непременно попробовать. Наверное, оттого и смотрел скорее по сторонам, чем перед собой. Наверное, оттого и не заметил ее, пока не стало поздно. Девочка врезалась куда-то между ними с Гаем, зацепив обоих, оступилась, упала, оброненные деревянные кружки застучали по мостовой, а вот содержимое их — изрядно разбавленное до едва розового цвета вино — все больше оказалось на плаще Гая и его, Илая, рубахе. Он зашипел под нос, едва ли оформленное ругательство, скорее проклятие судьбе и мирозданию, но девочка, казалось, услышала и, казалось, испугалась. Не вставая растянулась ниц, только плечи вздрагивали под истертой до полупрозрачности рубахой. Илай потянулся было к ней, чтобы помочь подняться и успокоить, но Гай поймал за руку, удержал. — Шваль косорукая, — услышал Илай в тот же миг, не успев даже ничего спросить, и растерянно моргнул, глядя на приближающихся мужчин, один из которых, собственно, услышанное и произнес. — Мало тебя учили. Мужчина наклонился — Илай думал, чтобы помочь девочке подняться, — но лишь опустил тяжелую ладонь той на затылок и впечатал лицом в землю. — Прощенья прошу, господин, — поклонился второй Гаю. — Бесполезная девка. Коль пожелает господин ее жизнь, дабы не таить обиду… — Выпей за мое здоровье и довольно, — перебил Гай, бросая ему пару медяков. Один тот поймал, второй упал рядом с лицом девочки, плечи которой так и вздрагивали. Да, вся она дрожала. — Господин добр и благороден, — первый подобрал монетку и, наконец, отпустил голову девчонки. — Мы выпьем, уверены будьте. Выпьем и вобьем понимание о приличиях в эту дрянь. — Не переусердствуйте, — Гай лениво пожал плечами. — Илай, идем. Илай лишь молча кивнул, послушно разворачиваясь (но они не шли туда, не шли, они пришли оттуда!) и бросая последний взгляд на распростертую по земле фигурку. — Кто вашего обучал, господин? — донеслось в спину. — Молчалив, изящен. Может, и эту возьмут. Гай замер на миг, но пошел дальше, не отвечая. Сзади ругнулись сквозь зубы, окатило высокомерной злобой, страхом, болью. Боль и осела на языке кислятиной почище дешевого вина, застарелая, грядущая — всяческая. Илай попытался смыть ее лишним глотком, но не получилось, хотя и девчонка, и мужчины, что с ней были, остались уже достаточно далеко позади. — Что это было? — рискнул спросить он, потому что разделенного молчания вдруг стало недостаточно. — Не заметил на ней серьгу? — ответил Гай вопросом на вопрос и горько усмехнулся, отнимая бутыль. — Это, Илай, была рабыня из дешевых и ее хозяева. Понравилось? — Я не понимаю. Он правда не понимал. Ничего — как теперь казалось. Нет, в книгах рабство встречалось, как концепция и как описание явления. Но ничего не объясняло. То есть, да, тот работорговец его, конечно… нет, все равно не объясняло: он был не в себе, без сознания и нездоров — невыгодный товар. Логичным было такое отношение, если даже и неразумным. Но ее-то за что? — Что ты не понимаешь? — Если раб — это… — Илай запнулся на миг, подбирая слово. — Собственность. Если раб — собственность, сродни вещи, зачем эту вещь… — и снова. — Портить? Почему не ухаживать за ней, не заботиться? — Само отношение к живому, как к вещи тебя не смущает, я смотрю, — звучало зло и насмешливо одновременно. — Это сложно, — Илай облизал губы, втянул нижнюю в рот, проходясь по ней зубами. — А’эйнн… мой народ иначе относится к жизни и ее цене. Я не объясню, а ты не поймешь. — Попробуй, — Гай вдруг схватил за плечо и почти с силой развернул. В темных глазах бесновалась ярость, которой Илай отчего-то не ощущал, ни на вкус, ни туманом расползающейся силы. Щиты? — Объясни. — Каждый из нас… — начал он было, но оборвал себя и вывернулся из болезненной почти хватки. — Может, не на ходу? И, — в початой бутыли, наверное, еще больше половины оставалось, но что-то подсказывало, что не хватит. Человек, а хочет знать такое. Поймет ли? — Больше вина? На миг показалось, Гай схватит снова и прижмет к стене, требуя ответить немедленно, но тот лишь кивнул и развернулся, жестом приглашая следовать за собой. И опять — казалось, они пойдут в ближайшую таверну или, напротив, едва ли не за черту города в скалы, а Гай привел к какому-то ничем не примечательному домишке, подтащил упертую в стену соседнего сарайчика лестницу, помог подняться, бросил: «Скоро вернусь», — и ушел. Он ушел, а Илай остался, и стелящийся перед ним — краше чем прежде — город переливался светом, одуряюще пах травами и вином, звучал музыкой и радостным смехом. Илай смотрел на него и думал, что напрасно, наверное, юный принц избегал любых увеселений кроме обязательных, а пределы дворца не покидал вовсе. Если а’эйнн праздновали дни Стихий хоть немного схоже, ему бы понравилось. Ну, скорее всего. Факельщик на перекрестке жонглировал огнями, как смог бы не каждый пламенный маг, девки на помосте танцевали медленно и величаво, акробат крутил коленца — и каждый из них делал это под свою мелодию, порождая диссонанс, что отчего-то обращался совершенно недостижимой, казалось бы, гармонией. Поэтому Илай продолжал смотреть, продолжал слушать и вдыхать, между делом прикладываясь к оставленной ему (и уже ополовиненной) бутылке. Цена жизни. Илай улыбнулся рассеянно, глядя в близкие и далекие огни, что расплывались перед глазами, сливаясь в единое пятно дрожащего и неверного света. Как объяснить, что такое цена жизни человеку? Как рассказать о входящем в сердце раз за разом клинке, о последнем вдохе, нет, о вдохе, который мог стать последним, но по счастью ли, по воле стихий — им не становился. Жизнь не имела цены, но не оттого, что была бесценна. Решали Стихии. Сами или руками своих иерархов, но кто из а’эйнн посмел бы объявить цену своей или чужой жизни? Ma’ir. Он едва не поперхнулся глотком от этой невесть как прокравшейся в голову мысли и едва расслышал шорох слева. Не повернулся к нему, впрочем, фон расползающейся ленивой Тьмы говорил о том, кто пришел лучше, чем все, что Илай мог бы увидеть. Рядом опустился с звонким стуком холщовый мешок, из неплотно стянутой горловины выглядывало запечатанное еще горлышко. Не единственной, судя по этого мешка размерам, бутыли. — Вино, — объявил Гай, усаживаясь, будто и без того недостаточно очевидно было. — Итак, — он вытащил ту самую торчащую бутыль, откупорил, приложился в щедром глотке, — твой народ и рабство. — У нас нет рабства, — Илай облизал губы и отпил тоже, из своей. В горле пересохло, а может, он просто не знал, что говорить. — Моя серьга — просто серьга, я и не знал, что вы так рабов обозначаете, пока не понял по разговорам. У нас это украшение, одно из многих. Кто-то носит, кто-то нет. — Нет рабства… — Гай неверяще почти мотнул головой, повел свободной рукой в воздухе. — Но… — казалось, он хотел что-то спросить, но не мог сформулировать вопрос, а Илай, совершенно бесполезный, не понимал даже предмета. — Хорошо. Рабства нет, — кивнул Гай наконец, так и не продолжив свое «но». — Но, — Илай едва не рассмеялся, — у вас есть император. — Король, — поправил он. — Король и Королева. — И князи, герцоги, маркизы — наверняка. — Лорды, — Илай прикрыл на миг глаза и от души приложился к бутылке. — Высокий двор — это лорды и леди. Сильнейшие в своих стихиях. Яростнейшие в своих порывах, безумнейшие в своих изысканиях. От всего сердца не понимающие, зачем Ее Величество длит жизнь того, кто никогда не сможет принять Корону. Жаждущие и готовые помочь ей со всей своей силой, яростью и безумием. — Это ненаследный титул? — Титул? — он на миг растерялся, но после вспомнил читанные принцем книги. — А! Нет и да? Никто не назовет лордом сына лорда, коль у того не будет довольно силы, но, как правило, сила переходит по крови. Исключения, впрочем, случаются, — Саир, юный принц. — В обе стороны. — А слуги? — Гай качнул бутылкой. — Слуги у вас есть? — Высокий двор — это замок королей а’эйнн, — начал было Илай, казалось, достаточно издалека, но словно услышал себя со стороны и остановился. Из путаных его объяснений Гай не понял бы ничего, не так, не теперь. Он вздохнул, потер пальцами лоб. — Наш мир иной. Он — есть сила. Я действительно не знаю, как объяснить, не на вашем языке, но его творит? Формирует? — Илай прикусил на миг губу. — Он состоит из силы, что обретает плоть волей иерархов. Так понятно? — Не уверен. — Если я… — он огляделся. — Нет, глупо. Давай совсем крупно. Если я уйду из Измира, совсем уйду, не оставлю здесь якорных арканов, не буду вспоминать о нем и творить заклятий — Измир останется стоять. У а’эйнн не так. Наш мир, наши города и дома держит воля и кровь Короля и Королевы. Они могут разрушить все и создать заново, по их слову текут реки и растут леса. Замок — это средоточие Стихий и их Храм. Ну, Храм — часть замка, но, я имею в виду… — Илай снова облизал губы и посмотрел на растерянно совершенно глядящего Гая. — Я непонятно объясняю, да? — Брось, я разберусь, — Гай махнул рукой. — Продолжай. — Слуги в Замке — это ученики иерархов. Другие, слабее, там не смогут. Слишком большая концентрация силы. В целом, — царапало горло даже несказанное, — слабые а’эйнн не выживают. Стихии уничтожат их раньше, чем те успеют достичь даже первого совершеннолетия. Хотелось добавить — не всех. Хотелось сказать: «Знаешь, не было у короля и королевы а’эйнн детей, долго не было. А потом вот родился бессильный ублюдок, от первого своего вдоха увешанный амулетами так, чтобы и приблизиться никто не смог, потому что он не должен был жить, не в замке, не так — и даже в отдаленной самой деревне при прорыве Стихий едва ль бы его спасли. Но вот ведь — жил». Много чего хотелось. Лишь ему и хотелось, наверное. К чему Гаю истории о несчастливой звезде, под которой родился юный принц? — Хорошо, — знать бы, сколько он молчал, прежде чем Гай не выдержал. — Слуги — не слуги, лорды — не лорды. Но Сирин с Алефом зовут тебя принцем, то есть корона наследуется? — Я говорил Алефу, мне не быть королем, — Илай улыбнулся, неожиданно легко и неожиданно искренне даже для самого себя. — Но в целом верно, королевская кровь а’эйнн — это нечто иное. Если род пресечется, Стихии создадут нового короля или новую королеву. Мой наставник говорил мне, что это что-то другое в наших телах — нашей крови — на вещественном уровне и не только, но я до сих пор не вполне понимаю. Гай кивнул, принимая объяснение, но больше спрашивать не стал. Думал, видимо. Илай тоже думал, да только не о том. Что такого иного — сверхценного — было в нем, в его крови, что Льон согласился учить слабосильного принца? Что не прирезал, едва королева отвернулась? Чем он заслужил эту жизнь? Или они — и ma’ir, и наставник — знали его судьбу? Кого видела в нем ma’ir, королева Стихий — сына или заготовку будущего высшего от Тьмы? Или — передернуло и он приложился к бутыли, где плескалось уже на самом донышке, осушил, достал следующую, вскрыл и приложился снова — она видела источник драгоценной крови на случай, если все пойдет совсем не так? Если последнее — возможно, ей стоило просто открыто о том сказать. Иерархи бы поняли. Он сам — тоже бы понял. «Ужели принцу не достает сил?» — Хорошо, — снова произнес Гай, и Илай вздрогнул, вырываясь из воспоминаний. — Жизнь и ее цена? Ты обещал объяснить, пока что я не вижу связи. Сила. Как он не понимал? — Ты не видишь? — Илай улыбнулся, огни ярмарки вдали слились совсем, обращаясь сияющей хмарью, свидетельствующей, что вино следовало бы оставить, а он пил, все равно пил, потому что не мог перестать. Не хотел. — Ты жег ту деревню с нами, брат, во славу нашей Госпожи — и не видишь связи? Теперь пил Гай тоже, а по телу прокатывалось что-то теплое, удовлетворенное, радостное. Не один, да, мертвый принц? Больше не один. — Вы режете друг друга, — сипло проговорил Гай, и Илай молчал, потому что это был не вопрос. — Проклятье! Скажи мне, что я понял неправильно! — Зачем — если ты понял правильно? — он слизнул с горлышка стекающую каплю, сделал еще один большой глоток и откинулся на спину, глядя в небо. — Не всегда насмерть, иногда — решает Стихия. Это ты видел тоже. С той ведьмой и после, когда я платил за силу. Это смерть, брат, от того, что она обратима, она не становится менее смертью. Любой из а’эйнн готов платить своей жизнью, готов отдать ее Стихии или Королю и Королеве по первому требованию. Это — то, что я не смогу объяснить. — Но я понимаю, — Илай сдержал прорывающиеся сомнения и просто улыбнулся на эти слова. — Или не понимаю, но — это объяснимо. — Я видел, — он запнулся на миг, но заставил себя продолжить. — Я видел учеников, которых брали только ради того, чтобы разложить их на алтаре и подарить Стихии в обмен на унцию силы. Я видел высших Лордов, подставляющих грудь под клинок наставника или моей матери, когда в том была нужда. Мне легко понять смерть, но, — Илай облизал губы, — я не могу понять насилие. Если бы они убили ее, — распростертая по земле девочка встала перед глазами, что наяву, — хорошо. Но зачем они ее били? — Потому что могут. Или твоему народу неведома бессмысленная жестокость? «Нет», — почти сказал Илай, но подавился первым же звуком. «Ужели принцу не достает сил?» — Не знаю, — солгал он, прикусив щеку и ощутив неистребимый привкус крови во рту. — Счастливец, — откликнулся Гай, будто бы не заметив, и так не хотелось открывать глаза и встречаться с его знающим взглядом. — Полагаю остальной уклад отличается не меньше? — Не знаю, — повторил Илай и осушил остатки вина, потянувшись, вслепую, за следующей бутылью. — Я человеческих-то обычаев не знаю толком, о чем ты спрашиваешь? На плечо опустилась рука, он вздрогнул, открыл глаза и заморгал, привыкая к свету, а лицо Гая вдруг оказалось почти слишком близко и определенно слишком серьезным. — Я спрашивал тебя раньше, — сказал он, и стало понятно — отчего. — Это, — Гай качнул головой в сторону улиц, намекая видно на девочку-рабыню и все происшедшее, — то, через что, как мне думалось, прошел ты. Ну, — он скривился, — не совсем это, но достаточно близко, Илэ. И ясно, что я ошибался, но ты, меж тем, тогда не спорил. О чем ты не говоришь? О мертвом принце, о несчастной судьбе, о ненависти и омерзении во взглядах. — Шутки Высокого двора бывают жестоки, — Илай выдавил улыбку, и скулы почти дергало от боли. — Иногда чрезмерно, но это все еще шутки, Гай. В моей истории не было ни подобных хозяев, ни насилия, — он вдруг усмехнулся, почти весело, почти по-настоящему весело. — Быть может, мне стоит о том пожалеть. — Думаешь, людей бы лучше понимал? — прозвучало позабавленно, и Илай усмехнулся снова, отпихивая дурные и непрошенные воспоминания о столь далеком и чужом прошлом в сторону. — Думаю, не искал бы способ понадежнее спросить тебя, как любятся мужчины, — Гай поперхнулся глотком, Илай совершенно по-ребячески показал ему язык, прикладываясь к своей бутыли. — И не изыскивай встречный способ вежливо спросить, бывал ли кто-то в моей постели. Ответ — «бывал». Прозвучало, наверное, жалко, потому что Гай даже не взглянул недоверчиво — просто расхохотался. Илай обиженно насупился, находя в вине, если не спасение, то некоторую отраду. Потому что, ну, наверное и впрямь было над чем смеяться. — Коли бывал, Илэ, в чем сложность? — Гай фыркнул, покачал головой, запрокинул оную к небу, а на глазах блестели слезы смеха. — Я имею в виду, меж двумя мужчинами изрядно сложно промахнуться. Илай аж снова подавился, представив. — Боги с тобой! — выдавил он, откашлявшись и не без труда сдерживая уже собственное веселье. — Чтобы промахнуться, надо сначала куда-нибудь попасть, а вот с этим и возникают проблемы, — он кашлянул и добавил. — Иносказательно. — Иносказательно, я не могу себе оную ситуацию представить, — Гай сел удобнее и отставил пустую бутыль. — Доселе твое высочество делал сие с помощью в… — он повел рукой в воздухе. — … прицеливании? Своей бутылкой Илай в него швырнул, но то ли Гай был невообразимо ловок, то ли «высочеству» и впрямь требовалась помощь с прицеливанием — промахнулся. Зашуршало по устилающей крышу соломе, звонко ударилось о край, упало и разбилось с глухим звоном. Гай оную бутыль проводил лишь многозначительным взглядом, даже с места не двинувшись. — Иди ты… — Илай обиженно поджал губы и поднялся, мир, правда, покачивался, а может, шатался он. Сколько ж они выпили, что так пробрало? — Книжку найду. Он смело шагнул к лестнице и едва не свалился, удержавшись на ногах только благодаря обернувшейся вокруг пояса руке. — Найдешь, найдешь, — успокаивающе пообещал Гай прямо в ухо, и по спине побежали мурашки. — С картинками, — Илай попытался вывернуться, отпихнуть, но ничего не получалось: Гай держал крепко и лишь смеялся на его потуги. — Ну, тише, тише! — Лошадей так успокаивай! — Вихрь не столь норовист, — Илай выдохнул резко, так, что вышел почти всхрап, и Гай засмеялся еще громче. — Успокойся уже и пойдем просвещаться, мой юный брат. Так много вертелось в голове вопросов и проклятий, так много — и ни одного Илай не озвучил вслух, позволив послушно помочь спуститься, позволив даже положить тяжелую руку уже на плечи и повести невесть куда по городу, на улицах которого медленно гасли огни. Хотя ярмарка, казалось, не заканчивалась, совсем нет. Люди все еще пели, все еще пили, танцевали и гуляли, только света стало меньше, только иным, более похожим на стихийные ночи обратилось это празднество. Вино и любовь, конечно же. Здесь — в этом мире, в этом городе, в этот день и час — не было места для крови и смерти. Вроде бы они прошли даже мимо тех самых эльдар, за которых зацепился — вечность назад, Боги, целую вечность! — взгляд Ларрэ, но эльдар, ожидаемо, не обратили на них никакого внимания, более увлеченные акробатами, танцовщицами, вином и друг другом. И мимо гостиницы, если Илай узнал правильно, прошли тоже, углубляясь в переплетение улиц, где света и вовсе не было, чтобы выйти на освещенную ярче прочих, украшенную и вовсе небывало. Думалось, меж тем, не об украшениях и не об обещанном просвещении даже. В голову лезли упорно прекрасные лица лордов и леди Высокого двора, искаженные насмешкой и презрением, вспоминался вкус вина, щедро сдобренный кислинкой убийственной ненависти, натянутая улыбка, отраженная в зеркалах. Думалось, что его мертвое «ахейнское» высочество никогда не отпустит до конца. Что он, невзирая ни на что, все еще существовал где-то внутри и напоминал с потрясающей регулярностью — вот как сейчас напоминал — что это его сердце билось в груди, что это его мечты виделись во снах. Что он не был принцем — ни а’эйнн, ни иного народа — и никогда не сможет стать им, не до конца. Не его гладила по волосам Ее Величество, не из него мастер Льон безуспешно пытался воспитать жестокого и жесткого иерарха Пятой Стихии. Но этого почему-то совсем никто не замечал? Да и кто бы мог заметить? Гай потянул к двери — неизменно лазурной — с улыбкой потянул, и Илай с улыбкой же поддался, отринув сомнения и порыв схватить его за руку, остановить, попытаться объяснить уже по-настоящему, кто он и откуда. Не поймет. Не поверит. Соблазн все равно оставался, оставались сомнения, обрывки воспоминаний, так много мыслей, настырно лезущих в шумную от вина голову, тяжелая и горячая рука, лежащая на плечах. Илай дышал через все это — оглушающее и сводящее с ума — Илай шел и улыбался к месту даже, Илай позволял вести себя, не вглядываясь в чужие лица, не прислушиваясь к разговорам. Чтобы в итоге, оказавшись в обставленной богато и (Боги!) болезненно знакомо комнате, совершенно не понять, как там оказался. К кушетке — той же, где лежал он в прошлый раз, или все же другой? — Илай прошел почти рефлекторно и, лишь опустившись на нее, поднял голову, чтобы спросить, но так и замер с открытым ртом, потому что дверь распахнулась, впуская его собеседника из того же памятного раза, Лаура, коль он правильно запомнил. Распахнулась и захлопнулась, знаменуя будто конец чего-то и начало чего-то нового. — Рид не в городе, — сообщил тот самый то ли Лаур, то ли нет, грудью ложась на спинку кресла напротив Гая. — Или ты соскучился по моей улыбке, милый? — По твоему длинному языку, — не зло совсем огрызнулся Гай в тон, казалось, глубже падая в искусно разложенные подушки. Красиво выглядело в свете свечей. Ну, Илай мог оценить. — Мой язык — твой язык, милый, — Лаур облизал губы, демонстрируя упомянутый язык, и улыбнулся шире. — Изволишь последних сплетен или пару поцелуев? Второе дешевле. Гай лениво склонил голову к плечу, на лицо легла глубокая тень, словно Тьма ожила, словно Тьма смотрела сейчас его глазами. А может, и впрямь смотрела, потому что продолжил он нехарактерно для себя тягучим голосом, что будил и звал ту самую Тьму, поднимал на поверхность: — И сколько ты нынче берешь? — За поцелуи? — За тебя. Лаур засмеялся, как-то почти растерянно что ли. Илай подался вперед всем телом, чтобы обозначить свое присутствие, но никто на него не смотрел. Хотя нет, не так, оба рассеянно мазнули взглядом — Лаур для того даже обернулся, но тут же отвернулся обратно — и снова уставились друг на друга. — Чувствую, что что-то упускаю, — длинный язык снова пробежался по губам, но медленнее в этот раз, со значением. — Не за комнату, не за сплетни. За меня? — Я так и сказал, — Гай криво улыбнулся и начал стягивать перчатки. — Или за одного из твоих мальчишек, коль ты оставил сей путь. Возможно, что-то изменилось в лице Лаура, но Илай не знал, не видел, понятия не имел, зачарованный соскальзывающей и обнажающей ладони темной кожей. Отчего-то казалось интимным. Почти слишком. — Ты действительно пришел за любовью! Боги, Рид мне не поверит! — так громко и неожиданно, что Илай вздрогнул даже. — Позвать второго, — Лаур мотнул головой в его сторону, — или он будет смотреть? Смех Гая прошелся по телу дрожью, перчатки с хлопком легли на низкий столик, и Илай замер, что заяц, застигнутый лисой врасплох. — Сей милый юноша, — взгляд темных глаз обжег, — желает узнать, как любить мужчин. Мне подумалось, можно и показать на пальцах, знаешь? В этот раз смеялся Лаур. Долго смеялся. — Бесплатно, — выговорил он наконец. — В этот раз бесплатно, Гай Измир, но видят Боги, если вы вернетесь, потому что он не рассмотрел, я возьму с тебя втрое. — О, он будет крайне внимателен, — опасно, низко и тягуче. — Будешь же, Илэ? Если тот взгляд ожег, этот — обратил его в пепел. — Да, — прошептал почти Илай, враз охрипнув. — Да. И Лаур рассмеялся снова. В кои-то веки — а может, и впервые в жизни — Илай ощущал себя пьяным, по-настоящему. Наверное, стоило помочь им, перешучивающимся, наверное, стоило вставить хоть слово, хоть фразу. Наверное, он выглядел пьяным, разморенным и совсем мальчишкой, краснея от их шуток (от вина, от вина!), но он действительно не мог заставить себя пошевелиться. Просто лежал, растянувшись на кушетке, пока они двигали кресло («ну, твой юный друг должен видеть все в детальностях, не так ли?» — «брат» — «чего еще я о тебе не знаю, друг мой?»), пока придвигали к нему низкий столик, с которого Лаур небрежно почти смахнул и перчатки Гая, и кружевную скатерть, и какие-то шкатулки, заменив их парой флаконов и посеревшей от времени тряпицей, будто пыль они вытирать собирались, не любиться. Илай не спрашивал, впрочем, ничего не спрашивал, просто смотрел. Смотрел, как удовлетворяется новой расстановкой Гай, подойдя совсем близко, чтобы оценить вид, и словно со стороны чувствовал, как тот взъерошивает ему волосы. Смотрел, как он же бросает на кровать плащ и куртку и усаживается в передвинутое кресло, откидываясь на подушки с видом скучающего высокого лорда. Смотрел, как опускается к нему на колени Лаур, и видел лишь выпущенную белую — слишком белую — рубаху и темные ладони поверх нее. Поцелуя Илай не видел. Только слышал: влажные звуки их соприкосновения, сбивающееся дыхание — а воображение дорисовывало все остальное. Хотелось зажмуриться, заткнуть уши, сбежать, но он не двигался с места, словно приросший к нему, пустивший корни. Хотелось кричать. Он не понимал — почему, он вовсе не мог думать — уже, но тут Гай снял щиты, те самые, еще вечером, так давно замеченные, и оказалось — раньше все-таки мог. Теперь — нет. Больше нет. Желанием не окатило, им накрыло с головой, что высокой волной, накрыло и погребло, во рту растекался кисло-сладкий вкус диких ягод, словно он и впрямь съел горсть, и Илай сглатывал слюну, но вкус не пропадал, лишь становился сильнее, и он пытался вдохнуть между этими судорожными глотками, но ничего толком не получалось. Он пытался разжать вцепившиеся в обивку пальцы — когда? — но не получилось тоже, и с губ сорвался какой-то жалобный и жалкий совершенно стон, а потом, казалось, он сгорел заживо, потому что Гай — когда? — оторвался от губ Лаура и посмотрел на него, прямо на него, над его, Лаура, плечом. Илай не мог отвести взгляд. Гай смог. Он опустил голову, прижался ртом к шее Лаура, а большие ладони скользнули вниз по белой ткани, собрали ее, пробрались под, задирая рубаху, обнажая край слишком узких, похожих более на белье, что носят под праздничные наряды, штанов. Гай крепче прижал Лаура к себе, тот застонал, хрипло и низко, вкус ягод во рту стал невыносимым вовсе, и Илай застонал тоже, глядя, как пальцы Гая впиваются в бледную кожу, оставляя красные следы, глядя, как Лаур выгибается, как напрягается задница в этих слишком узких штанах, когда тот пытается придвинуться ближе, еще ближе. Илай хотел бы быть одним из них. Он только не знал — кем. Терпкая ягодная сладость на языке пьянила почище вина, и когда он открыл глаза (когда он их закрыл?) штанов на Лауре уже не было, а вот рубаха — рубаха осталась на месте, задранная с одной стороны, где Гай держал его за пояс столь крепко, словно Лаур упал бы, если б эта хватка хоть чуть ослабла. Вторую руку, отведенную в сторону столика, Илай едва мог разглядеть, укрытую Лауром и тенями, и от этого было почти больно. Хотелось видеть, и он наклонился вперед, как он мог не наклониться, не пожелать оказаться ближе, оказаться совсем рядом, чтобы видеть, чувствовать каждую деталь, каждое прикосновение, каждую каплю пота. Резкой вспышкой, подобно удару клинка прошило собственным возбуждением, которого он и не замечал за густым дурманом чужого. Илай застонал, сжав зубы, прижал к предательскому бугру на штанах ладонь, но не помогло, конечно. Лишь хуже стало. Вот только отпустить он уже не мог, и глаза закрывались будто сами собой, чтобы распахнуться мигом позже, обращая происходящее действо в череду отпечатывающихся будто на веках картин: припухшие от поцелуев губы Гая, едва касающиеся плеча, вытянутая, напряженная шея Лаура, скрытые волосами лица, темные пальцы на белой спине, что лишь чуть отличается цветом от задранной рубахи, те же пальцы, впивающиеся в плоть ниже, сжимающие, раскрывающие… Беспомощный совершенно стон вырвался из горла, когда Лаур привстал на коленях, завозился, распуская шнуровку штанов Гая, а Илай потянулся к собственной, ни о чем уже не думая, ни в чем не сомневаясь. Позже. Он пожалеет об этом позже. Темные глаза напротив, казалось, знали его мысли и смеялись над ними. Лаур спрятал лицо в шее Гая, прижавшись к тому всем телом, раскачиваясь, дыша прерывисто и неровно, а Гай, словно бы не на его коленях извивался полуголый мужчина, улыбался уголком рта и смотрел прямо в глаза. Словно… Словно… Щеки горели. Илай облизал губы и улыбнулся в ответ. Дерзко, он надеялся, а уж что вышло — не ему судить. Гай, впрочем, не засмеялся, прищурился лишь лукаво, да потянул с Лаура рубаху. Когда ткань закрыла его лицо, пусть и на несколько мгновений, Илай был счастлив. Когда темные пальцы вернулись к белым полукружьям ягодиц, Илай вновь потерял способность думать, потому что пальцы те — на одной руке — блестели, точно смазанные чем, оставляли на бледной коже влажные следы, которые он хотел проследить языком. — Масло, — лениво протянул Гай непривычно низким и хриплым голосом. — Решит большую часть твоих трудностей, брат. Знал бы, что творилось у Илая в голове — не звал бы «братом». Щеки лишь сильнее загорелись от этой мысли и от слов, а дыхание сбилось, словно это его — не Лаура — Гай трогал, словно его обжигал дыханием, его держал на коленях. Масло. Это лишь урок своеобразный, что бы ни воображалось в пьяном и дурном сознании. Лишь урок. Урок. Он сглотнул, прикусил губу, сглотнул снова, но не помогало, не отпускало, не становились яснее мысли. Гай положил одну руку Лауру на затылок, притягивая к себе для долгого поцелуя, и Илай откинулся на спинку кушетки, сполз ниже, не скрываясь уже обхватил себя ладонью, медленно поглаживая. Он надеялся — Гай не увидит. Он хотел — чтобы Гай смотрел. Он хотел так много, много, много таких разных вещей. Протрезветь и не спрашивать, отказаться и уйти, сбежать отсюда, быть сейчас на коленях Гая и тереться об него, вот так, не скрываясь, как Лаур, целовать его, почувствовать эти руки на своей коже, сделать так, чтобы он больше не смог насмехаться, не смог говорить, заставить его стонать, заставить стонать их обоих, оказаться между ними, обнаженным и распятым, беспомощно скулящим и умоляющим еще, еще, больше… Блестящие от масла пальцы скользнули меж ягодиц, и Илай сжался, почти чувствуя это прикосновение на себе, изнывая от желания почувствовать по-настоящему. Лаур застонал, подался навстречу, качнулся обратно с еще одним сдавленным стоном. Илай отчаянно жалел, что не видел его лица. Илай не менее отчаянно желал не видеть лица Гая. Илай не мог перестать смотреть. Рядом с первым пальцем скользнул второй, он застонал снова, вместе с Лауром, крепче сжал себя, пока желание, наслаждение горячими волнами накрывали и прокатывались по телу, оседая в паху. — Хотя бы два, — рука Гая двигалась медленно, почти лениво, словно не на его коленях извивался, толкаясь навстречу голый мужчина, словно не на них смотрел Илай. — Лучше три, впрочем. Сомневаюсь, что Стас любит боль. — Ста… — начал он было недоуменно, но Лаур выгнулся и глухо застонал, когда Гай двинул пальцами резче, и Илай замолчал, ахнул, закусил губу. Бедра дернулись сами собой в невыносимой уже почти потребности, и ничто — Боги, ничего совершенно! — не могло его отвлечь. Гай поцеловал Лаура, жадно, глубоко, пальцы с пошлым влажным звуком выскользнули наружу, что, очевидно, ничуть не помогало. Илай зажмурился, усилием воли заставил себя разжать ладонь и запрокинул голову с жалобным полустоном. Почти больно было. Почти больно и так хорошо. Не видеть — не помогало тоже, он все равно их слышал. Вслушивался в каждый шорох, каждый вздох, и воображение, надо признать, рисовало картинки не хуже, если не лучше. Они целовались, судя по звукам, все еще целовались, и Илай представлял, сам того не осознавая, просто не мог не представлять, как откроет глаза, а Лаур окажется лежащим на полу, и Гай будет вбиваться в него, совершенно не сдерживаясь, пока тот жалобно стонет, пока оставляет на спине алые, наливающиеся кровью следы… — Пропустишь самое интересное, — с хрипотцой, и Лаур, не Гай. Илай открыл глаза — но лучше бы оставил их закрытыми. Он не видел Гая, нет, не лицо. Напряженную спину Лаура, разведенные бедра, полукружья ягодиц, в одну из которых Гай впивался пальцами, другой рукой удерживая себя… удерживая свой… направляя к… Тихий стон сорвался с губ, и он зажал рот ладонью, чтобы не издать больше ни звука, но они все равно вырывались, жалобные, приглушенные, бессильные, недостойные, пока Лаур опускался на член Гая, вбирая его в себя, пока Гай лениво и медленно толкался ему навстречу, то и дело отступая, то и дело останавливая, не позволяя пойти дальше, чем он — видимо — хотел. Лаур все еще скрывал Гая собой, и это было единственным везением, но ему не могло везти бесконечно. Поэтому Лаур насадился до конца. Поэтому Гай посмотрел прямо ему в глаза через плечо Лаура. Поэтому Илаю захотелось спрятаться от этого напряженного, темного взгляда, полного жара настолько, что пылали щеки. Поэтому он обреченно снова накрыл ладонью собственный член, застонал не сдерживаясь, облизал губы, сглотнул и наполовину прикрыл глаза, гладя себя и глядя на Гая сквозь ресницы. Смущение отступало с каждым движением руки, с каждой волной поднимающегося изнутри жара. Он хотел смотреть — и он смотрел. Он хотел быть с ними — и он был. Так ведь? Все еще двигая ладонью в медленном, ленивом почти ритме, Илай скользнул свободной рукой вверх, задирая рубаху. Покружил пальцами вокруг соска, ущипнул, беспомощно вдохнув сквозь полуоткрытые губы от резкой вспышки возбуждения, и снова сжал пальцами, но уже жестче, почти до боли, переходящей в удовольствие ни с чем не сравнимое. Дыхание сбивалось, застревало в горле, а Гай смотрел прямо на него и это заставляло только чувствовать все еще острее. Лаур теперь двигался сам, Гай не помогал, просто держал. Держал и смотрел. Илай ногтями провел по груди, царапая, застонал гортанно, и пальцы Гая сжались сильнее, и отчего-то от вида этих побелевших костяшек по телу прокатилась новая волна жара. Гай откинулся на спинку кресла, ослабил хватку, позволив Лауру ускориться, толкаясь навстречу, а Илай ласкал себя в том же ритме, словно вторя чужим движениям, растворяясь в них, позволяя их желанию, их наслаждению накрыть его и поглотить без остатка. Он снова повел ногтями по груди, с нажимом, оставляя красные следы почти царапин, и Гай вдруг неожиданно резко выдохнул, толкнулся сильнее, жестче, вырывая из Лаура громкий стон. — Полегче, — Илай облизал губы, лениво улыбнулся Гаю, ускоряя движения собственной ладони. — Хочешь полегче? — было что-то в его глазах, от чего все внутри сжималось. Илай хотел ответить, правда хотел, но Гай не ждал его ответа. Он рванулся вперед, хватая Лаура за шею, втягивая в грязный и глубокий поцелуй, другой рукой, все еще лежащей на бедре, помогая ему продолжать двигаться, медленно и неглубоко, но так, что тот выгибал спину и всхлипывал в его губы. Дыхание перехватило от внезапной интимности этого. Ничего, казалось бы, не изменилось, но пробирало, пробирало так, что Илай вдруг оказался на самой грани и понятия не имел, как на ней удержаться. Гай спустился поцелуями ниже, Лаур запрокинул голову, задыхаясь, и… Боги, нет, он же сейчас… Тело свело сладкой судорогой, Гай оторвался от шеи Лаура и хрипло застонал, и… С губ сорвался столь же хриплый гортанный стон, и все — перехлестнуло через край, накрыло и потянуло за собой. Илай не осознавал себя, тонул в этом приливе и был одновременно ими всеми: собой, продолжающим гладить почти слишком чувствительную и все еще напряженную плоть, размазывая влажное и липкое по животу, Лауром, сжимающим в себе Гая, чувствующим, как подрагивает и пульсирует внутри, Гаем, поглощенным узким и влажным жаром и захлестывающим наслаждением. Казалось, это длилось и длилось — целую вечность — и горло сжималось, а он судорожно хватал воздух ртом и не мог вдохнуть, сгорая заживо с каждой ослепительной вспышкой, сгорая и возрождаясь, чтобы сгореть снова, прежде чем стихло, отступило, оставляя его бессильно лежащим с закрытыми глазами, пытающимся отдышаться, удовлетворенным и бескостным. Когда он открыл глаза — когда он заставил себя их открыть — Лаур смеялся, утираясь тканью и одновременно пытаясь наполнить вином кубок, только рука, держащая кувшин, дрожала. Лаур смеялся, а Гай смотрел на него. На Илая. И Илай закрыл глаза.