Баллада о борьбе

Стас думал, не простит его, не в этот раз. Зарвавшийся и обнаглевший раб, позабывший, как рабом быть, право же, в Измире дошел до черты и оную черту перешел. Но, нет. Стерлось, позабылось, пообтесалось в дороге. Тем более, что на следующее же утро после памятной дерзости Илай был тих, смотрел виновато и, казалось, извинялся не словом, но действием. Не то чтобы Стас сходу эти извинения принял. По правде говоря, первые дни он Илая избегал как мог и когда мог, но с легкостью удававшееся в городе стало почти невозможным, когда они тот город покинули. Можно уйти из гостиницы и долго бродить по улицам и лавкам, сложно — сбежать из лагеря и на то же время затеряться в лесу, к тому же лесу осеннем, промозглом и сыром на диво. В прошлые годы, как помнилось, едва ли к зиме такие холода ударяли, а тут вот не повезло. Ну или как поглядеть. Благодаря холодам ли, или спасибо притихшему Илаю и оживившемуся Ларе, но путь обратный стал воистину обратным (в лес, хоть Стас тому и не радовался) и проходил все больше по деревням и селам. Потому что одно дело просыпаться в изморози из-за потерявшего контроль темного, а вот с ледком по всей одежде из-за погоды — иное совершенно. Куда более малоприятное, а главное, за отсутствием вампиров среди них, очень даже избегаемое. Вот именно как-то так, в третьей или пятой деревне и обнаружил он себя сидящим рядом с Илаем и смеющимся над какой-то остротой темного. Шутка сама причем не запомнилась, а ощущение тепла от его близости, его улыбки — очень даже. Той ночью Стас не стал искать отдельный — и самый дальний — угол. И следующей не стал, и послеследующей тоже. Измир позабылся, стерся. Казалось, все вернулось на круги своя и вернулось, в этот раз, по-настоящему. Даже Лара стал прежним, позабыв про страхи и эльфийских своих родичей, даже Гай ухмылялся и отвешивал подзатыльники крестьянским мальчишкам с каким-то исключительным добродушием. Разве что — а может, и казалось — Илай больше молчал. Сначала думалось, правда, кажется. После — Стас начал было сомневаться, но не успел ни додумать толком эту мысль, ни спросить почти каждую ночь жмущегося поближе с закрытыми глазами, но неспящего Илая, потому что следующая же деревня, в которую они пришли, страдала уже не от почти безобидных мавок и не от водяниц. Нечто иное нашли они там, совсем иное, нежданое и страшное. Болезнь? Проклятие? Болезнь или проклятие, в общем, Стас так и не понял, но жители сего позабытого Богами места встречали их, что в самой страшной сказке. Словно бы гниющие заживо, но еще живые, молящие о пощаде — кто еще может молить — об исцелении, о милосердии. Мычащие жалобно и надрывно, кто молить уже не может. Лару вывернуло еще у частокола, и он набросил щиты столь густо, что едва ли мог видеть, Гай смотрел на этих… на людей он смотрел и на Илая, а Илай — Илай на людей не смотрел. Илай смотрел в землю с тем мрачным отчаянием, что всегда выдавало в нем моменты, когда он не знал, что делать. Когда он не мог ничего сделать. И Стас не мог тоже, как не мог никто, хотя зрелище сие — пусть и отвратительное до тошноты — надо признать, преотличнейше объясняло те сожженные остовы деревенек на три-пять дворов, что проехали они по пути. Тогда думалось, земля не родила, или те самые мавки и изгнали людей в села покрупнее, а теперь вот нашелся ответ, отчего остались там лишь зола да обугленные бревна. Все молчали, зная, что сделать положено и верно, зная — и не желая начинать. Тишина, нарушаемая лишь умоляющими голосами обреченных и неразборчивыми хрипами тех, кто одной ногой уже переступил грань, что отделяла жизнь от смерти. Стас почти не выдержал сам, хоть и ожидал, что первым сорвется Гай, но оказался неправ во всем. Илай поднял голову, и Стас содрогнулся, потому что Тьма расползалась в его глазах, затягивая их полностью, обращая в черные омуты, поглощающие свет и не отражающие ничего, будто мира не существовало. Один шаг. Ровно на один шаг успел он отступить, прежде чем та же Тьма потекла с пальцев Илая на землю и обратилась негасимым пламенем. Люди кричали, умирая. Илай стоял молча, стоял, пока дома не рассыпались в пепел, пока перед ними не осталось ничего, кроме выжженной земли, этим пеплом припорошенной. И тогда — только тогда — пламя погасло, а Тьма отступила, словно впитавшись обратно в зрачок, оставив до поры человеческое тело его хозяину. Стас думал, Илай покачнется, осядет на землю, приготовился ловить даже, но тот только потер пальцы, скривился и развернулся к пепелищу спиной. — Мы не будем здесь ночевать, — он снова потер пальцы, но теперь не меж собой, а о ткань штанов. — Следующее село далеко? — День в седле, — отозвался Гай, почему-то совсем не споря. — Тропа наезженная, найдем, где остановиться. — Мы не будем останавливаться, — Илай поймал свою кобылку за недоуздок, посмотрел на Гая, и тот кивнул, и Стас кивнул тоже, пусть его никто и не спрашивал. Потому что Илай был прав во всем. Лошади, казалось, понимали тоже и несли их от проклятого и позабытого Богами места со всех ног. Принц никогда не был так скор, в этом Стас клясться мог, Вихрь оправдывал свое имя, кобылка Лары не отставала, и лишь илаева Ана плелась позади, а хозяин ее — Стас видел — поминутно оборачивался, словно чего-то ждал, что-то высматривал. Безумец. — Илай? — позвал он. Темный встрепенулся, поворачиваясь, криво улыбнулся, махнул рукой и ударил лошадь пятками, понукая идти быстрее. Та, по счастью, послушалась, хотя, Стас знал и помнил, повиновалась с пятого на десятое и далеко не всякий раз. Но тут — сразу, словно тоже не хотела оставаться близ той мерзости. Но шагала-то едва-едва? Значит… хотел Илай? Для чего, ради всех Богов? Он покосился на почти поравнявшегося с ним Илая, подумывая спросить, но не стал. Отшутится только или соврет. Лгал бывший раб легко и с удовольствием, это Стас уже понял. Вот только отличать правду от лжи в его устах так и не научился. — Эпидемия или проклятие? — озвучил Гай за него, и Лара только плечами беспомощно пожал, а Илай почти зло мотнул головой и вздохнул. — Если я скажу: нечто третье — ты поверишь, брат? — вопросом же ответил он, на что Гай вскинул бровь, требуя продолжения. — Нити их жизни уходили в землю, словно питая нечто в ней, и болезнь, их убивающая тянулась к нам, словно проклятие, но самого проклятия не было. Быть может, если бы мы пришли раньше, я смог бы оборвать нити, а Ларрэ — вылечить людей. — Милостью Айра, нам не придется проверять, — негромко добавил упомянутый Лара, и Илай кивнул, соглашаясь. — Я и впрямь хотел бы покончить с этой дурной традицией сожжения человеческих деревень, — непонятно добавил он, пару мгновений помолчав. — Дурной тон — оставлять за собой лишь выжженную землю. Гай хохотнул, Стас неодобрительно покачал головой — истинно дурным тоном были подобные шутки — но не смог сдержать улыбки. Один раз ему традиция уже. Прошлую, как помнилось, сожгли не они, но Орден. Хотя, признать надо было, осталась она за их спинами. Считалось ли? О том Стас и размышлял всю безумную и бездумную гонку, отвлекаясь этими раздумьями от ноющей спины, молящих о пощаде бедер и сосущей, голодной боли в животе. Завтрак остался в далеком прошлом, на обед случилась деревня, а вместо ужина — вот эта бесконечная скачка, цель вроде бы имеющая, да только знал ту цель и ее местонахождение один лишь Гай, который совершенно не торопился ободрять их бессмысленными «держитесь» или «скоро уже». Где они, Стас не понимал совершенно, но близость обжитой земли опознал по черным полям, так выделяющимся на фоне лесов и диких, пожухлых уже лугов. Вот только не было в тех полях никого. Конечно, если б не сожженная деревня и крики умирающих, он и не задумался бы. О чем тут думать-то, осень и осень, не пора вроде бы в полях работать, но деревня была, и Стас не мог не вслушиваться в тишину, силясь различить хоть один птичий крик, хоть мычание, хоть отзвук шагов или человеческого голоса. Но — только тишина и тревожный шелест опадающей листвы. Когда вдали показалось село, от поселившегося в душе дурного предчувствия уже подводило живот и дрожали руки. Стас придержал коня, намеренно отставая, пропуская остальных впереди себя, поехал замыкающим, стараясь не приглядываться, но не в силах не видеть невысокий, грубо сколоченный забор, закрытые ворота и обгорелый остов на месте одного из домов. Может, пожар просто, вовремя заметили, да не смогли затушить. Может, ведьму сами изничтожили. Все возможно, да только не верилось. Забор, совсем низенький, что кони перепрыгнули бы сходу по приказу всадников, оказался вдруг совсем близко, Гай уже спешился даже и занес руку, чтобы постучать, а Стас едва не крикнул ему остановиться. Что за бред? Было бы отчего так бояться! Негромкие и неразличимые голоса, скрипнувшая дверь одного из домов. Стас дышал и пытался справиться с собой, справиться с перехватывающим горло страхом, только не помогало почему-то. К воротам пошаркала согбенная фигура, старик — голова, видимо, — на лице которого в лучах заходящего солнца Стас не увидел ни подозрительных пятен, ни гнили, только складки и серость, что несут возраст и тяжелая жизнь. — Уходите, — бросил старик, останавливаясь на изрядном удалении от ворот, глядя на них через забор. — Коль дорога вам жизнь, уходите и не вертайтесь. — Он угрожает, что ли? — пробормотал Илай себе под нос, словно бы ни к кому не обращаясь, но Лара покачал головой и ответил: — Он напуган, — а на лице его при этом было такое выражение, что Стас содрогнулся, ощущая почти физически, как воплощаются все страхи. — Открой ворота, отец, — медленно и твердо, едва ли не по слогам произнес Гай, делая шаг к забору. — Они не остановят нас, если мы захотим войти, лишь сделают все сложнее. — Вы не понимаете… — начал было старик, но оборвал себя на полуслове, потому что Илай засмеялся. — Вы не посмеете, — поправился он, вот только даже Стасу этот довод показался шатким. — Ты не прав, старик, — темный даже спешиваться не стал, ударил по воротам чистой силой, и засов, створки подернулись ржой и гнилью, истлели вмиг, осыпались на землю. — Я посмею. Илай ударил кобылу пятками, та послушно пошла вперед, словно не замечая искр Тьмы под копытами, хотя — вспомнилось вдруг — кони боялись обычно до жути, вставали намертво, бунтовали, как могли. Не эти кони, видимо, не их. Привыкли? — Вы не можете… — старик качал головой, трясся, и Стас видел слезы, стекающие по изрытым морщинами щекам. — Не можете… — И снова ты не прав, старик, — Илай все-таки соскочил с лошади, опустился на одно колено, прижал ладони к земле. Стас не видел его лица, но отчего-то не сомневался: глаза залиты Тьмой, а губы кривит улыбка. — Я могу. Сила струилась с его пальцев густым потоком, тяжелыми даже на вид нитями, уходящими в землю, текла и текла, а Стас не мог дышать, потому что ждал — каждую секунду ждал — когда эта сила обратится пламенем, когда и от этих домов останется лишь жирный черный пепел. Стас ждал. Слова, жеста, чего угодно. Ждал — и дождался. — Ларрэ, — выдохнул Илай и мигом спустя выгнулся, скривился, казалось, от боли, но рук от земли так и не оторвал, а за его спиной, прямо рядом со Стасом, горела белым светом сотворенная целителем печать Света. Печать погасла — и Лара едва не свалился с коня, но Стас успел поддержать. Кто бы еще, если не он: старик только глазами хлопал, а Гай, будто не замечая состояния целителя уже стоял около Илая с рукой на плече последнего. Стас зло скривился, но вспомнил об эмпате по левую руку, загнал такие неуместные сейчас чувства поглубже и накинул на Лару пару лишних серых щитов. — Стас, силой с ним поделись, — попросил (хотя скорее потребовал) успевший уже подняться с колен и болезненно кривящийся Илай, дождался ответного кивка и продолжил, — а потом может идти исцелять. Самую мерзость мы выжгли. Стас кивнул снова, кивнул и замер. То есть… То есть здесь… Захотелось развернуть коня. Умчаться дальше отсюда, так далеко, как только сможет, потому что перед глазами стояли гниющие тела, стояли искаженные болью и отчаяньем лица, умоляющие о последнем милосердии, горящие дома и корчащиеся в пламени тела тех, кто некогда были людьми. Он видел их, что наяву, видел и дрожал, потому что воспаленное всем произошедшим сознание дорисовывало среди прочих, погибающих в огне, его лицо, его фигуру. Хотелось бежать, но страх сковывал, поглощал, принуждал оставаться там, где он есть, чтобы мигом позже пропасть, словно все — все это — лишь почудилось, словно он задремал, и вот — проснулся. Стас огляделся: Илай улыбался чуть поодаль, лениво почти опираясь плечом на стену покосившегося домика, Гай что-то втолковывал памятному старику, Лара с сумкой на плече уже стучал в дверь ближайшего дома, а где-то недалече громко и возмущенно мычала корова. Деревенская пастораль, как она есть. И только холодный пот напоминал: не приснилось. Не приснилось — было. *** За мутным слюдяным окном безумствовала метель, Илай раз за разом вглядывался в серую мглу, но не мог разглядеть даже невысокой ограды, даже бани и амбара. Ничего. Они не планировали зимовать тут, они ничего не планировали в последний год: набор случайностей, счастливых и трагических, странных и закономерных. Если верить календарю — осень, если своим глазам — зима, и зима страшная, достойная мира Льда, не мира людей. Илай не знал благодарить или проклинать. Он не хотел в лес, не хотел Сирина и Алефа, скуку затянутых кронами полян, что сейчас, наверное, подернуты инеем, купание в ледяных ручьях и муторное ощущение тоскливой безысходности, что там накатывало. Из черного леса для него была одна дорога — домой. Здесь, казалось, открыты все тропы. Бесчисленное множество их. Сказал бы кто еще, почему они все вели в тот самый проклятый лес. Зима оказалась кстати, Гай первым же и предложил остаться среди бесконечно благодарных за исцеление от недуга (о котором Илай старательно не думал) селян. Надолго остаться. Вернее, сперва думали переждать несущие ледяное крошево ветры, но ветры не заканчивались, обратились лишь вьюгами и метелями, землю замело белым, а лошади едва соглашались выходить из выделенного им амбара в дикую стужу. Вот тогда-то староста и предложил зазимовать, мол, господари, какой Орден, какая опасность, когда ни зги не видать? Что за дурные головы пустятся в дорогу в такую погоду? Илай не страшился холода, но в целом с доводами был согласен. Тогда — две недели и невозможно давно назад — представлялась сладкая нега в объятьях Анастаса, ленивые вечера за разговорами с Гаем, небезынтересные дискуссии с Ларрэ о целительных арканах и гранях силы. Реальность же… ну, реальность отличалась от представленного, что приключенческие романы от его собственного, воплощенного, так сказать, приключения. Ничего не вышло, как представлялось. Лара исцелял болящих людей и скот (зима, ветра, сырость), Гай промышлял охотой и помощью с тяжелой работой («что нам, хозяев неблагодарно объедать, Илэ?», будто это не они их спасти от эпидемии и смерти), а Стас, ну, Стас повторял за Гаем и отчаянно смущался делать что-то больше поцелуев в соседней с Гаем и Ларрэ комнате. Откуда только это клятое стеснение вылезло! Илай хотел орать. Илай хотел рычать. Илай хотел вернуться назад во времени и сжечь деревню к орочьей бабушке, чтоб больше не просыпаться от мокрых снов на расстоянии руки (или через стену) от этих снов героя. Анастас, Анастас. Проклятый, любимый, недоступный. Илай глухо застонал и закрыл глаза. Хотелось просто прикоснуться к нему, просто прикоснуться… Дверь противно скрипнула, но он даже не шевельнулся. Пусть лучше думают, что спит — все проще чем объяснять этим прекраснодушным, отчего он так тосклив и зол на язык. Вздох, шаги. Перина просела под чьим-то весом, и Илай, не открывая глаз, мог сказать, кто это. Не по силе даже — по запаху, по пьянящему аромату весны и кожи, сладости и металла. Иногда он ненавидел Анастаса за этот запах, иногда любил. Но всегда — хотел. На плечо легла горячая ладонь, он подался ближе, крепко зажмурившись, поднялся на локтях, притираясь к чужому боку. Дыхание мороза ощущалось даже так несмотря на то, что плащ Анастас оставил в сенях. Илай сел, прижимаясь к чужому телу, уткнулся носом в ворот рубахи. — Там кошмар, — хрипло прошептал маг, рассеянно и неуверенно скользя ладонью по спине, а Илаю хотелось мурлыкать, что бродячему коту, подаваться следом за рукой, выгибать спину. — Там зима, — пробормотал он в ответ, уже находя наощупь чужие губы. Будь, что будет. Мирэ свидетель, если сейчас он поцелует и уйдет — Илай уйдет тоже. Только уже навсегда, потому что невозможно так, невозможно сходить с ума, невозможно бесконечно долго ожидать чужого решения, чужой смелости, чужих прикосновений. Но поцелуй не заканчивался, он длился и длился, и Анастас целовал его в ответ, а он стонал хрипло прямо в приоткрытые губы, не то лаская их языком, не то облизывая собственные, пересыхающие от волнения, от этого накрывающего желания, больше похожего на жажду. Он пил его и не мог напиться, сила разливалась вокруг темным озером, сила захлопнула дверь, приглушила свет. Илай с трудом оторвался от чужих губ и рухнул на перину, тяжело дыша и пытаясь ухватиться пальцами за плечо, потянуть к себе, на себя. — Илай… — Стас наклонился сам, и Илай зарычал и рванулся вперед, снова впиваясь в вишневые от поцелуев губы. Наверное, это было неправильно, наверное, не такой должна быть их первая ночь, но так давно сдерживаемое желание накрыло, поглотило, овладело им — и он мог только подчиниться темной жажде, отчаянной страсти. Анастас толкнул его на кровать — он свалился послушной куклой, смеясь и выгибаясь. Пальцы сами нащупали завязки рубахи, Илай потянул, но чужая рука перехватила, остановила. — Илай, мы не можем… Воздуха не хватало, он мог только часто облизывать губы и хрипло, сорвано смеяться между вдохами, мог только перехватить его руку и потянуть к себе, переплетая пальцы и снова прижимаясь к чужому рту. И, слава Богам, Анастас поцеловал его в ответ, слава Богам, не отталкивал больше, потому что Илай не хотел думать, не хотел останавливаться, не мог остановиться — он просто хотел чувствовать, его, себя, его собой, тепло и жар, кожа к коже. Рубашку он стянул через голову, прижался к Стасу и застонал — грубая ткань царапнула голую кожу, прошлась прямо по обостренным до предела нервам. Илай всхлипнул, вцепился в чужие плечи, прижался губами к шее. Солоноватый привкус сводил с ума, он целовал, лизал, прикусывал до тех пор, пока не застонал уже Анастас, пока ткань не исчезла, и он не задохнулся от безумного, острого ощущения обнаженного тела рядом, вплотную, именно так, как хотелось, как мечталось, как он видел в самых сладких снах. Стас прижал его крепче, руки прошлись по спине и замерли на поясе. Он выгнулся, вжимаясь теснее, так тесно, как только мог, снова впился в губы, шепча что-то невнятное, непереводимое, невесть на каком языке. Хотелось ближе, еще ближе, хотелось… Илай усмехнулся, блаженно улыбаясь, и протиснул руку между их телами, нащупывая чужой пах, чужое возбуждение, твердое и горячее, до безумия желанное. Мир содрогнулся перед глазами: кажется, он рычал и кусался, кажется, тонко и высоко, почти по-девичьи стонал, прогибаясь под чужими прикосновениями, а потом прикосновения исчезли, только в плечо уперлась большая ладонь. Подернутые дымкой желания глаза напротив — когда он открыл свои — оказались отвратительно серьезны. — Ты шутишь, — хрипло пробормотал Илай, глотая все вертящиеся на языке проклятия на языках, которых Стас бы все равно не понял. — Почему? — Лара устал и… — Я не Лара, — голос взлетел почти до крика и сорвался в шепот. — Ты не Лара. Почему? — Илай, это не… — Стас облизал губы, рассеянно погладил по груди, как раньше, невозможно давно, делал, когда они оказывались в постели, разморенные после утех. — Послушай, давай просто… — Если ты не хочешь, — зло прошипел Илай сквозь зубы, — так и скажи уже! С кровати он поднялся рывком, в два шага дошел до стола, плеснул дрянного вина в кособокий деревянный кубок. На глаза, будто назло попался вытащенный из седельных сумок вместе со всем прочим да так и валяющийся на столе флакон жидкой страсти. Хотел пошутить ведь когда-то. Над собой пошутил, видно, себя же и проклял. — Я хочу, — послышалось сзади. — Просто не сейчас, не сегодня, не завтра, никогда, — Илай приложился к кубку, облизал губы, глотнул снова. Вино не брало, сила плескалась слишком близко к поверхности, чтобы он мог сейчас напиться, почти сочилась сквозь кожу. — Хватит. Уходи. Шаги и впрямь послышались, вот только не удаляющиеся, а минутой спустя Илай оказался в кольце рук, и к спине прижалось горячее тело. Он упрямо тряхнул головой, попытался вывернуться (так себе попытался, без излишнего старания), но Анастас не отпустил, вжался лицом в основание шеи, прикоснулся губами едва ощутимо, жарко выдохнул, так, что пробрала дрожь. Илай зажмурился, взывая к остаткам собственного разума, но остатки те отзываться отказывались, предпочитая молчать. — Я хочу, — повторил Анастас, горячечно шепча прямо в шею, и Илай чувствовал каждое слово, каждое движение губ всем телом. — Как мне сделать так, чтоб ты поверил? Тьма толкнула его под руку и сорвала с языка? Или похоть? Или воспоминания юного принца? — Выпьешь со мной? — зелье в чашу он опрокидывал зримо медленно, так, чтобы Стас не мог не заметить, не мог проглядеть. — Разделим чашу? Стас прижал к шее очередной поцелуй, усмехнулся, лизнул, по спине побежали мурашки. — Только ли чашу? — он поцеловал снова, и кожу снова обожгло. Может, лишь обостренные до предела чувства шалили, а может, маг пользовал Свет и пришел к нему переполненный чуждой силой. Илай бы драку устроил, если так. В иных обстоятельствах. Не драться он хотел, нет. Не сейчас. — Чашу и ложе, — ответил Илай, разворачиваясь в его руках, вызывающе почти заглядывая в глаза и не думая, старательно не думая о том, что сказал. Это не храм, не алтарь, не место силы даже, и он не предложил кровь. Это не считается. Он одним глотком осушил полкубка, в горле защекотало, в животе осело пульсирующим теплом. — Пей или уходи. Стас забрал кубок из его рук и допил до дна, и в глазах его Илай видел тот же, отраженный, вызов. Человечек. Совсем юнец. Что он творит? Первое прикосновение губ, осторожное, почти нежное, превратилось в жаркий поцелуй почти сразу же, потому что тепло в животе из едва ощутимой искры разгоралось костром, неукротимым пламенем, что Илай и не желал укрощать. В одиночестве жидкая страсть дарила лишь боль и ничего кроме боли, но разделенная — обращалась чистым блаженством. Илай растворялся в поцелуях и ласках, казалось, мир плыл и горел тоже, и он уверен уже был, что Стас колдовал до, но искры Света, колющие губы, лишь добавляли остроты. Как они добрались до кровати, совершенно не отложилось в памяти. В один миг Стас притиснул его к столу, покрывая жадными поцелуями-укусами шею, а в другой уже лежал на грубых простынях, а Илай нависал сверху, стягивая с себя остатки — когда он избавился от остального? — одежды. Стас снова прижался губами к губам, перед глазами потемнело или побелело, а в голове воцарилась желанная пустота. Когда зелье отступило в следующий раз, Илай ощутил в себе чужие пальцы и застонал, не сдерживаясь, от этого ощущения. Наверное, если бы не дурман в голове, показалось бы неестественным и неприятным, но дурман был, пламя жидкой страсти растекалось по венам, и он стонал, дышал в ритме этих толчков, подавался навстречу и прижимался раскрытым ртом к чужому плечу, оставляя влажные следы. Хотелось видеть лицо Стаса, поймать каждый взгляд, каждую улыбку, но он не мог заставить себя открыть глаза, и вместо этого сосредотачивался на прикосновениях. Слишком — вспоминалось — неумелых, но осторожных, почти нежных, несмотря на горячку подстегнутого зельем безумия. Илай почти начал уже умолять о большем, когда пальцы вдруг исчезли, Илай почти начал уже бормотать что-то бессмысленное и жалобное, пытаться дотянуться вслепую до чужих губ, когда ладони — одна скользкая от масла — легли на его бедра, удерживая. Что-то вертелось в голове, что-то важное, значимое, что-то, что могло все изменить, но жидкая страсть туманила разум, и это было не как в прошлый раз — какой? — и он был открыт, был готов, и он, проклятье, он жаждал этого, разве нет? Разве нет? Наверное, самый правильный момент выбрал Стас, чтобы в него толкнуться, потому что мысли выбило из головы мимолетной вспышкой боли, ощущением непривычной наполненности, ожогом, перерастающим в растекающийся по спине сладкий жар. Илай выдохнул прерывисто — и бросил думать. Растворился в бесконечном, сбитом, что их разделенное дыхание, движении, зажмурился крепче, цепляясь за чужие плечи и напоминая себе, что надо дышать, прежде чем вспомнить, что дышать — совершенно необязательно. Сила пульсировала внутри в такт толчкам, жадно впитывала в себя льющееся нескончаемым потоком вожделение и то, что было под ним, что-то еще более темное, еще более первобытное. Оно нарастало и нарастало, неспособное, казалось, достичь высшей точки, и Илай стонал, Илай метался на простынях, сжимался вокруг Стаса, пытаясь почувствовать больше, и падал бескостной куклой обратно, ощущая лишь пустоту и Тьму. В какой-то момент мигнули и погасли свечи, он не запомнил в какой, просто Тьма удовлетворенно содрогнулась и воцарилась вокруг всеобъемлющей хозяйкой и госпожой, и Илай был рад этому, искренне рад, зная, как заливает серебро сейчас его глаза, зная, как заостряются черты и бегут по волосам блики, словно припорошены они инеем. Никогда, никогда Анастас не спутал бы своего любовника, своего возлюбленного с человеком, если видел бы это, но — не видел. Илай улыбнулся этой Тьме и прижался в очередном поцелуе к таким сладким и таким горячим губам, благодаря Богов за долгие зимние ночи, отдавая себя во власть зелья, которое — теперь он знал — мог выжечь из своей крови, из себя самого без остатка, но не выжигал, потому что отчаянно, совершенно отчаянно хотел, чтобы его любили. И Стас любил. Любил как мог, неумело, но старательно, а оттого еще более приятно. Любил так, что перехватывало дыхание, а тело пробирало дрожью. Любил так, что Илай почти переставал думать о Саир, о Тали, о… Оказалось, он понятия не имел, как это — быть любимым. Оказалось, не представлял, что такое — чувствовать себя беспомощным и распятым в клетке чужих рук, пока дыхание сбивается, а два тела соединяются воедино. Оказалось, не думал, что это будет так — настолько близко, настолько интимно, настолько разделено на двоих: Стас внутри него и рядом, влажные от пота, перемешавшиеся пряди, липнущие к лицу, то, как он проникал глубже и глубже, задевая внутри что-то, отчего перед глазами зажигались звезды. Илай стонал, крепче прижимая Стаса к себе, вжимая его в себя, Илай толкался навстречу, шире разводя ноги, выгибаясь, чтобы получилось еще ближе, еще глубже и ровно вот так, как хотелось. Сознание мутилось от наслаждения. Он грубо почти притянул Стаса в поцелуй, ухватившись за затылок, застонал, услышав резкий вдох, почувствовав, как тот содрогается всем телом. Искры Света все еще кололи, все еще обжигали, но это был огонь, в котором Илай жаждал сгореть. Он пальцами проследил перекатывающиеся под влажной от пота кожей мышцы, прижался губами к шее, провел языком, собирая сладко-соленый вкус, прикусил. Стас вскрикнул, и в глубине удовлетворенно запело что-то злое. Илай застонал громче, не сдерживаясь, удостоверяясь почти, что их услышат, резче двинулся, ощущая нарастающую в животе пульсацию удовольствия, оживающее вновь в крови зелье. В паху сладко тянуло, Тьма урчала, толкала к самому краю, порождая в горле крик, сводя с ума, разбирая на части и склеивая их заново, беспорядочно, неверно, не так, как было. Стас замер на нем и в нем, содрогаясь, Илай облизал губы и хрипло рассмеялся, ногтями провел по его спине. — Еще, — потребовал он хрипло, прикусил ухо, лизнул. — Не останавливайся. Глаза напротив затопило чернотой, в которой Илай видел то самое, порожденное жидкой страстью пламя. Смог бы человеческий маг остановиться сейчас, если бы он попросил? Сможет ли вовсе пережить эту ночь? Стас перекатился, затаскивая на себя, усаживая, подталкивая руки выше, чтоб Илай держался за шею, и мысли выбило из головы, остался только образ: Лаур на коленях Гая, стонущий, изгибающийся. Лаур на коленях Гая и горящие, почти золотые в свете свечей глаза над его плечом, глаза, что видели его насквозь… Илай глухо застонал, закрыл глаза, вслепую находя чужие губы и целуя, влажно, неряшливо, отрывисто. Стас держал за бедра — совсем как Гай тогда — помогал двигаться, подниматься и опускаться, пока его член… Крик все-таки вырвался, хриплый, отчаянный, сорванный. Илай хватал ртом воздух, но не мог вдохнуть, а кажущиеся высеченными из стали руки двигали им, как куклой, и каждый толчок расходился по телу новыми волнами дрожи, новыми волнами наслаждения, выплескивался толикой жара между их животами. Возможно, он плакал. Возможно, он повторял и повторял что-то, но не мог вспомнить — что, не осознавал даже. Возможно, в какой-то момент Стас бросил его на кровать лицом в подушку и любил — имел — глубоко и жестко, а он мог лишь беспомощно стонать, неспособный даже двигаться. Возможно, он кричал еще. Возможно, Свет сжег его дотла. Возможно, Тьма — опять и снова — его возродила. Слава Богам (и зиме), когда он, изможденный, оказался на пропитанных потом, маслом и семенем простынях, приходя в себя, тяжело дыша и дрожа от отголосков былого наслаждения, небо еще даже не посветлело. Темнота скрадывала, укрывала, позволяла бессильно моргать, невидяще глядя в пустоту. — Это было… — прохрипел Илай и замолчал, так и не подобрав слов. — Ты хотел, — выдохнул Стас куда-то в плечо и мягко провел по ребрам кончиками пальцем, вызывая новую волну мурашек и чувственной дрожи. — Разве нет? Напоминало о чем-то. О чем? — Я хотел, — новое прикосновение и расходящееся от него тепло, обещание пожара, обещание безумия, обещание наслаждения. — Как мне теперь перестать хотеть? — Зачем? — слишком быстро и как-то бездумно откликнулся Стас, а потом Илай ощутил быстрый поцелуй в плечо, влажное касание губ и языка на шее. — Хочешь еще? В темноте его волосы казались темными. В темноте его глаза затягивала Тьма. — Да, — Илай закрыл глаза, отдаваясь пламени жидкой страсти снова, отдавая всего себя без остатка и без сожалений. — Да. Он хотел, чтобы его любили. И Стас — любил.