Баллада о борьбе

Замысел был хорош и благороден, Лара признавал это всячески, не одобряя даже сего замысла воплощения. Впрочем (это Лара признавал тоже), едва ли бы он одобрил хоть одну идею, предполагавшую нахождение с Илаем и Анастасом в непосредственной близости, потому что от одного их вида начинали гореть щеки, горло перехватывало, а из головы выбивало все разумные мысли напрочь, сметало смущением и (невозможно было отрицать) завистью. Не их отношениям завидовал Лара Линн, конечно же, чему уж тут завидовать? Двое мужчин, союз бесплодный и противный Богам и людям. И не их близости, нет. Ну, то есть не факту этой близости, но факту ее наличия. Меж ними — пусть и столь ущербно — существовало то, о чем сам Лара мог лишь мечтать. И мечтал, пусть даже мечты эти вслух не признавал и не озвучивал. Ладно, ни к чему. Мечтания его к происходящему совершенно никакого касательства не имели и оставались хорошо скрытыми до поры (как он надеялся — навечно), и не одобрял Лара само действо, а не участие в нем двух возлюбленных, нечаянными и непрошенными свидетелями чьей страсти они с Гаем стали. Потому что крайне завлекательно и благородно звучало: отследить ту тварь, что тянула из людей силы и вызывала болезнь, подобную проклятию, — но лишь звучало. На деле сия идея означала: уйти из теплого дома в стужу без конечной точки назначения, ведомыми лишь подозрениями да чутьем Илая, что могло, конечно же, и обмануть. В спорной природе сего чутья на второй день бесцельного блуждания по лесам Лара практически уверился и не озвучивал свои подозрения лишь из уважения и искренней любви к спутникам. Но, по правде говоря, с каждым часом держать эти мысли при себе становилось все сложнее. Холод, уже однозначно зимний (и по ощущениям, и по календарю), не помогал со сдержанностью. Лара отчаянно мерз, пытался согреться всеми известными способами, но ветра пробирали до костей, и ничего — ничего совершенно — не помогало. Из носа бесконечно текло, дрожь стала постоянной спутницей. Казалось, эта самая дрожь передавалась даже мышастой кобылке, а может, та мерзла тоже. В иных обстоятельствах Лара утешился бы благородством замысла, но время шло, ни следа таинственной твари не находилось, а спутники его и друзья не обращали на эти прискорбные факты ни малейшего внимания. — Ни следа! — крикнул Гай из очередного овражка, что следовало проверить, и они проверяли, раскапывая снег, растапливая его арканами. — Ты уверен, что направление верное? — спросил он, поднявшись к ним, отряхивая плащ. — Нити тянулись в эту сторону, — Илай пожал плечами, словно ему было все равно. Словно не было ни зимы, ни мороза, и ночевать предстояло в тепле протопленной избы, а не в лесу, под наскоро натянутым навесом. Лара от этого равнодушия едва не задохнулся. — До Вешны еще изрядно, — Гай потер шею и поежился. От холода, наверное. — Иных крупных поселений, кроме того, что мы покинули, я тут не припомню. Застава, разве что, но она дальше через лес. — Светлые? Гай хохотнул и отвесил Илаю легкий подзатыльник: — Орден, мой непочтительный брат. С распростертыми объятьями нас там не встретят. — Или встретят, но по иной причине, — Стас усмехнулся и помог Илаю взобраться в седло, будто тому вообще нужна была помощь. — Хотя если болезнь дошла и до них… — Если не дошла, эта тварь на диво избирательна, — Илай дождался, пока все окажутся верхом, и тронул поводья. — Хотя если предположить, что она передвигается… — Если предположить, что она существует, — пробурчал Лара себе под нос, надеясь остаться неуслышанным, но Илай, разумеется, услышал и засмеялся в голос. Вдалеке хрипло каркнула потревоженная птица. — Какое недоверие, Ларрэ! — восторг и веселье в голосе порождали лишь злость и обиду. — Я, право, польщен. Следовало отринуть эти чувства и призвать в душу спокойствие, но Лара не мог, просто не мог. Аркан, атакующий и простенький, Илай такой сметет не раздумывая, родился на кончиках пальцев словно бы сам собой, полетел в сторону темного, но затух на полдороге. Лара рефлекторно натянул поводья и замер с открытым ртом. Не было на Илае полога. Не было. Илай остановил коня тоже, как и Гай со Стасом, переставшие смеяться и настороженно оглядывающиеся. — Это не ты, — прошептал Лара, совершенно не уверенный в своем утверждении, но неспособный промолчать. — Это не я, — подтвердил Илай и облизал губы, прикусил нижнюю. — Следовательно, мы пришли. — Не хочу тебя расстраивать, — Анастас повел рукой в воздухе, как бы обозначая все вокруг, — но здесь никого нет. — Не хочу тебя расстраивать, — передразнил Илай, издевательски растягивая слова, — но то, что ты чего-то не видишь… — Не означает, что этого не существует. Седьмой закон управления силой. А теперь заткнитесь, — Гай медленно потянул из ножен меч, Илай фыркнул, но продолжать не стал, только вокруг правой ладони плавали и вращались с пяток элементарных знаков. Ничего сложного на самом деле. Не каскад арканов же, Лара тоже так мог, но почему-то все равно впечатляло. Знаки не срывались с пальцев, не собирались в аркан. Гай тоже не нападал, но жестом приказал спешиться прочим и соскочил с коня сам, хлопнул жеребца по шее даже, понукая отойти и не мешаться. Прекрасная, конечно, идея, отправлять коней прочь, возможно, в пасть той самой неведомой твари. Лара поджал губы, но смолчал, озираясь. — Брось еще что-нибудь, — потребовал Илай, не глядя даже на него. Тут уж Лара не выдержал: — Сам бросай, — огрызнулся он и спрятал руки в рукава для верности и тепла. — А если оно сбежит от Тьмы? — А серой силой Боги не велят? — А вдруг его только Свет приманивает? — А… — Заткнитесь! — прорычал Гай, и Лара будто очнулся, осознавая происходящее. Одновременно с этим произошло ровно две вещи, что, как подумалось, не забудутся никогда: во-первых, с ладони Стаса воспарило плетение светлого щита, а во-вторых… во-вторых, снег поодаль воспарил тоже. Воспарил — и казалось, завис на невозможно долгий миг в воздухе плотной белой пеленой, за которой угадывался чей-то силуэт. Нечеловеческий силуэт. Потом снег осел, но — там совершенно никого не было. Лара завертел головой, попятился. Никого, ничего, нигде. Илай знакомо потянул из пустоты — из Тьмы — меч, который в этот раз отчего-то воплощался дольше обычного. Темный нахмурился, повел рукой, творя щит, прищурившись глядя на формирующиеся остовы арканов. — Чувствуешь? — спросил он, переведя взгляд на Гая, и тот коротко кивнул, описал лезвием круг в воздухе. — Может, марево — и пусть обожрется? — непонятно предложил, но Гай только головой покачал и дернул уголком губ. — Что, брат, думаешь мне не достанет сил? — Думаю, ты торопишься. — Да, да, — Илай фыркнул и пошел вперед с мечом в одной руке и вихрящимися над второй кольцами каскадов. — Где эта дрянь? — Ушла? — Стас тоже потянул из ножен меч, оборачиваясь в третью сторону, спиной к Ларе. Почти обидно стало, что сам он в бою так плох, но, позволят Боги, хоть щитами поможет да исцелением после. Хотя пока — и боя-то не было, потому что виденный сквозь снег абрис оставался лишь миражом, игрой сознания и не торопился показываться въяве. Может, правда показалось? — Если не уподобляться сказочникам, брат, на кого из тварей похоже? — лица Илая Лара не видел, но в голосе слышалась досада, слышалась густая насмешка. Над кем только? Над собой? — Я, право, не могу припомнить невидимок, что жрут силу и несут болезни, схожие с проклятием. — Ларва? — предположил Стас, вспомнив, видно, ту деревню, где Лара до дна выкладывался, а сделать ничего не мог, пока чудище не уничтожили, но ни Илай, ни Гай не ответили, словно бы и не слышали. — Оно не невидимое, — ответил Гай, будто предположение Стаса и внимания не заслуживало. — И позволь мне не озвучивать. — Что, и впрямь тварь из легенд? — Илай хохотнул, перепрыгнул неглубокий овражек, замер на обледеневшем камне на другой стороне, балансируя на одной ноге, повернул голову, и Лара увидел сияющую улыбку на раскрасневшемся от мороза (или от восторга) лице. — Олень о девяти кровавых рогах, что несет мор и смерть? — Илэ! — Нет, не угадал? — Илай засмеялся снова, перепрыгнул на другой камень. Овражек, как вдруг подумалось, наверное, был ручейком. Наверное, хорошо тут было весной и летом, красиво. — Оно живое? — Если я прав, оно сотворенное, — Гай обернулся тоже, и Ларе достался горестный вздох, а Илаю мрачный взгляд. — Вернись сюда. — Да брось! — слова смешались с порывом ветра, шелестом потревоженных ветвей, утонули в крошеве снега, что ударило Илая в лицо, и тот покачнулся, чтобы легко выпрямиться и поднять над правой ладонью сложную вязь незнакомой Ларе печати. — После Охоты, найдутся ли среди немертвых и неживых те, кто нам воистину страшен, брат? — Ты удивишься, — откликнулся Гай, не оборачиваясь. Думалось, Илай опять засмеется, но тот молчал. Лара разворачивался к нему с тревожным, сосущим чувством в груди, ожидая увидеть, что угодно, даже безжизненно распростертое на камнях тело, но Илай стоял как стоял, глядел только на собственную руку, печать над которой мерцала и расплывалась. — Это… — начал Лара, но вдруг ударило в спину потоком неоформленной силы, сбило с ног, потащило вперед. — Лара, сзади! — крикнул Анастас одновременно с этим, а потом по тому месту, где Лара только что стоял, ударила разрушительная цепь арканов Гая. Лара поднялся на колени, моргая, пока оседал снег, рассеивалась остаточная дымка заклятий. Дыра в земле и тело твари — вот что должно было там оказаться. Дыра в земле и тело твари — не существо, не схожее с человеком даже, напоминающее ублюдочный плод любви льва и крокодила, укрупненный и улучшенный, зло потряхивающее головой и словно бы даже не затронутое убийственной, обрушенной на него магией. Лара попытался накинуть на себя щиты, но те недостроились, поглощенные неведомо чем, растворились без остатка. Сила утекала, теперь он чувствовал это, понимал, о чем говорил Илай, отчего хмурился Гай. Правда, о подобных тварях Лара Линн даже в легендах не слышал. Но про оленя о девяти рогах он, например, не слышал тоже, хоть и прочел более чем довольно книг. Сколько еще сказаний осталось неохвачено и неизведано, а главное, в каком их них речь шла — об этом? Задумавшись, он едва успел отскочить, когда неведомая тварь метнулась вперед. Потянулся было к отжалованному Илаем мечу, но отдернул руку, сознавая собственную бесполезность в бою. Когти твари чиркнули опасно близко, Лара попятился, а после развернулся и побежал к деревьям, пока Стас не без труда отбивал быстрые, предназначенные Ларе удары. Сзади полыхнуло силой, мороз словно удвоился, резко и чисто пахнуло озоном, но когда Лара обернулся, спиной прижимаясь к шершавому, обледенелому стволу, ни на земле, ни на твари не виднелось следов темных арканов. Только зло скалился Илай, уклоняясь и отпрыгивая, уворачиваясь от длинных когтей, подставляя клинок в тянущуюся к нему пасть. — А она быстрая, — выдохнул он, отпрыгивая снова, позволяя Гаю принять последний удар на себя. Гай бросил на него короткий взгляд, Лара хотел бы знать, что было в его глазах, но не видел, не с такого расстояния. Илай, впрочем, ни комментировать, ни смеяться не стал, резко дернул плечом, словно разминая затекшие мышцы, поднял над ладонью плетение щита. — Убери, — Гай отскочил, ударил резко и быстро по вытянувшейся в его сторону лапе, но лезвие лишь оцарапало грубую шкуру, не прорезав. — Без магии. — Ты обезумел? — Илай неуловимым движением подхватил с земли ножны анастасова меча, блокировал ими тянущиеся к животу когти твари. Ножны разлетелись на куски, темный едва успел отдернуть руку. Мгновение. Еще бы мгновение и… Илай отскочил назад, меч в его руках казался живым, казался всезнающим созданием, что предугадывало каждый удар твари, блокировало и спускало по лезвию, пока хозяин, часто и тяжело дыша, пытался сохранить собственную жизнь. — Свежеватель, — выдохнул Гай, вклиниваясь в схватку, пока Стас пытался, пусть и безуспешно, уклоняясь от хвоста, поразить тварь в кажущуюся беззащитной спину. — Древняя, — удар, выдох, — рукотворная, — удар, удар, уворот, — скотина. Когти тянулись к Гаю, неотвратимо, слишком быстро — и невозможно медленно — и он не успевал, никак не успевал увернуться. Лара услышал рычание. Не твари — темного. Увидел безумные глаза, что будто бы звездой на миг вспыхнули, а после — черное лезвие, что словно нож сквозь масло, перерубило лапу. Кровь из обрубка не текла. Тварь взвизгнула, метнулась назад — Стас едва смог отпрыгнуть с ее пути — но не убежала, оглядела лишь их троих маленькими, глубоко посаженными глазами, повела носом. На обрубке, на том, что мигом назад было обрубком, словно бы формировалась новая лапа. — Невосприимчива к магии, жрет ее, тянет из людей и мира, ей же исцеляется и усиливается, — Гай утер лоб тыльной стороной ладони, знаком призывая Стаса отойти. — Отпилить башку, вырезать сердце, сжечь останки немагическим пламенем. — Уже встречал? — не без интереса спросил Илай, не отводя глаз от готовящейся к новому броску твари. — Предполагается, что они давно уничтожены, — ответил Гай вместо простого «нет». — Ну, давай попробуем донести до нее эту дивную мысль, брат, — Илай быстро повернул к Гаю голову, сверкнул улыбкой, а потом пошел вбок, медленно, крадучись, снова глядя на тварь и только на нее. Шел он, а сердце замирало — у Лары. Бился он, а вскрикивал и сжимал кулаки, прижимал ко рту ладонь и едва ли не плакал — тоже Лара. Тело покалывало, пульс частил и заходился в бешеном ритме, и Лара не видел ни деревьев, ни поляны, ни ручья-овражка, только трех своих друзей и спутников, только их спокойные, кажущиеся почти медленными движения — и тварь против них, тварь, что металась, словно в танце, нападая и отступая, следя за ними и используя каждую, даже эфемерную возможность избавиться от своих противников. Они не уступали и не отступали, но иногда — и Лара Линн хотел от этого плакать — казалось, что бой этот обречен на провал, обречен на поражение. Они не смогут победить. Как они смогут? Когти мелькнули, ослепительно блеснув на миг, чтобы потухнуть, окрасившись багрянцем, Илай отшатнулся, попятился, хватаясь за живот правой рукой, упираясь в землю острием меча. От второго — и последнего, как подумалось, — удара его спас Стас, вклинившийся между, и те же, окрашенные кровью когти с мерзким лязгом прошлись по металлу клинка. Тварь отпрянула, плеснула по земле хвостом, чудом не задев Гая и окатив его мелким крошевом грязного снега. Илай выпрямился, встряхнул рукой, с которой мелко брызнуло темное, и Лара не хотел знать, что это, но одновременно хотел быть рядом, хотел помочь, исцелить, спасти. Не мог только. Ничего он сделать не мог. Если тренировки их в Черном лесу с орком-менестрелем казались замысловатой постановкой, ритуальными почти танцами, то теперь — все было совсем наоборот. Нет, они все еще танцевали, это Лара видел, все еще скользили по земле изящными почти, для самого Лары недостижимыми и вовсе, движениями, но сейчас чего-то не хватало будто. Чего-то объединяющего, складывающего их воедино, не позволяющего общему рисунку развалиться. Эта мысль пришла в голову, когда лапа новая у твари уже окончательно отросла, и уклоняющийся от оной лапы Илай едва не напоролся на меч Стаса, а тот — повезло просто — отпрянул не в сторону Гая, а в пустоту. Гай выругался, насел на тварь плотнее, жестче, но та, словно увидев слабину, все пыталась развернуться к нему спиной, лениво почти отмахиваясь хвостом, преследовала Илая и Стаса. Вот между ними, судя по всему, тварь выбрать не могла. А ей и не надо было. И вовсе не потому, что как единое целое работали его друзья и почти братья, скорее — потому что никак не могли они разойтись, постоянно ускользая от ударов твари в одну и ту же сторону, ругаясь друг на друга сквозь зубы и снова оказываясь рядом, чтоб опять выругаться и сделать еще одну попытку. Лара едва в кровь губы не искусал, пугаясь за них каждый миг, но не способный ничем помочь, ничего сделать. — Да вашу ж мать, — прорычал Гай, и Лара содрогнулся вместе со Стасом и Илаем. — Стас — направо. Илай, прекрати ему под ноги лезть, сколько можно? Слова прерывались выдохами, резкими и тяжелыми, лязгом клинка о когти, но Гай все равно договорил, а Стас с Илаем все-таки разошлись. Слава Светлым Богам, получилось! Порадоваться как следует Лара не успел. Тварь кинулась к Илаю — слишком быстро, невозможно быстро — занесла для удара огромную лапу, и Лара знал, что тот не успеет увернуться, не сможет ничего сделать. Лара зажмурился, но услышал звон и распахнул глаза широко-широко в тот же миг, чтобы увидеть, как Илай отпрыгивает, падает и отползает, а в руке его растворяется в воздухе рукоять черного меча с обломком лезвия, разбитого, видимо, ударом твари. Стас оказался достаточно близко, чтобы прикрыть его, безоружного, распростертого на земле, не иначе как чудом. К сожалению, чудо сие распространялось лишь на это. Потому что едва истаяла рукоять, Илай воздел руки, с которых слетело что-то в иной ситуации убийственное совершенно, но в этой — лишь исцелившее, Лара видел, тварь окончательно, подарившее ей новых сил. Илай произнес что-то одними губами, думалось, выругался. Гай выругался вслух и не стесняясь. — Илэ, меч! — крикнул он, хрипя от натуги, принимая на себя еще несколько ударов, но Илай, не встающий с земли даже, лишь зубы сжал, на эту землю глядя. — Илэ! — Не могу, — прошептал почти Илай и ударил по земле кулаком. — У Лары, — Стас спустил по мечу когти, отшагнул, ударил, и настал черед твари уворачиваться. — Возьми свой у Лары. Тварь, податливо отступавшая до того, будто поняла. Уклонилась от атак, метнулась в сторону, целясь явно в поднимающегося Илая. Ее перехватил Гай, Стас кинулся тоже, со спины, метя не в хвост, но над ним, не сколько стараясь ранить, сколько не давая уйти, не давая броситься к Илаю, что бежал к Ларе, а Лара — пусть и с опозданием — вдруг сообразил, что стоило пойти навстречу. — Стой, где стоишь! — заорал Илай, едва он двинулся с места, и Лара послушно замер, ожидая, чувствуя, как частит, словно пытаясь вырваться из груди, сердце. Меч из ножен он все ж вытянул, отдал подбежавшему Илаю рукоятью, стараясь не смотреть на подранную клочьями рубаху на груди и животе темного, липнущую к ранам, мокрую от крови рубаху. Тот взял, провернул в воздухе, скривившись, опустил острием к земле. — Спасибо. Ближе не подходи, — бросил напоследок и быстрее даже, чем шел к Ларе, ринулся обратно, почти на ходу врубаясь в схватку. Странно, но теперь стало как будто правильнее, ровнее. Словно начали они наконец хоть как-то, но предугадывать движения друг друга. Отчаянно хотелось помочь, но Лара все еще не мог. Оставалось лишь продолжать смотреть, и он смотрел. Смотрел, как Илай снова вступает в бой. Смотрел, как вторят ему Гай и Стас, как двигаются они, словно следуя рисунку неведомого танца, как взрезают воздух лезвия клинков. Смотрел, как тварь отвечает на их атаки своими, как плещет по воздуху и земле шипастый хвост, от которого почти невозможно увернуться, как невозможно увернуться от когтей ее и зубов. Смотрел, как снег под их сапогами становится все более и более красным от крови. В какой-то момент оба — и Илай, и Стас — отступили, и Лара пропустил этот момент в зачаровывающем течении тянущегося, будто теплый мед, боя. Гай стоял теперь против твари один, странно легко не попадаясь на обманные выпады и уходя от опасных ударов. Казалось, он сдерживался до того — и перестал сейчас. Казалось, десятки атак перетекали одна в другую, а Илай со Стасом стояли и смотрели тоже, и Лара не мог сказать, сколько это длилось, секунду или целую вечность, но в какой-то момент тварь бросилась вперед всем телом, а Гай отшагнул в сторону, вонзая клинок в открывшийся бок, а Стас перерубил вытянутую лапу. Тварь отпрыгнула, но над хвостом ударил меч Илая, и она ринулась обратно с диким ревом, завертелась, заметалась, ударяя во все стороны, но, казалось, почти не целясь. Все равно — попадая. Лара не видел, как когти вошли в плечо Гая, это произошло слишком быстро. Не видел, но чувствовал, оно вспыхнуло где-то в основании шеи, это ощущение, этот предвестник боли — чужой боли — знакомый до боли же и оглушающе отвратительный. — Нет, — выдохнул он, словно тварь бы его послушала, словно хоть кто-то его вообще слышал. Когти остались в плече, свисая, удерживая висящую на них отрубленную лапу. Вторую. Первая, втоптанная в снег, оказалась наполовину под сапогом Гая, Гая, который, не обращая на рану внимания, рубил тварь в грудь, рассекая толстую шкуру, пока Стас подсекал задние лапы по подколенным сухожилиям, пока Илай тяжелыми ударами с широким замахом силился отрубить ей голову. В крови — своей ли, чужой ли — были все трое, Лара Линн догадывался, но не видел: черные одежды скрадывали багрянец потеков, обнажая раны лишь в движении, лишь когда ткань расходилась, и страшно было даже смотреть, как они, вот такие, продолжали резать, колоть и рубить. Словно не чувствовали боли. Словно не были людьми. Будто доказывая ему обратное, Анастас вдруг пошатнулся и упал на одно колено, а Лара, ну, Лара сдерживал себя так долго и так упорно, Лара смотрел, Лара не двигался, Лара делал, как сказали, но тут — не выдержал. Потому что Стас пытался подняться. Пытался — и не мог. Потому что нога его, раненая, подкашивалась будто подрубленная, потому что — Лара не видел, но знал, знал с точностью — зубы сжались до скрипа, а на висках выступил наверняка уж пот от боли и напряжения. И Лара не выдержал. Плетение исцеляющего аркана сорвалось с пальцев почти инстинктивно, ярко-ярко блеснуло золотыми пламенем и растворилось в воздухе, не достигнув цели. Стаса не достигнув. Тварь же, напротив, встряхнулась, словно бы обретя второе дыхание. Лапы отрасли вмиг, Лара только моргнуть и успел, а Илай вот согнулся пополам, словно от боли, побледнел, посерел даже, цветом лица сравнявшись с грязным снегом, едва уклонившись от клыков извернувшейся к нему твари. От клыков уклонился, успел закрыть шею, отпрянуть, а от удара лобастой башки куда-то в скулу — нет. Илай отлетел, попятился, снова хватаясь за живот и бессмысленно почти, бесцельно размахивая мечом перед собой, как вслепую, как наугад. Тварь плеснула хвостом по земле, удовлетворенно, окатив все вокруг россыпью брызг снега, щедро сдобренного грязью и кровью. Лара зажмурился даже, хотя до него не долетело бы ни капли, накрепко зажмурился, распахнув глаза лишь на вскрик Стаса, резко распахнув, испуганно, чтобы увидеть рядом с ним не тварь — Боги, спасибо! — но Гая, что рывком вздернул его, все еще пытающегося подняться и бессильно соскальзывающего на землю, на ноги. Вздернул за ворот, что кутенка за шкирку, и оттолкнул, отшвырнул почти в сторону, в тот же миг отражая клинком прицельный удар когтистой лапы. — Без магии, сукины дети, — прорычал почти Гай, уходя в глухую совершенно оборону, почти не нападая, лишь чтобы удержать на себе внимание твари. — Без. Магии. Судя по тому, как отдернул Стас руку от пострадавшего бедра, не зря напомнил. Лара содрогнулся, представив возможные последствия еще одного заклинания, но недолго дрожал и недолго смотрел на Стаса, потому что Илай вернулся в бой снова, потому что кружил вокруг чудовищной твари, словно и ранен не был, словно был полон сил. Быстрые, слишком быстрые для человека с пропоротым животом, атаки сменяли прыжки и низкие стойки. Тварь металась, но, казалось, не успевала. Гай метался следом за тварью, но это Лара заметил не сразу, только после хриплого: — Какого хрена ты творишь, Илэ! Илай замер на миг, отшагнул от когтистой лапы почти изящно, но едва увернулся от следующего удара, ускоряясь снова, но как-то… натужнее, что ли? — Добей ее уже, — прохрипел он в ответ, неловко поводя плечом свободной руки, а клинком оставляя твари совершенно неощутимую для оной твари царапину. Для твари неощутимую, а вот Илая сила собственного удара заставила снова замереть, прижав раскрытую ладонь к ребрам, благо, угрожал ему в этот момент лишь бьющий зло и быстро по земле хвост. Лара выдохнул сквозь зубы, напоминая себе, что не время забывать дышать, не время позволять страху поглотить мир. Разве схваток он раньше не видел? Разве не видел ран? Лара смотрел, почти принуждая себя иногда удерживать глаза открытыми, не отводить взгляд, даже когда становилось совсем страшно, даже когда когти твари чиркали в опасной близости от друзей, даже когда тварь попадала и оставляла на их телах все новые и новые порезы. Анастас смог подняться — Лара вот не верил, а он смог, — но едва ли помогал многим: раненая нога неизменно предавала и подгибалась, и Стас едва ли наносил несколько ударов, не позволяя чудищу двинуться в его, Лары, сторону, а после Илай с Гаем перехватывали ее на себя, отводя чуть в сторону. И все же, эта пляска стали, кажущаяся уже бесконечной, не вела ни к чему. Нет, не так. К поражению она вела, неизбежному и предначертанному, ибо они выдыхались, друзья его и братья выдыхались, обретая все новые раны, теряя все больше крови, а тварь словно бы и нет. Они обречены, это Лара Линн в какой-то момент понял со всей ясностью. Понял — и решился. Шагнул он к ним прежде даже, чем определился, что именно делать будет. Думал, исцелить Стаса и, может, Гая, коль хватит сил. Тварь и так почти неповрежденная, едва ли сможет она выпить многое из исцеляющих плетений, а шансов у них прибавится, коль хоть двое из троих перестанут хромать да сдерживать удары рефлекторно, из-за боли, коей эти замахи и удары отзывались. Думал, да. О другом не подумал. Что Стас его заметит. Тот метнулся наперерез, наперехват, ну, попытался метнуться, а Лара замер на полушаге, потому что результат это самоубийственной попытки осознал едва ли не раньше, чем сам Стас. Раненая нога характерно дернулась и подогнулась, отправляя тело, к которому все еще была прикреплена, в недолгий и бесславный полет-падение, окончившийся — сердце замерло и пропустило удар — в ногах твари, с мечом Илая, что прошел едва ли в волосе от трепещущей часто-часто жилки на горле. Лара ту жилку не видел, но отчего-то уверен был, что она трепетала, уверен был, что Стас распрощался уже с жизнью и распрощался не зря. Тварь споткнулась о тело мага, вырывая из того глухой болезненный стон, но споткнулась, замахала лапами в воздухе бесцельно, мотнула башкой и напоролась открывшейся шеей на клинок Гая, и — Лара вскрикнул — быть бы ей без головы, но Гай, будто испугавшись отдернул руку, не дорезал. Рубанул по лапам, опомнившись, отсекая одну, что приземлилась у самого лица Стаса, чиркнула когтем по лбу, и из пореза щедро полилась кровь. Вторую лишь зацепил, но снес следующим же ударом, а Илай — Лару передернуло — Илай схватил клинок двумя руками и — Боги пресветлые, Лара не хотел думать, насколько болезненно это было с его ранами — почти исступленно, орудуя им что топором, перерубал тяжелыми ударами толстую, покрытую с затылка прочными пластинами чешуи, шею и хребет. Гай отсек хвост, вонзил меч в брюхо твари и, держась за него и удерживая им тварь, оттащил Стаса в сторону, оттолкнул. После лезвие покинуло рану, из которой наконец-то потекло нечто черное, видно, заменявшее твари кровь. Оно же хлынуло из обрубков лап и хвоста, из дыры в горле. Последний удар, перерубивший твари позвоночник, нанес не Илай, но Гай. Башка рухнула на землю, покатилась. Илай пнул ее носком сапога, но та почти не двинулась с места, и он пнул снова, а меч — меч Илая, меч Лары, покрытый черной дрянью и зазубринами — вдруг упал на землю. Следом — и на него — на землю упал сам Илай. *** Грудь, живот, а в особенности ребра прошивало иглами боли, но Илай старательно не кривился и не позволял себе согнуться, лечь на лошадиную шею и закрыть глаза, хоть Ана и поворачивала голову, сочувственно косила глазом и тоненько ржала, словно бы предлагая. Но — нет, нельзя было. Нельзя. Ларрэ, следовало признать, сделал все, что мог, и что не мог — сделал тоже, да только этого было недостаточно, не после сотворенной твари из людских легенд, что оставила их израненными и истощенными, едва живыми. Илай после того боя чудом держался на ногах, хотя скорее не на ногах, а на упрямстве. Костер разводил Анастас, по старинке выбивая из камней искры, ибо огнива и трута в седельных сумках ни у кого не нашлось. Маги, мать их. Познавшие высокое искусство и равные Богам. Илаю остро хотелось притащить наставника вот прям туда (и желательно за ухо) и потыкать высокомерной рожей в еще подергивающиеся и пытающиеся регенерировать останки твари. Потыкать, а после послушать, что мастер Льон нынче имеет сказать о высоком искусстве в частности и силе в целом. Останавливали недоступность Льона вместе с родным миром и тот прискорбный факт, что наставник вернее всего холодно заломил бы бровь, а после на пальцах разъяснил, что именно они сделали не так. Все равно хотелось. Они грелись и перевязывались с грехом пополам у тлеющей, обгорающей туши, пропитываясь запахами паленой плоти, крови и дерьма. Ларрэ исцелил кого смог и как смог, но в серой грани полу-эльда оставался не силен, а Светом Илая тогда можно было разве что добить. Не вылечить уж точно. Так и вышло, что Ларрэ едва зарастил раны, сам Илай на жалких остатках сил, недовыпитых тварью, навесил сверху стягивающий каркас и замотал подранной на бинты (и подранной до того) рубахой. Запасная, благо в сумках нашлась, и не одна. Там вообще нашлось неожиданно много тряпок, и все, что не пошло на бинты, они нацепили на себя, как пришлось, в тщетных попытках победить мороз. Пока выходило, все одно, наоборот. Мороз побеждал их. Метель была такая, что ни зги не видать. Мелкое крошево снега проникало и под плащ, и под рубаху, даже привычный к холоду Илай ежился и стучал зубами, что уж говорить о любящем тепло и лето Ларрэ. У того вообще нос и губы — единственное что виднелось из-под плаща и накинутого поверх покрывала — посинели и едва ли не покрылись тонкой корочкой льда. Справившись с желанием застонать или хотя бы сжать растревоженные и не до конца зажившие раны руками, Илай обернулся к нему раз, другой, и крикнул Гаю останавливаться. Тот резко дернул поводья, поднимая коня в свечку, жеребец заржал, замер отфыркиваясь и дрожа, тоже дрожа, как и все они, как и все живое. — Что такое? — намотанная вместо шарфа рубаха приглушала голос, добавляя ему хрипотцы и глубины. — Давай привал, брат. — Илэ, мы замерзнем здесь. Звучало на диво разумно, но. Но. — Он — уже, — сдержав болезненную гримасу, указал Илай на мелко трясущегося Ларрэ, и Гай нахмурился, но кивнул. Отсыревшие, кое-как откопанные из снега палки занимались долго, никакая сила в том помочь не могла. Они извели столько, что хватило бы уничтожить небольшой город, довольно лишь полярность сменить. Но Тьмой при Ларрэ — таком вот Ларрэ — определенно было нельзя, а серая хмарь, не черная и не белая, жрала резерв, как не в себя. Когда, вконец обессиленный, Илай свалился в снег, костер едва тлел, подтапливая сугробы, и угрожающе шипел от падающих в чуть теплящееся пламя снежинок. Чуть теплился и усаженный к огню поближе Ларрэ, состояние целителя уже откровенно пугало, хотя Анастас, например, выглядел лишь немногим лучше. И это Анастас, отделавшийся в том бою парой царапин. Глядя на него, Илай не хотел задумываться, как выглядел он сам. Наверное (определенно!), так, что в гроб краше кладут. — Когда я раньше слышал, что зима — время Тьмы, я, право, полагал, что речь о длинных ночах, — Гай вздохнул, опускаясь на снег рядом с ним. — Начинаю понимать, что не только. — Не только, — Илай улыбнулся, поворачивая к брату голову. — Надо показать тебя миру Льда. — Меня — миру? В голосе, в интонации слышался с трудом сдерживаемый смех, но перед глазами стояли звезды на черном небе, шпили замков и статуи, совершенные ледяные статуи, плачущие живыми слезами, и Илай не поддержал веселья: — Тебя, — он вздохнул. — Миру. Мир тебе можно будет показать, только если он будет не против. — Какой самостоятельный мир, — Гай потянул его ближе к себе, Илай закряхтел по-старчески, поднялся, кривясь от острых игл ожившей тут же боли, стянул с себя плащ и кинул его Анастасу, который кивнул благодарно и тут же завернулся в неожиданный дар вместе с чуть живым и стучащим зубами Ларрэ. Гай посмотрел на них задумчиво и продолжил, понизив голос. — Ты оттуда? Вот теперь стало смешно, по-настоящему. Сияние звезд, дикий ветер, снег и лед. Мир Льда, мир Смерти, царство ее и ее вотчина. Был бы он оттуда, устоял бы этот мир? Да, полно, есть ли хоть кто-то кроме Мирэ — величественной и прекрасной — кто может сказать, что он оттуда? — Нет, конечно, — шепотом же ответил он и засмеялся, усаживаясь еще ближе, но отказываясь от половины плаща. От воспоминаний пронизывающий холод будто бы стал слабее, ласковее. — Там нет жизни в простом ее понимании. Это мир Тьмы, мир ее иерархов, сотканный из ее силы. Там, откуда я, верят, что каждый дошедший до определенной ступени ученик должен пробовать шагнуть в тот мир вместе с наставником. И так пока Лед его не примет. — А если без наставника? — Есть риск стать статуей в чьем-то саду, — Илай фыркнул, поморщился от резкой вспышки боли, потер ребра, прогоняя мерзкую судорогу. — Там… я не знаю, как объяснить, брат. Это мир, он дарит тебе часть себя, если ты ему понравился, если он тебя принял. И на этой части лишь ты господин, она принадлежит тебе всецело и подчиняется твоей воле. Na’i’te, — он осекся и исправился, — иерархи Тьмы строят там замки, в которых прислуживают верные им духи и призраки, а вокруг их замков среди вечной зимы цветут сады, которые украшают статуи чистого льда, плачущие и истекающие живой кровью. Это враги иерархов и те, кто пришел в мир Тьмы и Льда без приглашения. — Красивая легенда, — Гай улыбнулся, смахивая налипшие снежинки с его волос, Илай лишь фыркнул снова. — Это не легенда. — Ты там был? — Да, — он прикрыл глаза. — Там очень красиво, ты не представляешь… Иной, изменившийся ветер ударил в лицо. Звезды стояли перед глазами, ослепительно яркие, невозможно прекрасные, а холод выстуживал не тело, но душу. Так хорошо, так… тепло? Илай распахнул глаза, чувствуя, как щекочет лицо и шею меховая опушка плаща, как оттягивает бедро перевязь меча, которого не было. И плаща не было, и Тьмы, густой, почти осязаемой Тьмы, от близости которой теперь так надрывно кашлял и стонал Ларрэ. Просто он вспомнил, а она пришла. Дыхание мороза стирало грани и границы, Илай улыбнулся, усыпляя бешено бьющийся в Ларрэ свет — небольшую, но упрямую искорку — и укрывая его от холода густой, чернильно-черной пеленой, мазнул Тьмой по волосам Анастаса, вздрогнувшего так, словно это прикосновение было реальным, и потянулся дальше, сквозь лес, еще дальше… — Темные, — вдруг невпопад бросил он, разворачиваясь к недоверчиво щупающему его воплотившийся плащ Гаю. — Там Темные. И Светлые. И кровь, много крови и боли. Поехали. — Илэ… — Любовь моя, он не перенесет дороги, — устало позвал Анастас с Ларрэ на руках. Илай только раздраженно отмахнулся, взлетая в седло: — Перенесет, поехали. — Илай… — Брат! — взволнованно и неодобрительно. — Я сказал — поехали! — жестко бросил он, душою уже будучи там, в деревне за лесом, и ударяя коня пятками. — Ну! Говоря откровенно, Илай не задумывался даже, что сделает, если они не послушаются, опьяненный переполняющей теперь силой, отсутствием привычной уже почти боли. От этого и не задумывался, а еще — потому что они слушались. Всегда. Всегда слушались, всегда подчинялись. Этот раз не стал исключением. Зов Алефу — княжичу, вампиру, еще одному названному брату — он бросал, уже подгоняя коня сквозь редкий лес и морщась от отголосков чужой боли, чужого страха, почти лежа на шее Аны, но не так, как хотелось до. Иначе. Так, как было можно и должно, потому что эта боль не принадлежала ему, не владела им. Разделенная, она порождала лишь холодное бешенство, побуждала действовать. Что бы ни происходило там — они умрут. Те, кто причинил темным боль, те, кто посмел пойти против их матери. Они умрут. Он сам, собственноручно, положит их сердца на алтарь одним бесконечно длинным рядом. Ветер бил в лицо, бешеная скачка длилась и длилась, Илай не чувствовал даже задевающих его, хлещущих ветвей, знал цель и стремился к ней, отчаянно, самозабвенно. Пригорок возник вдруг, он придержал коня, шагом выезжая из-за голых, покрытых белыми шапками деревьев, и оглядел деревню. Дома не пострадали, зияли лишь кое-где черными провалами выломанных окон, оградам досталось сильнее. Еще сильнее — людям. Он видел тела, смотрел и запоминал: изломанные, припорошенные снегом тонкие фигурки, в большинстве своем детские, реже — мужские и женские, изрубленные. У двоих пузырилась еще на губах кровь, но исцелять Илай не стал, швырнул чистой силой и довольно. Будет на то воля Мирэ — выживут. Спешившись, он пошел вперед, словно простой странник, случайно забредший в эту обитель смерти, но ветер не развевал его плаща, а снежинки таяли, не добираясь до окруженной ореолом дрожащего воздуха фигуры. Откровенно, Илай знал, что выглядит сейчас, как воплощение Тьмы и кошмара. Он и был этим воплощением. Сегодня? Всегда? Не время для философских вопросов. Он шагал по земле, по обломкам и обрывкам того, что некогда составляло жизни живущих здесь, прямо по телам. Наступил на чью-то руку, и снизу захрипело, застонало. Илай сделал шаг назад и помог ей подняться, юной еще совсем девушке в разодранном платье, окровавленной, с залитыми Тьмой глазами. — Их жизни твои, na’i, — негромко сказал он, и она кивнула, улыбаясь радостно и жестоко. — Их жизни — ваши, — добавил Илай, чертя на мареве окружающей его Тьмы полузабытый знак, некогда разученный с наставником. Ssa’i’enve. Вечная жизнь. Жизнь после смерти. Он шел вперед, а за ним, вокруг него, со всхлипами, скрежетом, влажными звуками и сухими щелчками восставали те, кого их убийцы почитали мертвыми. Восставали и шли следом, восставали и затягивали беззвучный, но такой нестерпимо громкий гимн Смерти, их матери и их госпоже. Он знал — Гай и Анастас идут за ним тоже. Костры сложили на пастбище. Несчетно там было орденских воинов и с десяток магов: три боевые тройки и еще один — командир, целитель, ученик? Впрочем, его принадлежность мало беспокоила Илая, улыбающегося и напевающего себе под нос священные и святые слова приношения Тьме. Сперва один обернулся на шум, потом прочие. Оскалились, ощерились, извлекли из ножен мечи. Илай мог понять их — они не знали ни кто он, ни кто идет за ним. Илай не мог их простить. С пальцев сорвалась простенькая темная птица, светлые рванулись вперед, на ходу творя щиты, стрелы, плетя боевые арканы посложнее, а он остановился, улыбаясь и пропуская вперед свое неживое воинство. Немертвые умирали, чтобы снова восстать, светлые арканы растворялись поглощенные его Тьмой и щитами Гая и Стаса. Последний, впрочем, бросил их и рванулся к кострам, отвязывать темных раньше, чем шальная стрела подожжет пусть и отсыревший хворост. Какая разница, их с Гаем было довольно. Момент, когда силы светлых иссякли, он почувствовал безошибочно и улыбнулся, подзывая к себе спасенную девушку. Та подошла, плавно и красиво, немного неуверенно улыбаясь ему в ответ. Илай погладил ее по волосам и повел рукой, вытягивая из Тьмы тонкое и короткое лезвие жертвенного кинжала. — Как твое имя, na’i? — Маи, господин, — она боялась, ее страх прокатывался сладостью по языку. Безумно боялась, но упрямо смотрела ему в глаза. Илай протянул ей кинжал рукоятью — она взяла. — Они твои, Маи. Их жизни — твои. Пойдем? О, как отчаянно они кричали, пока тонкие и нежные ручки, почти влюбленно оглаживая, взрезали их плоть, как кричали, глядя, как горят в темном пламени их сердца, одно за другим. Илай слушал их крики, как лучшую музыку, слушал и улыбался, и вместе с ним улыбалась Тьма.